Игорь Семенович Кон 
Мальчик – отец мужчины

Игорь Кон
Мальчик – отец мужчины

Посвящается всем настоящим,
бывшим и будущим мальчикам,
похожим и непохожим на автора.

К читательницам

Суть жизни не в том, чтобы поднять самую большую тяжесть, но в том, чтобы поднять самую большую из посильных тяжестей.
Лидия Гинзбург

Название этой книги – перевод знаменитой строки английского поэта‑романтика Уильяма Вордсворта «The child is father of the man» (1802). The child(ребенок) может быть как мальчиком, так и девочкой, a manобозначает не только мужчину, но и человека. Но стать «отцом» кого бы то ни было девочка не может, поэтому мой перевод абсолютно точен. Каков смысл этой метафоры и какие за ней скрываются проблемы?
В любом словаре мальчик определяется как ребенок мужского пола. Казалось бы, тут нет ни малейших неясностей. Но содержательно мальчика определяют преимущественно отрицательно: с одной стороны, он «недевочка», а с другой – «немужчина». И то и другое вроде бы ясно, но стоит нам перейти от отрицательных определений к положительным, как возникают вопросы.
Чем и насколько мальчик отличается от девочки?
Акушерке, которая первой определяет пол новорожденного, достаточно взглянуть на его половые органы. Но в действительности биологический пол и тем более его социальный эквивалент гендер {1} – сложные явления, их компоненты и признаки формируются в процессе индивидуального развития неодновременно и не всегда соответствуют друг другу. Пока речь идет о репродуктивном поведении, продолжении рода, мужское и женское начала взаимодополнительны и альтернативны – одно или другое, но в большинстве других свойств, отношений и сфер деятельности они относительны и даже проблематичны. О каких бы телесных (соматических), психических или поведенческих «мальчиковых» свойствах мы ни говорили, необходимо уточнить:
а) насколько велики и всеобщи предполагаемые различия, является ли данное свойство, способность или деятельность исключительной прерогативой мальчиков, или оно типично преимущественно (насколько?) для них, или сама по себе данная черта гендерно‑нейтральна, а степень ее распространенности у разнополых детей зависит от каких‑то других (каких именно?) факторов;
б) можно ли зафиксировать эти особенности объективно, или это всего лишь стереотипные образы массового сознания;
в) как эти свойства изменяются с возрастом ребенка;
г) как соотносятся представления мальчика о себе и своей идентичности (образы Я) и те образы (имиджи), которые он предъявляет другим (представляемое, изображаемое Я).

Чем меньше человек знает, тем увереннее его суждения. Рассказывают, что однажды в трамвае человек пожаловался на зубную боль, и все пассажиры наперебой стали ему советовать, как от нее избавиться. Единственный, кто промолчал, был зубной врач, который точно знал, что зубы болят по разным причинам и универсальных методов лечения не существует.
С половыми различиями дело обстоит точно так же.

Кто не знает, что мальчики и девочки писают по‑разному? Наличие пениса позволяет мальчикам писать стоя, это даже создает своеобразную эстетику. По выражению известной американской писательницы Камиллы Палья, «мужское мочеиспускание – своего рода художественное достижение, кривая трансцендентности. Женщина просто увлажняет почву, на которой она стоит, тогда как мужская уринация – своего рода комментарий… Кобель, помечающий каждый кустик на участке, – это уличный художник, оставляющий при каждом поднятии лапы свою грубую подпись» (Paglia, 1990. Р. 20–21).
Недаром мальчики часто соревнуются, чья струя сильнее:

Вот команда: враз мочиться;
Все товарищи в кружок!
У кого сильней струится
И упруже хоботок.
М. Кузмин. «Купанье»

В этих соревнованиях присутствуют два типичных мужских мотива – соревновательность и потребность в достижении, а также их естественная производная – исполнительская тревожность: «А как это у меня получится?»
Казалось бы, девочки на такое анатомически неспособны. Но когда культуролог С. Б. Борисов попросил студенток шадринского пединститута описать свой детский опыт, нашлись девушки, которые рассказали, что в детстве они тоже соревновались с подругами – у кого струя сильнее (Борисов, 2002). Конечно, это не отменяет половых различий: то, что у мальчиков массово, у девочек – редкое исключение, возможно связанное с какими‑то индивидуальными особенностями. Тем не менее, это обязывает к осторожности в обобщениях.

Чем и насколько мальчик отличается от взрослого мужчины?
Согласно периодизации жизненного пути, принятой Всемирной организацией здравоохранения (ВОЗ), человек считается ребенком до 18 лет. Внутри этого периода выделяется несколько стадий или этапов развития: младенчество (от рождения до 2 или 3 лет), раннее детство (от 2–3 до 6 лет), среднее детство (от 6 до 12 лет), подростковый и юношеский возраст (от 12 до 18 или 19 лет). Однако их границы проблематичны. О каком же мальчике мы говорим – о младенце, маленьком ребенке, подростке или о юноше? И что, собственно, значит – «стать мужчиной»? То же самое, что «стать взрослым», или что‑то еще? Психологические исследования показывают, что разные свойства и способности (умственные, эмоциональные, волевые и т. д.) имеют неодинаковые траектории развития, без учета которых ни о каких половозрастных различиях говорить нельзя. Какие именно свойства мы имеем в виду? Телесные, соматические характеристики (рост, вес, гормональный баланс)? Или какие‑то поведенческие черты и фиксирующие их тестовые показатели? Или представления о том, каким должен быть мальчик данного возраста? Или то, как сами мальчики представляют и показывают себя другим, сверстникам или взрослым?
Все ли мальчики одинаковы?
Среднестатистического мальчика в природе не существует. Одни возрастные свойства в процессе развития закрепляются, становятся постоянными чертами личности, другие ослабевают и даже исчезают. Разные мальчики становятся разными мужчинами. Совпадают ли психологические типы мальчиков и мужские типы? Как вообще соотносятся психологические типы и индивидуальности? Что такое процесс индивидуализации и как он протекает у мальчиков и у девочек? Некоторые психологи утверждают, и не голословно, что мальчики более индивидуальны, чем девочки. Верно ли это, и если да, что из этого вытекает?
Являются «мальчиковые» черты биологически заданными или же представляют собой продукт специфической гендерной социализации, неодинакового воспитания мальчиков и девочек?
Многие характеристики, которые, на первый взгляд, кажутся всеобщими, тесно связаны с нормами конкретной культуры. Содержание понятия «мальчик» неотделимо от того, как данное общество представляет себе соотношение «мужского» и «женского» и «детского» и «взрослого». Эти нормы преломляются и в детском самосознании.

Все, или почти все, взрослые жили в другом мире, дышали другим воздухом, не таким, как мы, дети. То и дело они были не умнее нас, очень часто у них не было перед нами никакого преимущества, кроме их таинственной власти. Ну конечно, они были сильнее нас, они могли, не получая от нас добровольного повиновения, принуждать нас и надавать нам колотушек. Но разве это было настоящее превосходство? (Гессе, 1987. С. 32).
Мы с братом принадлежали к общности, называвшейся «мальчики», равно как другая общность, например, называлась «утки» (Мориак, 1986. С. 47).

Слова «ребенок» и «мальчик» не просто описывают хронологический возраст, но являются статусными категориями, выражают определенные, но крайне противоречивые социальные ожидания и притязания. Ребенок очень чувствителен к своему статусу, но какому – возрастному или гендерному? Утверждение «Я мальчик» в гендерном контексте звучит гордо, потому что мальчики ставят себя выше девочек, а в возрастном – уничижительно (мальчик – значит, невзрослый).
Обращаясь друг к другу, русские мальчики часто называют себя «мужиками», выражая тем самым претензию на взрослость. Взрослые мужчины нередко называют своих приятелей и сверстников «ребятами», тем самым как бы возвращаясь к временам своей юности, но «мальчиками» они себя не называют, это слово обидное. Напротив, девочки никогда не называют себя «бабами», а взрослые женщины охотно называют себя «девочками». Почему? Для женщин молодость важнее статуса? Или есть другие причины? Проблемы статуса и старшинства возникают не только на макросоциальном, но и на микросоциальном уровне, в рамках отдельной подростковой тусовки. Знание символического мира и культуры детства дает для понимания социального поведения мальчиков не меньше, чем данные генетики или эндокринологии.
Как, насколько и почему групповые свойства и нормативные образы мальчиков изменяются в ходе истории?
Эволюционная биология и основанные на ней психологические и антропологические теории склонны видеть в процессе развития преимущественно реализацию, с теми или иными вариациями, одних и тех же фундаментальных закономерностей онтогенеза. Напротив, история (в том числе история детства) и культурная антропология (в том числе антропология детства) подчеркивают прежде всего историчность и изменчивость. Разумеется, научный спор не идет по формуле «или‑или». Общие закономерности полового диморфизма распространяются и на человеческий род. Сравнение поведения мальчиков с поведением детенышей мужского пола других биологических видов демонстрирует много общего в характере игр, взаимодействия друг с другом и т. д. Еще больше сходств в поведении мальчиков в разных человеческих обществах. Тем не менее, общественные и гуманитарные науки предостерегают против поверхностных обобщений, указывая, что тождественное или сходное поведение (например, силовая возня) может иметь в разных средах и контекстах совершенно разный социальный и личностный смысл. Выдающийся современный антрополог имел все основания сказать, что «любое предложение, начинающееся словами "Все общества имеют…", либо необоснованно, либо банально» (Geertz, 2000. Р. 135).
С чьей точки зрения описываются мальчики?
За сменой научной парадигмы часто стоит не столько накопление новой информации, сколько смена субъекта познания. В прошлом, когда наукой занимались исключительно мужчины, мужская модель развития, с одной стороны, абсолютизировалась – мужчины судили обо всем по собственному опыту, а с другой – была слабо отрефлексирована. Принимая собственный жизненный опыт за «естественный» и универсальный, мужчины не замечали его внутренней противоречивости и вариативности. Вопрос «каковы мальчики?» то и дело подменялся вопросом «каким долженбыть мальчик, чтобы стать настоящиммужчиной?».
Женское равноправие и появление исследовательниц‑феминисток радикально изменили взгляд на вещи. Жесткая поляризация мужского и женского постепенно уступает место более текучим и гибким «тонким различиям» (термин французского социолога Пьера Бурдье). Эти сдвиги не могут не проявляться в особенностях гендерной социализации, воспитания и обучения мальчиков и девочек, порождая множество новых социально‑педагогических проблем.
Что делать с возрастными и гендерными особенностями, от которых зависит «мальчиковый» характер и статус?
Хорошо или плохо удлинение периода детства? Долгое детство увеличивает время на самоопределение, выбор жизненного пути, у ребенка дольше сохраняется игровое начало, от которого зависит творческий потенциал личности. Но вместе с тем долгое детство продлевает зависимость ребенка от родителей, тормозит формирование чувства ответственности и задерживает трудовую и общественную самореализацию. Должны ли мы сохранять и поддерживать привычные, традиционные различия между полами, типа «мальчик всегда и во всем должен быть мальчиком!», или, напротив, ослаблять и корректировать их с учетом изменившихся условий? Тем более что сегодня все процессы и явления оцениваются не только с точки зрения интересов абстрактного социума (общества), но и с точки зрения субъективного благополучия конкретных личностей.
Эта книга – результат многолетней работы над проектом «Мужчина в меняющемся мире», главные выводы которого представлены в одноименной книге (Кон, 2009). Но там речь идет о взрослых мужчинах. Между тем ни социальные, ни психологические проблемы маскулинности невозможно понять без учета того, как мальчик становится мужчиной. Этому и посвящена данная книга.
В отличие от «нормальной» психолого‑педагогической литературы, которая описывает, что взрослые делают и что нужно делать с мальчиками, меня больше интересует субъектная сторона дела: что мальчики делают сами с собой, друг с другом и прочими людьми.
Подобно книге «Мужчина в меняющемся мире», эта книга является междисциплинарной.
Первая глава, «Мальчишество как социокультурный проект», показывает, что значит «быть мальчиком» в разных человеческих обществах, каковы типичные мальчишеские статусы и идентичности, какими социальными институтами и методами они создаются и поддерживаются, как история мальчиков связана с историей других социально‑возрастных групп и т. д. Заниматься историей сейчас немодно, да и какое значение имеют для нас сравнительно‑исторические данные о положении и воспитании мальчиков в каких‑то архаических племенах или в средневековой Франции? Однако без таких данных вы никогда не поймете, чем современный мир отличается от прошлого и какие традиции сохраняются, а какие нет. Английская аристократическая школа, французский классический лицей, русский кадетский корпус и бурса – учреждения совершенно разные, но уже простое описание их жизни позволит вам почувствовать сходства, различия и проблемы, актуальные здесь и сейчас. Перечитать под новым углом зрения «Очерки бурсы» и кадетские повести Куприна интересно и поучительно, тем более что эти сюжеты у нас никогда систематически не освещались.
Во второй главе, «Из чего сделаны мальчики?», я перехожу от истории и антропологии к психологии. Она открывается кратким обзором современных теорий гендерного развития, который интересен скорее для профессионалов (некоторые новейшие концепции в России не излагались и не рассматривались), чем для массового читателя, хотя, на мой взгляд, он написан достаточно популярно и удобоваримо. Зато сводка новейших мировых научных данных о специфике умственных способностей и интересов мальчиков и девочек, типичных для них игр и игрушек, эмоций и эмоциональной культуры, агрессивности, любви к риску и факторах их психического здоровья и нездоровья, включая пьянство, курение и наркозависимость, необходима каждому, кого эти темы волнуют.
Третья глава посвящена мальчишеской сексуальности: как соотносятся друг с другом маскулинность и сексуальность, что нового мы знаем о половом созревании и его влиянии на психику и личность подростка, какова динамика современной подростковой сексуальности, как происходит и почему ускоряется сексуальный дебют и, наконец, как влияют на психику мальчиков и юношей гомоэротизм и гомофобия.
В четвертой главе, «Какими они себя видят?», речь идет об особенностях мальчишеского самосознания. Как происходит формирование личности и открытие Я, какое место в системе детских самооценок занимают тело и внешность, у кого – мальчиков или девочек – выше и стабильнее самоуважение, и почему многие мальчики ощущают себя обманщиками и самозванцами?
Пятая глава, «Мальчик в семье», посвящена проблемам современного сыновства: имеют ли сыновья преимущество перед дочерьми, как складываются взаимоотношения мальчиков с родителями и другими членами семьи и как не нужно воспитывать мальчиков?
В шестой главе, «Между нами, мальчиками», обсуждается спонтанная игровая сегрегация мальчиков и девочек, ее возрастные границы и социально‑психологические детерминанты, особенности внутригрупповых и межгрупповых отношений мальчиков, их представления о товариществе и дружбе.
Седьмая глава, «Мальчики в школе», открывается критическим анализом школы как социального института, какое место в ней занимают и как к ней относятся современные мальчики. Особый материал к размышлению «Куда исчез мужчина‑воспитатель?» посвящен глобальной проблеме феминизации школы и образования. Детально, на базе мировой педагогической статистики, обсуждается наболевший вопрос: кому, мальчикам или девочкам, благоприятствует современная школа? Впервые в отечественной литературе подробно рассматривается острейшая проблема школьного насилия – буллинг (от англ. bully– хулиган, задира) и хейзинг (от амер. tohaze– зло подшучивать, особенно над новичком; угнетать, изматывать, заставлять силой делать что‑то неприятное, бить), а также плюсы и минусы совместного и раздельного обучения.
Последняя глава, «Мальчики в социуме», выводит нас из организованной и контролируемой взрослыми педагогической среды в макросоциальный мир, в котором живут и действуют современные мальчики. В центре внимания стоят молодежные субкультуры, тусовки и группировки, социальные и психологические факторы девиантного поведения и политического экстремизма, положительное и отрицательное влияние на формирование маскулинности физической культуры и спорта, а также гендерных аспектов массовой культуры и Интернета.
В заключении, «Берегите(сь) мальчиков», формулируются теоретические выводы проекта, объясняется, почему именно мальчики сегодня являются слабым звеном социально‑педагогического процесса и что получается, если их не любят или недооценивают.
На кого рассчитана книга?
Как бывшему, давнопрошедшему мальчику мне, естественно, хотелось бы, чтобы ее читали мальчики, юноши и молодые мужчины, которым она могла бы помочь разобраться с некоторыми своими проблемами. Увы, современные мальчики мало читают, эта книга покажется им сложной и скучной. Мало надежды и на взрослых мужчин, за исключением профессионалов, читающих книги не для удовольствия, а по долгу службы. Так что доверительного разговора «в мужской компании», по которому ностальгирует едва ли не каждый мужчина, у меня не получится, главными читателями книги окажутся женщины. Но меня это не особенно огорчает.
Во‑первых, женщины далеко не так глупы, как думают не самые умные мужчины.
Во‑вторых, они значительно больше читают.
В‑третьих, они абсолютно преобладают во всех гуманитарных науках и психологии, не говоря уже о педагогике.
В‑четвертых, независимо от своей профессии, они живо интересуются мальчиками и мужчинами в качестве их матерей, жен и возлюбленных, не стесняются этого интереса и не требуют, чтобы сообщаемая информация была целиком комплиментарной.
Так что если моя книга поможет женщинам лучше понять мальчишескую психологию, мужчины и мальчики от этого только выиграют.
Как и предыдущие мои работы, эта книга имеет два адреса. С одной стороны, она адресована психологам, социологам, педагогам, специалистам в области гендерных исследований и социальным работникам. С другой стороны, она рассчитана на значительно более массовую аудиторию, включая учителей и родителей.
В принципе, это неправильно. Интересы профессионального и массового читателя не совпадают, то, что одному кажется примитивным, другому непонятно и скучно. Но у меня нет выбора. Многие рассматриваемые в этой книге вопросы в отечественной науке вообще не обсуждались или обсуждались крайне упрощенно. Поэтому я вынужден обращаться к широкому читателю через голову специалистов.
Я не просто рассуждаю о мальчиках, а обобщаю имеющиеся научные данные, но эти данные фрагментарны и противоречивы, разные дисциплины формулируют свои проблемы неодинаково. В одном случае решающее слово принадлежит биологии и физической антропологии, в другом – возрастной физиологии и психологии развития, в третьем – дифференциальной психологии, в четвертом – гендерным исследованиям, в пятом – социальной истории, в шестом – социальной педагогике, и выводы этих дисциплин сплошь и рядом не совпадают. А некоторые проблемы лучше схватываются художественным, чем научным познанием.
Эта книга не учебник, она рассчитана на свободное заинтересованное чтение. Чтобы не ограничивать свободу и стимулировать критическое мышление читателя, в книге использован особый стиль верстки. Основной текст книги набран одним шрифтом, специальные научные данные, теории и факты – другим, авторские размышления, выходящие за пределы эмпирической науки, некоторые чужие мудрые (и наоборот) мысли и афоризмы даны отдельными блоками. Это дает читателю свободу выбора. Тот, кого интересует лишь общая логика предмета, может читать основной текст, не обращая внимания на статистические данные и рассказы о научных экспериментах, подобно тому, как многие (едва ли не все) мальчики читают в романах лишь рассказ о событиях, пропуская описания природы. А профессиональный читатель может пропустить лирические отступления и рассуждения, которые сам автор считает недоказанными, спекулятивными, но кому‑то именно они покажутся самыми интересными.
Хотя по своему жанру это научно‑популярная книга, она основана на изучении огромной литературы, прежде всего – иностранной. Почему иностранной? Отвлеченных «мальчиков вообще» в природе не существует, меня, как и читателя, волнует в первую очередь судьба наших собственных, российских, мальчиков, которых мы знаем и любим. Но все познается в сравнении.
Почти все интересующие меня глобальные социальные процессы появились и достигли зрелости на Западе раньше, чем в России, поэтому изучать их на западном материале легче, чем на русском. Как писал Маркс, анатомия человека – ключ к анатомии обезьяны, а не наоборот. Модное в нашей стране представление, что Россия развивается по своим собственным уникальным законам и при этом указывает путь в светлое будущее остальному человечеству, – всего лишь националистическая иллюзия, за которую нам постоянно приходится дорого платить.
На Западе «мужской» проблематикой заинтересовались значительно раньше, чем мы, научных исследований там гораздо больше, многие из них методически и методологически совершеннее наших, там быстрее обновляется понятийный аппарат, теснее междисциплинарные связи, лучше социальная статистика и значительно меньше идеологических догм и запретов.
Этим определяется и характер научного аппарата книги. Я ссылаюсь не вообще на «литературу по теме», чтобы не обидеть коллег, а только на такие работы, которые а) непосредственно посвящены обсуждаемому, б) отражают сегодняшний уровень социологии, антропологии и психологии развития, в) содержат новые научные данные, г) основаны, по возможности, на больших выборках, метаанализах и лонгитюдах, д) опубликованы в солидных научных журналах. В российских библиотеках этих изданий, как правило, нет, но заинтересованный читатель, при желании, может связаться с авторами по Интернету и электронной почте.
Книга подготовлена и написана по грантам РГНФ 01‑06‑00012а («Особенности развития и социализации мальчиков. Социально‑педагогический анализ»), 05‑06‑06042а («Отцовство: социально‑педагогическая перспектива») и 08‑06‑00001а («Телесные наказания в социально‑педагогической перспективе») и при помощи Программы Президиума РАН «Историко‑культурное наследие и духовные ценности России». Осуществленная с помощью Института Кеннана месячная командировка в Вашингтон (в мае 2008 г.) позволила мне ознакомиться с новейшей иностранной литературой по антропологии телесных наказаний, а полуторамесячная командировка в Париж, за счет Франко‑Российского центра общественных и гуманитарных наук в Москве и Дома наук о человеке в Париже (в июне 2006 г.) – с французской литературой по истории семьи и детства. В ходе работы над книгой я неоднократно советовался с коллегами по Институту этнологии и антропологии РАН. Огромную помощь своими критическими замечаниями и советами оказали мне В. Е. Каган и М. М. Безруких. А. П. Яковлев подарил несколько ценных иностранных книг, которые я не смог бы достать иным путем. Не могу не вспомнить добрым словом многочисленных зарубежных ученых, безотказно присылавших мне электронные копии своих статей, без которых книга не состоялась бы. Всем этим людям и учреждениям я выражаю свою искреннюю благодарность. За возможные ошибки и недоработки отвечаю только я сам.
Игорь Кон Москва, январь 2009

Глава 1. Мальчишество как социокультурный проект

В настоящее время в науках о человеке быстро нарастает интерес к изучению мальчиков и мальчишества как особого социокультурного и психологического феномена. «Мальчиковедение» (boyhood studies) заявило о себе как об автономной предметной области историко‑антропологических исследований совсем недавно, в начале XXI столетия, на основе развития, с одной стороны, истории и антропологии детства, а с другой – исследований мужчин (men's studies) и гендерных исследований.
Как всегда, в основе научно‑теоретического интереса лежат прежде всего заботы практического порядка. Постепенная, но закономерная утрата мужчинами социальной гегемонии выявила ранее скрытые слабости «сильного пола», причем наиболее уязвимой группой в его составе оказались несовершеннолетние мальчики, подростки и юноши. Мальчиков иногда называют «забытыми детьми», но они все чаще напоминают о себе актами насилия, вандализма, политического экстремизма. Учителя, родители и политики всего мира бьют тревогу.

Канадские специалисты по молодежным проблемам (а Канада одна из самых благополучных стран) говорят, что:
мальчики ответственны за 90 % правонарушений, связанных с алкоголем и наркотиками;
четверо из пяти подозреваемых в совершении преступлений несовершеннолетних – мальчики;
мальчики значительно чаще девочек обнаруживают неспособность к учению, поведенческие расстройства и синдром дефицита внимания и гиперактивности;
мальчики реже девочек оканчивают среднюю школу и продолжают образование в вузе;
мальчики совершают самоубийства в четыре раза чаще девочек;
70 % жертв несексуальных нападений моложе 12 лет – мальчики (Mathews, 2003).

Озабоченность общества положением и судьбами мальчиков стимулирует не только многочисленные публикации в СМИ, но и научные исследования. Хотя все дружно говорят о катастрофической недооценке мальчишеской проблематики, ее библиография исчисляется многими сотнями. В самой подробной современной библиографии о мужчинах (Flood, 2007) есть специальный большой раздел «Как вырастают мужчины», включающий рубрики «Мальчики и маскулинность», «Школьное обучение мальчиков», «Мужчины учителя и социальные работники», «Матери и сыновья», «Гендер и образование». Особые разделы посвящены отцовству и работе с мальчиками, в последнем есть даже рубрика «Книги для мальчиков». С 2005 г. в Интернете существует созданный голландским антропологом Дидериком Ф. Янсеном специальный библиографический сайт «Мальчиковедение» (Janssen, 2005), насчитывающий 2 448 названий книг, статей и докладов. С 2007 г. под редакцией Майлса Грота и Дидерика Янсена выходит междисциплинарный журнал по изучению мальчишества «THYMOS: Journal of Boyhood Studies».
Практические вопросы тесно связаны с научно‑теоретическими. Оказалось, что мы плохо знаем, что такое «мальчик» и «мальчишество». Хотя почти (говорю «почти» не потому, что знаю исключения, а просто из осторожности, потому что исключения бывают всегда и во всем) во всех древних обществах существовала жесткая гендерная сегрегация, она не всегда формулировалась четко. Слова «мальчик» и «ребенок» нередко употреблялись как синонимы. Многое из того, что написано этнографами о «детях», молчаливо подразумевает мальчиков, в то же время именно мальчишеская специфика остается в тени.
Поэтому, как и при изучении мужчин и маскулинности, я начну с истории и антропологии, прежде всего – с этимологии слов «мальчик» и «мальчишество».

Что значит быть мальчиком?

Мы говорим «дети», «мальчики», не подозревая (при всей нашей образованности не подозревая), что слова эти давно затеряли свое множественное число в несчетной россыпи единиц.
Райнер Мария Рильке

Русское слово «мальчишество» не является научным термином и обозначает просто некие приписываемые мальчикам, а порой и взрослым мужчинам свойства: детскость, незрелость, отвагу, легкомыслие. Английское boyhood и немецкое Knabenschaft– понятия более серьезные. Они подразумевают не столько индивидуальные свойства, сколько социально‑культурный, одновременно возрастной и гендерный, статус ребенка мужского пола. Историко‑социологическое и антропологическое изучение «мальчишества» предполагает выделение, по крайней мере, трех автономных аспектов:
1. Положение мальчиков в обществе,их социальный статус, типичные формы жизнедеятельности, отношения со взрослыми, институты и методы воспитания и т. д.;
2. Образы мальчиковв культуре и массовом сознании, соционормативные представления об их возрастных свойствах, критериях зрелости и т. п.;
3. Собственно мальчишеская культура:внутренний мир мальчиков, их язык, направленность интересов, игры, общение друг с другом, восприятие взрослого общества, фольклор и т. д.
Ценные указания на сей счет можно найти в этимологических словарях.

Немного этимологии

Хотя половозрастные категории в разных языках существенно различны (Кон, 2003в), а этимология слова «мальчик» и близких к нему слов, таких как «отрок» или «парень», сложна и противоречива (см. Liberman, 2000; Janssen, 2007), в ней всегда присутствуют три оппозиции:
1) возрастная – невзрослый,
2) статусная – несамостоятельный,
3) гендерная – недевочка.

Древнегреческое слово pais (ребенок или мальчик, множественное число – paides)обозначало не только возраст, но и зависимый статус. Так называли не только детей, но и домашних рабов мужского пола или рецептивных партнеров в гомосексуальных отношениях. Латинское риег(мальчик) применительно к взрослому мужчине также звучало презрительно.
Английское boy предположительно восходит к зафиксированному в 1154 г. слову boie– слуга, простолюдин, раб, – происходящему, возможно, от старофранцузского embuie– закованный в кандалы, которое, в свою очередь, восходит к латинскому boia– колодки, ярмо, кожаный ошейник. Оно также близко к восточнофризскому boi – молодой джентльмен и, возможно, голландскому boef– раб (http://www.etymonline.com/index. php?l=b amp;p=16).
История английских слов, обозначающих мальчика и девочку, свидетельствует, что оба эти слова нередко имели негативный оттенок. Кроме того, они были асимметричными: слово «девочка» гораздо дольше, почти на всем протяжении среднеанглийского периода, сохраняет значение «ребенок», «дитя»; эти ассоциации переносятся и на соотношение понятий «муж» и «жена» (Curzan, 2003). Отголоски этого можно найти в обыденной русской речи: независимо от соотношения их реального хронологического возраста, муж часто называет жену деткой или девочкой, обратное же было бы воспринято как оскорбление.
Немецкое Der Knabe (мальчик, паренек) восходит к общегерманскому knabo– мальчик, юноша, слуга – и связано со староанглийским спара– мальчик, юноша, слуга, старонорвежским knapi и голландским кпаар – юноша, слуга. В средне‑верхнегерманском языке knappeозначало также «молодой господин» и «оруженосец», но в 1215 г. оно уже имело также значение «жулик, мошенник» (http:// www.etymonline. com/index. php?l=k amp;p=2).
Французское gargon (от слова gars , произносится как га), впервые зафиксированное в 1155 г., обозначало не только ребенка мужского пола, но и человека низкого происхождения. Напротив, благородный мальчик назывался valet или varlet.Позже оба слова стали обозначать не столько юный возраст, сколько низкий социальный статус (валет – лакей, невысокая карта). В XVI в. слово «гарсон» стало обозначать молодого человека, занимающего низкое положение на службе, обслуживающего кого‑то; официант по‑французски и сегодня гарсон. Третье значение слова – неженатый, холостяк (Le Grand Robert, 2001. С. 1204–1205, 1229). В современном французском языке слово gars значит «парень», «молодец», «парнишка».
Русское «мальчик» близко к словам «молодой» и «младенец» и обозначает нечто маленькое, недавно возникшее и требующее поддержки. Индоевропейской базой этого корня, по мнению большинства ученых‑этимологов, является корень *meld– /*mold– /*meldh‑,имевший, вероятнее всего, значение «нежный, кроткий, мягкий». Об этом свидетельствуют восходящие к нему лексемы из неславянских языков: древнеиндийская mdrdhati – спадать, ослаблять, mfdus – мягкий, нежный, кроткий, греческая /tcdvcov – изнеженный человек, гот. mildeis – кроткий, латинская mollis – мягкий, гибкий, верхненемецкая Malz – нежный, мягкий, вялый, слабый (http://subscribe.ru/ archive/economics, education, slawianie/200607/22112923. html).
Слово «ребенок» происходит от древнерусского «робя» (славянское *оге) и первоначально соотносилось с лексемами «работа», «раб», «рабство» (Трубачев, 1959). В славянских языках слова с корнем «робя», «робенок» обычно обозначают не столько маленького человека, сколько человека подневольного. Многие термины, обозначающие ребенка, применялись и по отношению к социально неравноправным слоям населения: челяди, рабам и т. п.
Русское «отрок», которое сегодня обозначает мальчика‑подростка, восходит к праславянскому *ot(b)rok– не имеющий права говорить (из приставки «от» и «реку» (говорю). Отрок – это младший дружинник или слуга, раб, работник, не имеющий права голоса в жизни рода или племени; отрочный, «тот, кому во многом отказывают» (Фасмер, 1971. Т. 3. С. 172–173). Та же взаимосвязь возрастных и статусных черт существует и в слове «холоп» (закабаленный, несвободный человек), которое близко к слову «хлопец» – мальчуган, мальчик, парень – и, возможно, произошло от корня *chol‑,из которого возникло и древнерусское прилагательное «холост, холостый», то есть неженатый, безбрачный.
Слово «молодец», употреблявшееся преимущественно в ритуально‑праздничном контексте, подчеркивает не просто половозрастной статус (молодой мужчина), но и бойцовские качества, способность добиться своего в битве или в ухаживании за девушкой – удалый добрый молодец.
Слова «парень», «парни» происходят от иранского раrпа.В древнем Иране оно обозначало социально‑возрастной класс юношей, молодых людей, которые выполняли особые функции на свадьбе как друзья жениха, а также имели особый групповой статус, связанный с воинскими и трудовыми функциями, пережиток древних мужских союзов. В русской письменности эти слова появились во второй половине XVIII в. и имели простонародное, бытовое значение. Слово «парень» первоначально обозначало молодого неженатого человека, а глагол «парневать» – быть холостяком (Топоров, 1972). Несолидность этого статуса подчеркивалась уменьшительными вариантами слова: «паренёк», «парнишок», «парнёк» и т. п. Сходные ассоциации вызывают и такие просторечные слова, как «пацан» (Дьячок, 2007) или «оголец» – беспризорный, голый, обозначающее озорного мальчишку, а также несовершеннолетнего преступника.
Иными словами, мальчик, мальчишка – это всегда нечто ненадежное, опасное, проблематичное.

Антропология мальчишества

В каком краю тебе бы ни везло,
Без детства своего ты всюду беден.
Александр Городницкий

Вопрос, что значит быть мальчиком, имеет не совсем одинаковый смысл в разных обществах, и ответ на него также неоднозначен. Автономная история или антропология мальчишества и девичества могла возникнуть лишь на базе относительно развитой истории и антропологии детства.
Поскольку мужчины господствовали над женщинами и они же были летописцами и исследователями, они невольно принимали свой собственный, мужской путь развития за нормативный, единственно возможный. Во многих древних обществах возрастные категории, включая количество возрастных степеней, были разными для мужчин и женщин. Некоторые маскулинные культуры девочек в упор не замечали.
Столь же избирательна художественная литература. Анализ детских образов во французской литературе (романы и художественные автобиографии) XIX–XX вв. показал, что у авторов‑мужчин 82 % детских персонажей – мальчики, тогда как 78 % персонажей авторов‑женщин – девочки (Chombart de Lauwe, 1979. P. 27). В детских образах сильнее всего проявляются собственные мечты, воспоминания и разочарования авторов, но женщины стали сочинять и оставлять о себе письменные документы значительно позже, чем мужчины. А если мы мало знаем о девочках, то и о мальчиках судить трудно – не с чем сравнивать.
Не легче и с изобразительным искусством. Некоторые люди убеждены, что обнаженных мальчиков ваяли и рисовали только художники, испытывавшие к ним сексуальное влечение. Но, как справедливо заметила Джермен Грир (Greer, 2003), это столь же абсурдно, как думать, будто художники, пишущие натюрморты, голодны или хотят заниматься сексом с моллюсками. В истории мирового изобразительного искусства мальчишеских образов гораздо больше, чем девичьих, и они значительно разнообразнее. Почему? Во‑первых, мальчики всегда занимались более разнообразной деятельностью, чем девочки. Во‑вторых, они имели более высокий социальный статус и привлекали к себе больше внимания. В‑третьих, мужчин‑художников (профессиональные художницы‑женщины появились в Европе лишь в Новое время) привлекали в мальчиках собственные детские воспоминания. В‑четвертых, нагота мальчиков меньше табуировалась.
Самой лучшей базой для сравнительного изучения мальчишества могут служить антропологические кросскультурные исследования (см. Кон, 2003в), в которых закодированы многие нормативные характеристики: социальный статус мальчика по сравнению с девочкой; как различались цели и задачи социализации мальчиков и девочек; кто и с помощью каких институтов социализировал мальчиков; каковы были средства и методы их дисциплинирования; чем инициации и обряды перехода для мальчиков отличались от девичьих, и как все это варьировало и изменялось в зависимости от характера общественных отношений. При всех различиях конкретных обществ здесь можно увидеть целый ряд кросскультурных универсалий.

1) Социальный статус
В подавляющем большинстве древних обществ мальчикам уделяют больше внимания, чем девочкам.
Отчасти это можно объяснить тем, что мальчики по природе более активны и беспокойны, их физическая сила, энергия и агрессивность требуют усиленной дисциплины и социализации. Однако сравнительная социальная ценность и статус мальчиков и девочек зависят не столько от их поведения, сколько от социальной структуры общества и его гендерного порядка, от того, кому в данном обществе принадлежит власть и как в нем определяется происхождение. В большинстве патрилинейных обществ, где происхождение определяется по мужской линии, мальчиков считают более желанными, чем девочек. Наоборот, в матрилинейных обществах, исчисляющих происхождение по женской линии, девочек ценят выше, чем мальчиков. Билатеральные (сочетающие оба принципа) общества занимают промежуточное положение, в большинстве таких обществ мальчиков и девочек ценят более или менее одинаково, но мальчиков – несколько выше.
Один из показателей сравнительной ценности мальчиков и девочек – инфантицид новорожденных: если девочек убивали значительно чаще, чем мальчиков, значит, они были менее желанными.
Жизненный путь мальчиков и юношей всегда описывается более подробно, чем девочек и женщин. Солон, автор древнейшей греческой периодизации жизни, которую он подразделил на 10 «седмиц», вообще говорит только о мужчинах:

Маленький мальчик, еще неразумный и слабый, теряет,
Чуть ему минет семь лет, первые зубы свои;
Если же бог доведет до конца седмицу вторую,
Отрок являет уже признаки зрелости нам.
В третью у юноши быстро завьется, при росте всех членов,
Нежный пушок бороды, кожи меняется цвет.
Всякий в седмице четвертой уже достигает расцвета
Силы телесной, и в ней доблести явствует знак.
В пятую – время подумать о браке желанном мужчине,
Чтобы свой род продолжать в ряде цветущих детей.
Ум человека в шестую седмицу вполне созревает
И не стремится уже к неисполнимым делам.
Разум и речь в семь седмиц уже в полном бывают расцвете,
Также и в восемь – расцвет длится четырнадцать лет.
Мощен еще человек и в девятом, однако слабеют
Для веледоблестных дел слово и разум его.
Если ж десятое бог доведет до конца семилетье,
Ранним не будет тогда смертный конец для людей.

Славянские народы также отдавали предпочтение рождению мальчика (Маховская, 2004). Мужская работа признавалась более престижной и значимой, чем женская. Кроме того, считалось, что мальчик останется в своей семье, а девочка выйдет замуж и уйдет в чужую семью. Характерны русские пословицы: «Сына растить – кормильца вырастить»; «Дочь – чужое сокровище: холь да учи, да стереги, а все равно в люди отдашь»; «Сын – домашний гость, а дочь в люди пойдет».
Очень силен маскулинный крен у исламских народов. В арабском языке слов «ребенок», «дитя», одинаково приложимых к детям как мужского, так и женского пола, вообще нет, есть лишь отдельные обозначения мальчиков или девочек. Если отца хотят спросить, сколько у него детей, надо спрашивать, сколько у него сыновей и сколько дочерей. Когда рождается мальчик, в семье устраивают настоящий праздник; рождение девочки, как правило, встречают спокойно, просто как свершившийся факт. Арабские пословицы гласят: «Только юноши возводят палатки вокруг главной палатки»; «Девушка разрушает домашний очаг своей семьи, она создает его для кого‑то другого» (Рощин, 2004).
В современном обществе родительские пожелания более эгалитарны, однако единой теории на сей счет не существует.

2) Цели и задачи социализации
Общие задачи социализации всегда производны от того, кем ребенок должен стать, что ему предстоит делать и какими морально‑психологическими качествами он должен для этого обладать.
В традиционном обществе воспитание мальчиков и девочек с самого рождения было ориентировано на разные цели, соответствующие нормам общественного разделения труда между мужчинами и женщинами. Нередко формированием гендерно‑нормативных черт начинали заниматься еще до появления ребенка на свет, используя для этого магические средства. Например, в белорусской деревне «мужскими» днями, благоприятными для зачатия мальчика, почитались понедельник, вторник, четверг и суббота, а также утренние часы. Считалось также, что пол будущего ребенка зависит от коитальной позы родителей: мальчиков зачинают на правом боку, а девочек – на левом (Кабакова, 2001. С. 206).
По многочисленным приметам люди старались не только угадать, кто родится, но и воздействовать в желаемом направлении. Чтобы ребенок мог достичь высоких результатов в труде, пуповину перерезали на предметах, наиболее характеризующих мужскую и женскую работу. Например, мальчику перерезали пуповину на дубовой или березовой щепке, полене или обухе топора. Чтобы ребенок вырос богобоязненным, в Центральной Беларуси под пуповину подкладывали молитвенник, а чтобы стал ученым – книгу. В Витебской губернии, чтобы мальчик вырос сильным и красивым, его первый раз купали в пиве. Стригли мальчиков и девочек тоже по‑разному.
Так как привилегированной сферой маскулинности считалась война, в социализации мальчиков центральное место занимало воспитание мужества и практическое овладение боевыми искусствами. Однако по мере социального расслоения общества цели и задачи социализации дифференцировались не только по гендерному, но и по сословному принципу, воспитание княжеских сыновей и дружинников в Древней Руси отличалось от воспитания рабов и простолюдинов (Болушок, 2002; Долгов, 2006).
В поддержании установленного гендерного порядка участвовали и сами дети. Поскольку мужские роли определялись более жестко и ценились выше, чем женские, мальчиковые гендерные стереотипы, как правило, ригиднее девичьих. Этнографические данные свидетельствуют, что мальчики строже девочек охраняют принятый гендерный порядок. Это отчетливо проявляется в играх папуасских детей:

Девочка Ванаи занималась изготовлением пирогов из грязи и попросила мальчика Каласику построить ей очаг, где их можно будет испечь. К игре присоединился мальчик Гва, и, хотя огня у детей не было, тестообразная масса была завернута в листья и положена в центр сооружения из камней. Ванаи обнаружила, что ее бутылки для воды пусты и попросила мальчика Ниабулу наполнить их. «Нет, это женская работа, – заявил Гва. – Мы, мужчины, не трогаем таких вещей. Иди за водой сама» (Hogbin, 1946).

Сложнее обстоит дело с морально‑психологическими чертами, такими как самостоятельность, ответственность и послушание. Хотя их считают положительными везде и всюду, в зависимости от своего способа производства материальных благ и социальной структуры, разные общества придают им неодинаковую гендерную ценность и соответственно выстраивают воспитание девочек и мальчиков.
Антропологи (Barry, Bacon, Child, 1957) сопоставили стиль социализации детей в 104 бесписьменных обществах – делают ли они акцент на воспитании самостоятельности и независимости или же ответственности и послушности ребенка – с преобладающим в этих обществах типом хозяйства (охота, собирательство, рыболовство, земледелие или животноводство). Стиль воспитания, отдельно мальчиков и девочек, был ранжирован по шести аспектам:
1. Обучение послушанию;
2. Обучение ответственности, обычно путем участия в хозяйственной деятельности и домашних делах;
3. Обучение заботливости, умению помогать младшим братьям и сестрам и другим зависимым людям;
4. Формирование потребности в достижении, обычно путем соревнования или оценки качества исполнения;
5. Обучение самостоятельности, умению заботиться о себе, не зависеть от помощи других в удовлетворении своих потребностей и желаний.
6. Обучение общей независимости, включающей не только удовлетворение собственных нужд, но и прочие формы свободы от внешнего контроля, господства и надзора (хотя индикаторы общей независимости тесно связаны с показателями самостоятельности, они не совпадают с ними).

При этом выявились как различия между разными типами обществ, так и гендерные различия. Как и предполагали исследователи, в обществах охотников и рыболовов обучение детей больше ориентировано на независимость и самостоятельность, тогда как земледельческие и животноводческие культуры сильнее нажимают на ответственность и послушание. Авторы объясняют это тем, что земледельцы и скотоводы должны производить и накапливать материальные ресурсы круглый год, что требует строгой дисциплины и ответственности, тогда как успех в охоте и рыболовстве в большей мере зависит от индивидуальной инициативы и самостоятельности.
Однако степень «социализационного давления» на мальчиков и девочек в направлении выработки соответствующих качеств неодинакова. Результаты двух крупнейших кросскультурных исследований представлены в следующей таблице.

Источник: Ember, 1981, по данным (Barry, Josephson, Lauer, Marshall,1976) и (Barry, Bacon, amp; Child, 1957).

Из этой таблицы видно, что на мальчиков оказывают значительно большее социализационное давление, чтобы сделать их смелыми, агрессивными, уверенными в себе и ориентированными на достижение, тогда как на девочек больше давят в направлении заботливости, послушания, ответственности и сексуальной сдержанности. В позднем детстве это давление, а следовательно, и гендерные различия в поведении усиливаются.
Тем не менее, абстрактное противопоставление социализации мальчиков как инструментальной (акцент на достижении и самостоятельности), а девочек как экспрессивной (акцент на заботливости и послушании) не совсем корректно. Тщательный анализ кросскультурных данных по 30 обществам показал, что нельзя оценить гендерные различия целей и способов социализации детей без учета подразумеваемых сфер деятельности (Hendrix, Johnson, 1985).
Инструментальные и экспрессивные ценности не столько полюсы, сколько разные аспекты процесса социализации. Уровень соответствующих требований к мальчикам и девочкам неодинаков в разных обществах и в разных видах деятельности, причем стратегия гендерной социализации в одних случаях стремится утвердить различия, а в других – сходства. Более того, одни и те же свойства могут быть нормативными, социально желательными и ожидаемыми для одной социальной идентичности и ненормативными, случайными для другой.
Чем сложнее общество, тем больше в нем таких вариаций.

3) Нормативные ожидания и реальное поведениеОчень важно иметь в виду, что нормативные ожидания и реальное поведение в этом вопросе, как и во всех других, не совпадают. 240 африканцам‑масаям предложили оценить 13 личностных черт («послушный», «смелый», «реалистичный», «трудолюбивый», «социально компетентный», «игривый», «ленивый», «скромный, почтительный», «непостоянный», «наблюдательный», «умный», «застенчивый», «скупой») в общем виде, а затем в связи с конкретными социальными идентичностями, включая пол и возрастную степень (Kirk, Burton, 1978). Оказалось, что одни и те же черты по‑разному воспринимаются в зависимости от того, кому они приписываются, причем имеет значение не только пол, но и возраст. Например, «игривость, несерьезность» в общем виде оценивается отрицательно, но для маленьких мальчиков это качество считается нормативным, ожидаемым. Напротив, «реалистичность» в общем виде положительна, но от маленьких мальчиков ее не ожидают. «Непослушание» в целом оценивается отрицательно, но для маленьких мальчиков оно считается вполне нормальным.
Хотя дифференцированные гендерно‑возрастные ожидания существуют у всех народов, при системном рассмотрении в них обнаруживаются важные этнокультурные различия. Например, масаиское представление о непослушности маленьких мальчиков, тогда как от девочек того же возраста ждут послушания, вполне совпадает с соответствующим европейским стереотипом. Зато масайское мнение, что маленькие девочки ленивы, а маленькие мальчики нет, в европейской культуре не имеет аналога и отражает специфику масайского стереотипа фемининности (к маленьким девочкам масаи предъявляют более высокие требования, чем к мальчикам).
По европейским представлениям, социальная ответственность индивида увеличивается с возрастом. Масаи же ожидают от старших мальчиков, еще не прошедших обрезания (олайони), большей социальной ответственности и послушания, чем от юношей‑воинов (мораны), и это, на первый взгляд парадоксальное, мнение вполне согласуется с этнографическими описаниями. Масайские мальчики‑подростки живут с родителями, выполняют важные обязанности в семье, пасут скот. Напротив, юноши‑мораны (приблизительно между 14 и 20 годами) отделены от семьи, живут своими возрастными группами, занимаются военными упражнениями, кочуют с места на место, не имеют права жениться, а круг их социальных обязанностей за рамками собственной возрастной группы довольно узок, что и отражается в соответствующем стереотипе.

О несовпадении нормативных ожиданий и реального поведения свидетельствует и знаменитый «Проект шести культур» Беатрисы и Джона Уайтинг (Whiting, Whiting, 1975; см. Кон, 2003в). При всех различиях между описанными обществами, девочки 3–6 лет всюду обнаружили более высокие показатели, чем мальчики, по таким качествам, как зависимость и эмоциональная теплота. У 7‑11 – летних детей эта разница исчезает, зато по «заботливости» в младшем возрасте гендерных различий не наблюдалось, а в 7‑11 лет девочки значительно опередили мальчиков. По гнездам «агрессивность» и «доминантность/зависимость» показатели мальчиков большей частью выше, чем девочек. Дружественное и просоциальное поведение статистически не связано с полом и зависит скорее от возраста – девочки развиваются в этом отношении, как и во многих других, быстрее мальчиков.
Короче говоря, девочки кажутся более теплыми и зависимыми, чем мальчики, но эти различия статистически значимы только для 3‑6‑летних; девочки также более заботливы, особенно в 7‑11 лет. Для мальчиков же характерны повышенная доминантность и значительно большая агрессивность.
Однозначно объяснить эти различия нельзя. Возможно, что более высокие показатели 3‑6‑летних девочек по поведению типа «ищет помощи» и «прикасается» связаны с тем, что от них не так настойчиво, как от мальчиков, требуют оставить эти привычки, которые в раннем детстве типичны для всех детей. Более высокие показатели мальчиков этого возраста по поступкам типа «добивается господства» и «нападает» также отражают меньшее социализирующее давление на них в этом направлении, но это может быть и следствием врожденных половых различий. Беатриса Уайтинг уже ранее высказывала предположение, что тактильные контакты (поведение, связанное с прикосновением к другому) у девочек и силовая игра, возня мальчиков являются, возможно, врожденными альтернативными способами поиска и предложения физического контакта; их половая дифференциация у людей та же, что и у молодых животных.
В старших возрастах разница между мальчиками и девочками кажется скорее воспитанной, чем врожденной, хотя трудно сказать, создается ли она с помощью а) непосредственного обучения, или б) путем специфического распределения заданий, или в) путем идентификации ребенка со взрослой мужской или женской моделью.
Поскольку во всех шести культурах девочкам чаще, чем мальчикам, поручают ухаживать за младшими детьми, они совершают больше поступков, воспринимаемых наблюдателями как «проявление заботы». Плюс специфическое «ролевое моделирование»: во всех шести обществах девочки проводят в обществе матерей больше времени, чем мальчики. Девочки значительно больше мальчиков заняты уборкой дома, приготовлением пищи и другими домашними делами под присмотром и руководством матерей. Цель этой работы – благополучие других членов семьи; выполняя ее, девочки тем самым привыкают предвосхищать и удовлетворять нужды других – поведение, которое повсеместно ассоциируется с «заботливостью».

То, что такое предрасположение является скорее воспитанным, чем врожденным, показывают наблюдения Кэрол Эмбер (Ember, 1973) среди народности луо (Юго‑Западная Кения). Хотя гендерное разделение труда и стереотипы маскулинности/фемининности выражены у луо вполне отчетливо, исследовательница наблюдала случаи, когда мальчики, у которых не было в доме старших сестер, были вынуждены выполнять традиционно женские обязанности (ухаживать за малышами, делать домашнюю работу, приносить воду и топливо, молоть зерно и т. п.). Социальное поведение этих мальчиков по целому ряду параметров выглядело «промежуточным» между поведением «нормальных» мальчиков и девочек. Они обнаруживали меньше эгоизма, агрессивности и эгоистической зависимости и больше просоциальных черт. «Женская» работа вне дома не только не уменьшала, а даже усиливала у мальчиков некоторые стереотипно‑маскулинные реакции (возможно, чтобы лучше выглядеть в глазах сверстников). Напротив, «внутренние» фемининные функции, особенно уход за малышами, вызывали у мальчиков определенную психологическую перестройку, делая их в каком‑то смысле мягче.
Во многих архаических обществах требование «сделать из мальчиков мужчин» означает, прежде всего, воспитание агрессивных и бесстрашных воинов. Но какие конкретные свойства это предполагает? Разрабатывая кросскультурные коды, антропологи выделили особую категорию стойкость (toughness),включив в нее три черты: силу духа (fortitude),агрессивность и соревновательность (Barry et al., 1976).
Сила духа обозначает способность подавлять видимую реакцию на боль, страх или усталость, агрессивность означает агрессию, направленную на людей или животных, а соревновательность – достижение превосходства над другими людьми, особенно равными, например в соревновательном спорте. Сравнение 186 обществ показало, что социализация в направлении стойкости практикуется по отношению к мальчикам значительно чаще, чем по отношению к девочкам, но сила этих корреляций варьирует в зависимости от а) степени воинственности сравниваемых обществ, б) возраста мальчиков и в) конкретных измеряемых черт (Broude, 1990).
Затем возник еще более сложный вопрос: как эти черты связаны с а) «маскулинистской идеологией» (культ сильного агрессивного мужчины) и б) гипермаскулинным поведением мальчиков, которое часто бывает антинормативным, девиантным и даже преступным? Оказалось, что внушение мальчикам разных возрастов агрессивности существенно и даже сильно коррелирует с обоими этими качествами. Что же касается силы духа и соревновательности, то здесь корреляций меньше и они значительно слабее (Chick, Loy, 2001).
Короче говоря, хотя в представлениях о целях и задачах социализации мальчиков существуют определенные кросскультурные константы, они не везде и не всегда одинаковы, а реальные социальные и психологические результаты социализации многообразны и проблематичны.

4) Агенты социализации
Различие целей и задач социализации мальчиков и девочек дополняется и материализуется дифференциацией соответствующих социальных институтов, благодаря которой общество, с одной стороны, оформляет, узаконивает и закрепляет спонтанную сегрегацию и взаимное избегание мальчиков и девочек, а с другой – реализует свои принципы гендерной социализации. Сейчас нас интересует только второй, нормативный аспект.
Мы привыкли считать ключевыми фигурами воспитания ребенка родителей. Но в древнейших родоплеменных обществах дети принадлежат не столько родительской семье, сколько всему родственному сообществу, в котором они родились, вскармливаются и воспитываются. Это в полном смысле слова коллективное воспитание.
Независимо от характера социальной организации общества и пола ребенка, первоначальную социализацию и физический уход за ним, как правило, осуществляют собственная мать и другие женщины (Barry et al., 1977). Однако в дальнейшем, особенно в период полового созревания, мальчиков обязательно стараются вывести из‑под материнского и вообще женского влияния.
«Этнографический атлас», содержащий сведения о более чем тысяче человеческих обществ, кодирует сведения о сегрегации мальчиков‑подростков от женщин в период полового созревания по пяти градациям:
1. Отсутствие сегрегации – мальчики живут и спят в том же помещении, что их матери и сестры.
2. Частичная сегрегация – мальчики живут или питаются со своими семьями, но спят отдельно от них.
3. Полная сегрегация – мальчики уходят жить к родственникам за пределы своей нуклеарной семьи.
4. Полная сегрегация – мальчики уходят жить к неродственникам, например к племенному вождю или в качестве учеников к ремесленникам.
5. Полная сегрегация – мальчики живут с группой своих сверстников, например в мужских домах или возрастных селениях.

Естественно, что чем строже сегрегация, тем сильнее мальчики должны отличаться от девочек и женщин, тем больше у них своих собственных тайн и секретов, даже если это секреты Полишинеля.
Дифференцируются по полу и агенты социализации, то есть люди, осуществляющие обучение и воспитание детей. Антропологи подразделяют их на ряд категорий:
1. Компаньоны, участвующие в совместной с ребенком деятельности на более или менее равных правах.
2. Сожители, находящиеся в доме, где ребенок спит и питается.
3. Лица, осуществляющие уход за ребенком, удовлетворяющие его физические и эмоциональные потребности.
4. «Властные фигуры»‑люди, обладающие авторитетом и прививающие ребенку какие‑то черты и культурные ценности.
5. Дисциплинаторы – лица, распределяющие наказания.
6. Воспитатели – лица, подготавливающие ребенка к взрослой деятельности путем обучения, передачи соответствующих знаний и навыков.

Среди людей, непосредственно ухаживающих за ребенком, как правило, преобладают женщины. Компаньоны и воспитатели обычно бывают того же пола, что и ребенок, тогда как в роли властных фигур, и особенно дисциплинаторов, чаще выступают мужчины. При этом в воспитании старших мальчиков неродители играют гораздо большую роль, чем в воспитании девочек того же возраста.
Положение и статус этих мужчин‑воспитателей может быть разным. Например, в жизни юных яванцев особую роль играет наставник – гуру, о котором образно говорят, что он учит подрастающее поколение «глядеть в прозрачную воду». На вопрос, зачем мальчики посещают гуру, можно получить ответ: «Иначе им трудно узнать, как стать взрослым мужчиной и мужем» (Оглоблин, 1988. С. 27). Сходные институты существуют у многих других народов.
Гендерные вариации в характере агентов социализации зависят от целого ряда социальных факторов, включая структуру семьи и систему родства. Например, роль воспитателей, не являющихся родителями, важнее для мальчиков, чем для девочек, в 47 % (34 из 71) патрилинейных, 44 % (11 из 25) матрилинейных и только в 24 % (16 из 66) билатеральных обществ. Тем не менее, повышенное число внесемейных социализаторов свидетельствует, что а) мальчики получают более разнообразное воспитание, чем девочки, и б) их больше готовят к внесемейной деятельности и потому предоставляют им больше автономии.
В сложных классовых обществах гендерные различия зависят от социального положения детей. Например, в древнегреческих полисах у знатных мальчиков были частные учителя, а начиная с V в. до н. э. – также школы, гимнасии, палестры, в которых мальчики от 6 до 14 лет проводили большую часть своего времени. Девочки же целиком находились во власти и под опекой матерей и старших женщин, формального образования им не давали. Герой одной из комедий Менандра говорит, что обучать женщину грамоте – то же самое, что давать дополнительный яд опасной змее. Единственное древнегреческое государство, в котором воспитанию девочек уделяли почти столько же внимания, что и мальчикам, – Спарта, но это было типично воинское воспитание.

Воспитательство и опекунство. Исторический экскурс

Все, что услышал от деда, я тебе повторяю, мой мальчик. От деда и дед мой услышал. Каждый дед говорит. Каждый слушает внук. Внуку, милый мой мальчик, расскажешь все, что узнаешь! Говорят, что седьмой внук исполнит.
Николай Рерих

В предклассовом, раннеклассовом и феодальном обществе широко распространен институт воспитательства, обычай обязательного воспитания детей вне родной семьи (см. Першиц, Трайде, 1986; Гарданов, 1973; Adoption et fosterage, 1999). Обычай воспитания ребенка в семье друтого члена общины (fosterage – буквально «опекунство») существовал у многих кельтских, германских, славянских, тюркских и монгольских народов.
Одна из его форм – кавказское аталычество. Слово «аталык» (от тюркского ата– отец) буквально означает лицо, заменяющее отца, выступающее в роли отца. «Воспитание ребенка в семье аталыка в принципе не отличалось от воспитания в родительском доме. Разница была лишь в том, что, по обычаю, аталык должен был воспитывать ребенка еще более тщательно, чем собственных детей. Впоследствии обоим предстоял своего рода экзамен: воспитанник должен был публично показать все, чему его научили. Происходило это уже в родительском доме, куда у адыгов юноша обычно возвращался, по одним данным, с наступлением совершеннолетия, по другим – ко времени женитьбы. У части адыгских групп и других народов, у которых аталычество было выражено слабее, в частности у осетин, ребенка могли вернуть значительно раньше.
За все эти годы ребенок виделся с родителями не более одного‑двух раз. При этом родители, следуя обычаям избегания, при свидании никак не проявляли своих чувств и даже делали вид, будто не узнают сына. Тот, со своей стороны, зачастую даже не знал, кому его привезли показывать. Поэтому воспитывающийся у аталыка юноша возвращался в родительский дом как в чужую семью, и должны были пройти годы, прежде чем он привыкал к родне. Между братьями, которые всегда воспитывались у разных аталыков, сохранялась отчужденность. Напротив, с семьей аталыка у воспитанников устанавливалась близость, приравнивавшаяся адатами к кровной, если не большей» (Смирнова, 1983. С. 78–79).
Ученые объясняют этот феномен по‑разному.
Одни выдвигают на первый план социально‑педагогические мотивы: сыновей отсылают из дома, чтобы не разбаловать их и одновременно избежать конфликтных ситуаций, как Эдипов комплекс, соперничество отца и сына и т. п.
Другие связывают возникновение института воспитательства с трансформацией матриархальных порядков под воздействием отцовского права.
Третьи дополняют эту мысль указанием на первобытную общность детей, которая в более сложных обществах пережиточно сохраняется в виде специфических правил избегания, нормативно ограничивающих личные контакты между родителями и детьми.
Четвертые подчеркивают, что передача детей на воспитание в чужую семью способствует развитию искусственного родства, укреплению внутриобщинных связей, а также феодальной взаимозависимости.
Пятые выдвигают на первый план функции ученичества, необходимость обучения детей определенным занятиям, которыми трудно овладеть в родительской семье.
Если сравнить нормативные характеристики а) ребенка, отдаваемого на воспитание, б) лиц, которым поручается ребенок, в) выполняемых ими функций и г) социального статуса воспитанника, картина выглядит довольно запутанной.
В одних обществах в чужие семьи передают всех детей, в других – преимущественно или исключительно мальчиков.
Сильно варьирует возраст передачи ребенка. У черкесов и ряда других народов Кавказа детей отдавали в чужую семью сразу после рождения, а в токугавской Японии это делали, когда ребенку исполнялось 10–11 лет.
В средневековой Европе обязательных общих правил на сей счет, видимо, не было. Одних детей отдавали в чужие семьи в три года, других – в семь, третьих – в 9‑10 лет. Многие дети воспитывались в монастырях, а также в закрытых школах и университетах. Хотя внесемейное воспитание не было всеобщим, оно было довольно массовым и длительным. В Англии XVI–XVII вв. вне родительской семьи воспитывались, по подсчетам Лоуренса Стоуна (Stone, 1979), две трети мальчиков и три четверти девочек. Но дворяне и богатые люди отдавали своих 7‑13‑летних детей в закрытые школы‑интернаты, тогда как отпрыски простых и менее состоятельных семей воспитывались на правах учеников или домашних работников в соседских или более состоятельных семьях. Нередко в первые 12–18 месяцев жизни ребенка выкармливали наемные кормилицы в лоне родительской семьи, а в 10–12 лет дети отправлялись жить в чужие семьи, откуда к родителям уже не возвращались. Европейские крестьяне и ремесленники начала Нового времени отдавали детей в ученики в более состоятельные или равные по статусу семьи, тогда как выкармливание младенцев практиковалось бедными семьями за специальную плату.
На Кавказе обычай аталычества первоначально был, очевидно, всеобщим и задержался надолго. В Абхазии отдельные случаи передачи крестьянами своих детей на воспитание аталыкам известны даже в конце XIX – начале XX в., у других народов Кавказа обычай сохранился в это время только среди феодалов. В феодальной Черкесии детей отдавали в семьи, стоявшие по сословному положению ниже семьи родителей ребенка, причем строго по рангу: княжеские дети воспитывались у дворян первой степени, дети дворян первой степени – у дворян второй степени, дети дворян низшей степени – в семьях простых крестьян (Гарданов, 1973).
В средневековой Европе аристократические семьи чаще отдавали своих отпрысков в вышестоящие княжеские дома, где мальчики проходили первые этапы феодального служения в качестве пажей, оруженосцев и т. д.; например, английский поэт Джефри Чосер (1344(40?)‑1400), с 12 до 17 лет прослужил при дворе графини Ольстерской.
Взаимоотношения между семьями опекуна и родителей ребенка, равно как и положение опекаемого ребенка, определялись их социальным статусом. При передаче «сверху вниз» ребенок был не только равноправным, но и привилегированным членом семьи – ему уделяли даже больше внимания, чем собственным детям, за него несли повышенную ответственность, в нем видели будущего покровителя всей семьи. В кавказском аталычестве эти отношения приравнивались к кровному родству, причем отец ребенка, занимая более высокое положение, чем аталык, автоматически становился покровителем всей семьи аталыка. Западноевропейские формы «воспитательства» выглядят более отчужденными и функциональными; хотя они создают определенную взаимозависимость семей, «породнения» при этом не происходит. Связь между ребенком и его молочными братьями имеет здесь скорее характер индивидуальной привязанности, не распространяясь на остальных членов семьи. При более или менее равном семейном статусе приемный ребенок пользуется теми же правами, что и остальные дети. А при ремесленном ученичестве или воспитании за плату статус ребенка является зависимым, с ним часто обращаются жестоко, его труд безжалостно эксплуатируют и т. д.
Для уточнения конкретных функций воспитательства терминологический анализ практически бесполезен, так как слово «воспитание» во многих языках неразрывно связано с понятиями «выращивание» и «выкармливание». Но хотя функции выкармливания, воспитания и обучения нередко совмещаются, они могут быть и самостоятельными, а от этого зависит, кто является ключевой фигурой процесса: а) приемная мать‑кормилица, б) заменяющий отца наставник‑аталык или в) хозяин, мастер, учитель.
Похоже на то, что одним и тем же термином «воспитательство» часто обозначаются принципиально разные институты, причем важен именно гендерный аспект. В одном случае воспитательство подразумевает замену матери (искусственное материнство), а в другом – замену отца (искусственное отцовство). В первом случае акцент делается на выкармливании и физическом выхаживании ребенка, который может быть как мальчиком, так и девочкой. Во втором случае это сугубо мужское отношение, с которым связано значительно больше социальных обязательств.
Эти различия убедительно проследил В. К. Гарданов (Гарданов, 1959, 1960, 1961) на материале Древней Руси.
В русских летописях существуют две пары категорий: «кормилица» и «кормиличиц» (сын кормилицы) и «кормилич» и «кормиличич» (сын кормилича). Хотя эти термины похожи, они имеют совершенно разный смысл. Кормилица – простая женщина, как правило рабыня, которая выкармливает княжеских детей. Кормилица никогда не приравнивалась к матери, а ее собственные дети, «кормиличицы», не считались родственниками князя. Напротив, «кормилич» – воспитатель, опекун княжеских детей, лицо, заменяющее знатному мальчику отца. «Кормилич» и «кормиличич» (сын кормилича) принадлежат к верхушке феодального общества. Это почетная должность, предполагающая родство. В ХШ в. появляется новый термин «дядька», который со временем вытесняет слово «кормилич». Дядька – родственник, доверенный боярин, которого князю не нужно опасаться и который в случае необходимости заменяет княжеским детям отца, выступает в роли их опекуна. Это высокий титул, употреблявшийся в официальных документах, вплоть до дипломатической переписки. Некоторые бояре упоминаются в летописях под прозвищами Кормилича или Няньки, их воспитанниками могли быть только княжеские сыновья.
В позднем Средневековье и в Новое время эти тонкие нормативные нюансы утратили былое значение, а понятие «опекунство» приобрело более формальный, юридический смысл.

5) Гендерная сегрегация и мужские сообществаПрактически все древние общества убеждены в том, что воспитанием и обучением мальчиков должны заниматься преимущественно и даже исключительно мужчины. Эта норма обеспечивается как соответствующим, преимущественно мужским, составом индивидуальных агентов социализации, так и наличием специфически мужских, закрытых для женщин, сообществ и организаций.
В древних обществах закрытые мужские сообщества (мужские дома, возрастные группы и т. п.) и связанные с ними обряды были институционализированы и имели священное, сакральное значение. Мужские дома и тайные союзы всегда связаны с наличием особых мужских культов, выражающих мужские сексуальные страхи перед женщинами, от которых мужчинам необходимо защищаться. Мужские культы, как правило, сексуальны, агрессивны и направлены против женщин, утверждая принцип мужского верховенства и власти. В них сильно выражены мотивы сексуального насилия, как индивидуального, так и группового. Кроме того, для этих культов характерно представление, что мальчик становится мужчиной только благодаря другим мужчинам. Отделение мальчиков от женщин – главное условие их социализации.

У некоторых народов, например в Меланезии, маскулинизация мальчика, приобщение его к мужской культуре, предполагает сексуальный контакт со старшими мужчинами или юношами; передача мужской силы и опыта осуществляется в форме «осеменения» мальчиков, которое считается необходимым условием развития и даже физического роста. Формы этого акта у разных племен различны, а их интерпретация неоднозначна (см. подробнее Кон, 2003а). Одни антропологи видят в них просто способ разрядки юношеской сексуальной энергии, пока мальчик социально не созрел для брака и продолжения рода. Другие считают их средством поддержания мужской групповой солидарности и обеспечения социального контроля старших над младшими. Третьи связывают их с необходимостью высвободить мальчиков из‑под материнского влияния, под которым они находились в детстве: «осеменение» – не простой физический акт, а одухотворение, которое может осуществить только мужчина, тем самым приобщая мальчика к мужскому сообществу. Четвертые отмечают связь этих обычаев с символической культурой, космогоническими и религиозными представлениями соответствующих племен. Иногда «осеменение» рассматривается как аналог дарения, где даритель всегда имеет более высокий статус; это также создает между разными поколениями мужчин нерасторжимую родственную связь. Очень важно учитывать воинственность папуасских обществ, в которых социализация мальчиков целиком подчинена воинскому обучению. Жесткая гендерная сегрегация, взаимное недоверие и зависть (женщины завидуют мужской власти, а мужчины – женской магии и детородной силе) порождают потребность в самодостаточности, так что общая цель всех подобных ритуалов – маскулинизация мальчиков.

Социализация путем интенсивного общения мальчика со старшими мужчинами считается необходимым условием формирования или обретения маскулинности во многих, причем самых различных, обществах. Например, у буддистов необходимое условие социального созревания мальчика – пребывание в течение определенного времени в монастыре.
Жизнь бирманского мужчины не может считаться полной и правильной, если между 7 и 19 годами он не побывал послушником. Пострижение мальчика в монахи – шин‑бью – огромное событие в жизни самого мальчика и всей его семьи (Поздеева, 1988).
У тайцев ритуальным оформлением готовности молодого человека к своей мужской роли является вступление в монахи, знаменующее переход из состояния дип– сырого в состояние сук– зрелое. Минимальный срок пребывания в монастыре три месяца. За это время должна произойти значительная работа над личностью юноши. Мужская натура, по представлениям тайцев, изначально жестока, агрессивна, похотлива и властолюбива. Пребывание в монастыре, связанное с ограничением в еде, лишением возможности удовлетворять сексуальные потребности, усердным изучением священных книг, помогает молодому человеку постигнуть науку сострадания и милосердия. Только после этого он становится полноправным членом общества, получает право жениться, стать отцом, имеет право на свершение магических ритуалов для достижения власти над духами, людьми, природой (исключения, конечно, есть: те, кто не был в монастыре до брака, реализуют возможность пребывания там позже, иногда после 55 лет!). Поднявшийся на первую ступень зрелости благодаря трехмесячному монашеству, молодой человек, долго не вступающий в брак, называется кхон кханг(буквально – незаконченный, неполный). Холостой мужчина, ушедший из монастыря, где он получил высокий духовный сан, уважаем в обществе больше, чем богатый человек, но возможности его выдвижения в деревенском обществе ограничены: ему нельзя быть старостой, его не пригласят на роль свата или ведущего свадебный ритуал из опасения, что его «бесплодие» передастся другим (Иванова, 1988. С. 72).
Следует подчеркнуть, что социализация мальчиков везде и всюду осуществляется не только по вертикали (взрослые мужчины социализируют мальчиков), но и по горизонтали, через принадлежность мальчика к группе сверстников.Обобщение этнографических данных по 186 доиндустриальным обществам (Schlegel, Barry, 1991) показало, что группа однополых сверстников играет в жизни мальчиков значительно большую роль, чем в жизни девочек. Мальчики раньше девочек отделяются как от родительской семьи, так и от общества взрослых мужчин и имеют больше внесемейных обязанностей. Мальчишеские группы отличаются высокой внутригрупповой и межгрупповой соревновательностью и имеют выраженную иерархическую структуру и дисциплину. Кроме того, девичьи группы обычно функционируют на основе принятых в данном обществе норм и правил, тогда как юношеские группы открыто конфликтуют со взрослыми, у мальчиков значительно больше антинормативного поведения, и сами взрослые признают это нормальным.

Из истории мальчишеских сообществ

Лучше бы люди, когда им исполнилось десять, но еще не стукнуло двадцать три, вовсе не имели возраста. Лучше бы юность проспала свои годы, потому что нет у нее другой забавы, как делать бабам брюхо, оскорблять стариков, драться и красть.
Уильям Шекспир

Разновозрастные, но преимущественно подростково‑юношеские, мужские группы и союзы в разных формах и под разными названиями («мальчишества», «аббатства молодежи», «королевства шутов») существовали не только в первобытных, но и едва ли не во всех средневековых обществах. Подробнее всего они описаны в швейцарских источниках (Schindler, 1994).
Во многих странах Северной и Центральной Европы «парни» (Gars)представляли собой автономную социальную группу, особенно в схватках с чужаками, выступавшими в роли их конкурентов на брачном рынке. Их главные официально признанные функции – защита чести и нравственности своей общины, особенно молодых девушек, и устранение потенциальных сексуальных конкурентов («наши» против «чужих»).
Эти объединения молодых холостяков были важной частью деревенской культуры, не имели ни строгих возрастных границ, ни фиксированных правил поведения. Они присваивали себе определенные военно‑полицейские функции, выступая в роли народной дружины или полиции нравов, причем они старались контролировать не только девушек, но и взрослых, женатых мужчин. В то же время это была часть карнавальной культуры, с характерной для нее буффонадой, грубыми шутками, розыгрышами, пьяными драками, поножовщиной и убийствами.
Названия таких групп часто были откровенно вызывающими, гротескными, типа «Корпорация свиней», «Парламент дураков», «Общество великого, могущественного и непреодолимого Совета». Эти сообщества защищали традиционную христианскую мораль, супружескую верность и т. п., но делали это самовольно, часто нарушая церковные предписания и осмеивая духовенство. Отсюда их напряженные отношения и нередко открытые конфликты с церковью. Служители культа постоянно жаловались, что парни приходят в церковь немытые и непричесанные, ведут себя вызывающе и т. д.
У девушек подобных союзов не было. Иногда незамужние девушки пытались завоевать себе место на улице и вести себя более вольно. Например, в Нюрнберге в 1485 г. «девушки изобрели новый обычай – ходить вечерами по улице, чтобы объявить о своей помолвке», но такие попытки быстро пресекались: «молодым девушкам это не пристало» (Schindler, 1994).
Помимо выполнения своих «официальных» функций, «плохие мальчики» постоянно озорничают, шумят, пьют, дерутся, нападают на дома горожан, разбивают стекла, переворачивают скамейки, играют в снежки, издеваются над случайными прохожими. Молодежь считала, что ночные улицы принадлежат ей. На крики жертв, как правило, никто не выходил – люди боялись. В городке Солёр с 1493 до 1540 г. было издано девять постановлений против организаторов ночных беспорядков, но ничего не помогало. Не случайно жертвами грубых насильственных шуток и оскорблений часто были священники и проповедники, которым устраивали кошачьи концерты под окнами.
Очень часто в шаривари (кошачьем концерте) участвовали ремесленные подмастерья. Это настолько беспокоило старших, что иногда ученические контракты даже предусматривали специальные ограничения на сей счет: «Ты не будешь играть на музыкальных инструментах и шуметь по ночам, после того как пробьет колокол». В качестве дисциплинарных мер против юных озорников кое‑где даже строили рядом с церковью специальные маленькие тюрьмы, «чтобы плохо воспитанных парней можно было содержать под замком покаяния» (Ibid.).
В судебных архивах Болоньи XV – начала XVI в. мальчики от 12 до 20 лет часто фигурируют как в роли жертв, так и в роли преступников. Наряду с воровством, насилием и грабежом, предметом судебных разбирательств часто бывали опасные игры. Мальчики то и дело бросаются камнями друг в друга и в прохожих, между бандами подростков происходят настоящие битвы. По словам современника, «это почти общий обычай городских мальчиков – делиться на команды и драться камнями» (Niccoli, 2002). Взрослые придавали этим дракам большое значение, иногда по их исходу даже пытались предсказать результаты раздиравших Италию феодальных войн. Хотя суды наказывали зачинщиков, это мало помогало.
Столь же агрессивным, несмотря на свой религиозный статус, было средневековое студенчество, причем почти все драки и насилия оправдывались необходимостью «защиты чести» в ответ на оскорбление. Повод для драки мог быть самым незначительным, типа «почему ты на меня смотришь?».
Если отвлечься от частностей, главная функция мальчишеских групп и объединений, говоря современным языком, – социализация мальчиков в духе гегемонной маскулинности.
Четкое организационное оформление таких групп было необязательно, они могли существовать и на бытовом уровне.

Например, в полесской деревне взаимное избегание мальчиков и девочек начиналось примерно с 10 лет (Кабакова, 2001). Тех, кто этого не делал, особенно мальчиков, наказывали. Застигнутым в обществе девочек мальчикам давали презрительные прозвища: дывочур, подевочник. Особенно издевались над такими мальчиками старшие парни: мальчику могли разрезать пояс, побить или подвесить вниз головой.
В 16–18 лет мальчики объединялись в особые группы (молодецка громада). Иногда для вступления в громаду мальчику требовалось согласие отца. Членство в громаде давало парню больше автономии в семье. С этого момента за провинности его наказывал уже не отец, а деревня. Младшие были обязаны обращаться к нему на вы. Громада охраняла свою территорию и следила за нравственностью девушек (защита от конкурентов). Устроена она была как большая семья, члены которой называли друг друга братьями (братуха) или, как взрослые, по имени‑отчеству. Дух братства сохранялся на все время пребывания в громаде. Более прочные, на всю жизнь, узы дружбы скреплялись особым обрядом: молодые люди должны были проколоть друг другу руки и слизнуть появившуюся кровь. Юношеские группы были структурированы лучше девичьих и существовали дольше, потому что девушка стремилась поскорее найти жениха и выйти замуж, а парням спешить было некуда, да и после женитьбы личные отношения с друзьями юности сохраняли свое значение.

Сходные структуры существовали и в русской деревне (Бернштам, 1988).
Специфические мальчишеские пространства и формы жизнедеятельности присутствуют и в развитых городских культурах.

6) Обряды перехода и инициации
Переход из одной возрастной стадии в другую обычно оформляется специальными обрядами (ritesdepassage),которые у мальчиков направлены на формирование маскулинности, а у девочек – фемининности. У многих народов, в том числе восточных славян, маленький ребенок первоначально считался существом бесполым, к нему применяли термины среднего рода, типа дитя.По мере взросления ребенка культура с помощью специальных обрядов присваивает ему новый гендерно‑возрастной статус.
Символическое оформление перехода может быть разным. Многие культуры осуществляют его путем манипуляций с волосами ребенка.
Большинство еврейских мальчиков‑хасидов подвергаются первой стрижке после трех лет, эта церемония называется upsherenish или upsherin.У некоторых американских индейцев первая стрижка сопровождается ритуальными танцами.
У восточных славян был широко распространен ритуал «пострига» (Байбурин, 1991). Время его проведения у разных народов различно: русские делали его на втором году жизни, белорусы – на третьем, сербы – на третьем, пятом или седьмом, поляки – на седьмом. Магические манипуляции с волосами нередко производились и над девочками, но это были разные ритуалы: например, мальчиков стригли, а девочкам впервые заплетали косу. По летописным данным, обряд пострига над княжескими детьми и ритуальное посажение мальчика на коня происходило в возрасте двух‑трех лет. В более поздние периоды основными моментами пострига были: посажение ребенка на или рядом с объектом, символизирующим мужскую или женскую сферу жизнедеятельности (для мальчиков – конь, топор, борона, сабля, различные «мужские» инструменты; для девочек – веретено, прялка, чесальный гребень, пряжа и др.); обстрижение волос мальчику и заплетание косы девочке; переодевание их соответственно в мужскую или женскую одежду, мальчик впервые надевал штаны или шапку, а девочка – юбку, иногда платок; угощение всех участников ритуала.
Важным гендерно‑дифференцирующим признаком всегда была и остается одежда.

Все дело в штанах. Интерлюдия

Это может показаться невероятным, но весь ход человеческой истории подтверждает ту неоспоримую истину, что стоит только человеку расстаться с юбкой, как он сразу становится мужественнее и решительнее. Не знаю, существовали ли у брюк какие‑нибудь традиции, которые я продолжил, или у меня у самого были такие склонности, которым, чтобы проявиться, требовались только брюки, но стоило мне их надеть, как я сразу же стал таким сорванцом и разбойником, что меня уж не пугали ни облавы, ни преследования, ни угрозы. Пока я носил юбку, вся моя деятельность протекала в комнате, теперь же я перенес всю активность во дворы нашего и всех соседних домов. Я считал, что брюки именно для того и придуманы, чтобы легче было перескакивать через заборы, и для меня уже не существовало границ между нашими и соседскими огородами.
Бронислав Нушич

В полесской деревне мальчиков и девочек до 6–8 лет одевали одинаково, в подпоясанную рубашку. Позже появляются штаны или юбки. Если мальчик после этого будет продолжать носить рубашку без штанов, его будут дразнить. Строго запрещается надевать на одежду предметы или украшения другого пола (Кабакова, 2001).
Поскольку мальчики обязаны отличаться от девочек, они с раннего возраста стоят на страже знаков маскулинности.

Мальчик двух с половиной лет пытался расстегнуть застежку на ожерелье, когда к нему подошла воспитательница.
– Ты хочешь это надеть?
– Нет, это для девочек.
– Чтобы носить такое, необязательно быть девочкой. Короли также носят такое на шее. Ты можешь играть в короля.
– Я не король. Я мальчик!

Гендерные аспекты эволюции детской одежды недостаточно изучены, хотя истории мальчиковой одежды с 1500 г. посвящен созданный в 1998 г. специальный платный веб‑сайт, содержащий свыше 10 тысяч страниц текста и 13 тысяч разнообразных иллюстраций (BoysHistoricalClothing).
Если не вдаваться в детали, можно сказать, что хотя все народы различают мужскую и женскую одежду, на детей этот принцип распространяется не сразу. Почти у всех народов мира дети обоего пола до определенного возраста ходят голышом, затем им начинают закрывать гениталии, а еще некоторое время спустя дифференциация одежды приобретает символическое значение, обозначая одновременно пол и возраст ребенка.
Как и все остальное, детская одежда социально стратифицирована. В дворянско‑рыцарской среде гендерно‑возрастных градаций было, естественно, больше, чем в крестьянской. В Средние века маленькие дворянские мальчики, как и девочки, носили платья. Мальчиков постарше одевали по тогдашней сословной моде, часто с некоторым отставанием во времени. В эпоху Возрождения, когда мужская одежда стала особенно роскошной, католическая церковь и некоторые правители пытались оградить подростков и юношей от модных веяний. Во Флоренции в 1496/7 г. при Савонароле был даже издан специальный указ, запрещавший мальчикам моложе 14 лет носить золото, серебро, шелк и кружева. Особое негодование церковников вызывали короткие куртки и обтягивающие штаны, в которых щеголяли юные пажи.
С появлением в XVIII в. специальной детской одежды возникла и отдельная «мальчиковая» мода. Забавно, что некоторые различия, которые сегодня считаются общепринятыми, например что мальчикам подходит голубой цвет, а девочкам розовый, на самом деле возникли совсем недавно. Например, в США цветовая дифференциация детской одежды появилась лишь в начале XX в., причем с прямо противоположным знаком. В 1918 г. журнал TheInfant'sDepartment в передовой статье «Розовое или голубое?» писал: «На этот счет были разные мнения, но общепринятое правило – розовое для мальчика и голубое для девочки. Причина этого в том, что розовый цвет, как более насыщенный и сильный, больше подходит мальчику, а голубой, как более нежный и изысканный, лучше для девочки». Как и когда это изменилось – никому неизвестно. В 1939 г. журнал ParentsMagazine еще рекомендовал красные тона, символизирующие энергию и смелость, мальчикам, а голубые, символизирующие верность и постоянство, – девочкам (Kimmel, 1996. Р. 160–161).
В отличие от цветовой гаммы, где значения голубого и розового исторически менялись, штаны стали общим для всех европейских народов знаком маскулинности, соединяющим в себе гендерные и возрастные ценности. В Новое время со штанами связаны многочисленные социально‑педагогические конфликты. Желая продлить период невинного (и зависимого) детства, многие родители продолжали одевать своих растущих сыновей по девчачьему образцу, а мальчики, наоборот, стремились как можно скорее достичь взрослого статуса и ни в коем случае не походить на девочек. То и другое достигалось посредством штанов. Позже на первый план выходят их фасон и длина. Воспоминания о первых штанах часто фигурируют в мужских автобиографиях XIX–XX веков.
«"Наконец‑то и у меня панталоны со штрипками, настоящие!" – мечтал я, вне себя от радости, осматривая со всех сторон свои ноги. Хотя мне было очень узко и неловко в новом платье, я скрыл это от всех, сказал, что, напротив, мне очень покойно и что ежели есть недостаток в этом платье, так только тот, что оно немножко просторно», – рассказывает в «Детстве» Лев Толстой (Толстой, 1958. Т. 1.С. 55).
«Меня одевали, как девочку, в будние дни – в… полотняное платьице, в праздники, или если в гости идти – в белую матроску с галстучком и в темную плиссированную юбочку, под которой прятались белые кружевные панталончики, коленки оставались голыми, на ноги обувались ботинки или туфельки с бантиками… До пяти лет меня так одевали. Став мало‑мальски сознательным, я возненавидел и юбочку, и панталончики», – вспоминает князь Сергей Михайлович Голицын (1909–1989) (Голицын, 1993. С. 24–25).
«Мы даже завидовали некому Фектистке, рябому ученику жестянщика. Фектистка презирал нас за наши короткие штаны», – вторит ему Лев Кассиль (Кассиль, 1957. С. 28).
Этот вопрос не потерял значения и позже. Во второй половине 1940‑х советские мальчики «ходили в школу кто во что горазд. Но как ни экономили на одежде, мальчишки любого класса носили брюки. Ходить в коротких штанишках считалось неприличным» (Андреевский, 2003. С. 371).

Строгое сравнение гендерно‑возрастного символизма затрудняется многозначностью таких понятий, как обряды перехода и возрастные инициации. Обряд перехода (ritedepassage),в самом общем значении слова, это обряд, оформляющий переход индивида из одной фазы жизненного цикла в другую, который предполагает утрату старой и создание новой идентичности, так сказать второе рождение. Для нашей темы особенно важны пубертатные обряды, связанные с наступлением половой зрелости. Инициация (initiation)буквально означает посвящение, вступление лица в какую‑то закрытую корпорацию, религиозное сообщество или объединение.
Абстрактно‑теоретически инициации и пубертатные обряды – совершенно разные явления. «В отличие от возрастных инициации, которые вводят человека в определенную корпорацию – возрастную группу или возрастной класс, посвящают в духовное достояние этой корпорации (чаще всего религиозного содержания) и воспринимаются как события большого социального значения, пубертатные обряды лишь отмечают факт индивидуального полового созревания, имеющий физиологические проявления (например, первая менструация у девушки или появление третичного волосяного покрова у юноши), и рассматриваются преимущественно как события частной, а не общественной жизни» (Рэдклифф‑Браун, 2001. С. 179. Комментарии). Но во многих архаических обществах, где события личной и общественной жизни не различались, пубертатные обряды и возрастные инициации нередко совпадали, поэтому и в современной антропологической литературе эти явления не всегда различаются.
Особенно сложен вопрос о степени распространенности мужских и женских инициации. Считается, что мужские инициации встречаются чаще женских. Маргарет Мид объясняла скудость сведений о женских инициациях тем, что женщина не нуждается в искусственном социокультурном структурировании своего жизненного цикла, так как имеет для этого естественные биологические рубежи: начало менструаций, потерю девственности, рождение первого ребенка (Мид, 2004). Иногда это связывают также с социальной зависимостью женщин, развитию которых «мужская» культура уделяет меньше внимания. Впрочем, кросскультурные исследования (Schlegel, Barry, 1979) показывают, что в большинстве древних обществ подростковые инициации отсутствуют, а там, где они проводятся, девочек инициируют даже чаще, чем мальчиков: только девочек инициируют в 39, только мальчиков – в 17, тех и других – в 46 обществах.

К сожалению, все подобные подсчеты сильно зависят от того, как определяется само понятие инициации. Зато качественные различия между подростковыми инициациями мальчиков и девочек очевидны.
Во‑первых, мальчиковые инициации, как правило, бывают групповыми и происходят в присутствии большего числа людей,что, естественно, привлекает к ним больше внимания. Групповой характер мужских инициации, возможно, отчасти обусловлен тем, что признаки полового созревания у мальчиков менее отчетливы, чем у девочек; это позволяет откладывать проведение церемонии, соединяя в ней мальчиков разного возраста и находящихся на разных стадиях индивидуального развития. Кроме того, групповой характер мужских инициации, в сочетании с акцентом на мужскую исключительность, способствует созданию и поддержанию однополых мужских групп и союзов. В выборке Барри и Шлегель тенденция к созданию тесных однополых союзов коррелирует с 37 % мужских и только с 7 % женских инициации. Это связано с повышенной гомосоциальностью мужчин – склонностью поддерживать общение и контакты преимущественно с лицами собственного пола.
Во‑вторых, различия мужских и женских инициации обусловлены гендерной стратификацией и соответствующим культурным символизмом.Культуры, в которых существуют подростковые инициации, больше других склонны подчеркивать разницу между мальчиками и девочками уже в раннем детстве; инициация не отменяет и не создает заново, а лишь усиливает гендерную сегрегацию и ассоциирующиеся с ней ценностные ориентации (Barry, Schlegel, 1980).
В‑третьих, мужские и женские инициации различаются своим символическим содержанием.Шлегель и Барри выделили в обрядах инициации несколько ведущих тем: фертильность – плодородие, репродуктивные способности; сексуальность – сексуальные способности или привлекательность; доблесть – смелость, проявляемая на войне или при родах; мудрость – знания и опыт, прежде всего в духовных делах; ответственность – осознание важности взрослых обязанностей, особенно трудовых. Главные темы, общие для обоих полов, – фертильность и сексуальность. Но мужские инициации сильнее всего подчеркивают момент социальной ответственности, на втором месте стоят фертильность и сексуальность, а за ними следуют доблесть и мудрость. Напротив, в женских инициациях больше всего подчеркивается фертильность, затем идет ответственность и лишь после этого – сексуальность.
Четвертое отличие мужских инициации от женских – в них чаще имеет место причинение боли, жестокость и членовредительство, в том числе операции на гениталиях.Сама по себе подобная практика не является всеобщей. По данным «Этнографического атласа», болезненные операции на гениталиях (обрезание, подрезание или надрезание крайней плоти у мальчиков, удаление клитора или его части у девочек) практиковались лишь в 10 % изученных обществ, главным образом – в Африке, Австралии и Океании. Но мальчиков им подвергали значительно чаще, чем девочек. Например, в выборке Барри и Шлегель, генитальные операции над мальчиками проводились в 32 %, а над девочками – только в 8 % обществ, имеющих инициации.
На вопрос, почему мужские инициации часто включают в себя хирургические манипуляции с гениталиями, однозначного ответа нет.
Медицински ориентированный здравый смысл объясняет это гигиеническими соображениями (смегма, собираясь под крайней плотью, часто вызывает воспаление и т. п.). Но такое объяснение неприменимо к подрезанию. Психологически ориентированный здравый смысл утверждает, что мучительные испытания, которые мальчик должен вынести с достоинством, проверяют и укрепляют его мужество. Но почему для этого используются гениталии?
Ответы предлагаются разные (Munroe, Munroe, Whiting, 1981). Зигмунд Фрейд считал обрезание символической заменой кастрации, направленной на предотвращение инцеста и сохранение сексуальных прав отца. Маргарет Мид видела в нем средство психологического высвобождения мальчика из‑под влияния матери, символический водораздел между детством, когда ребенок находится во власти женщин, и взрослостью, когда он вступает в мир мужчин. Некоторые антропологи объясняют мужские инициации необходимостью создания особого мужского статуса и поддержания групповой солидарности мужчин в противовес женскому началу, связывая эти ритуалы с наличием замкнутых мужских союзов и тайных обществ.
Суровые обряды мужской инициации служат необходимым противовесом детской идентификации с женским началом. Удаляя крайнюю плоть, которая символически рассматривается как женский рудимент (подобно тому, как клитор у девочек считается мужским рудиментом), взрослые мужчины «спасают» мальчика от гендерной неопределенности, и в этом смысле именно они, а не мать, делают его мужчиной, давая ему соответствующую гендерную и сексуальную идентичность: отныне он принадлежит к обществу мужчин. Однако Шлегель и Барри статистической связи мужских инициации с патрилинейностью не обнаружили.
Маскулинизирующая функция мужских инициации – своеобразный социокультурный эквивалент «принципа Адама», средство «дефеминизации» мальчиков, освобождения их из‑под женского влияния. Мужские инициации подчеркивают прежде всего момент прерывности, отделения, смены социального статуса, роли и идентичности, причем мальчик осуществляет эту трансформацию исключительно благодаря другим мужчинам. Напротив, женский жизненный цикл, несмотря на наличие четких физиологических цезур, выглядит органическим и непрерывным. Папуасы верят, что девочка созревает естественно, и женские пубертатные церемонии ритуально оформляют ее созревание, тогда как мужские инициации служат необходимой предпосылкой созревания. Подобные представления типичны не только для Меланезии.
При всей стабильности ритуальной символики реальное значение этих обрядов может изменяться. Это хорошо видно на примере некоторых народов Южной и Юго‑Восточной Африки.

Старые обряды в новых условиях. Антропологический экскурс

Английский антрополог Сюзетт Хелд подробно описала обряд инициации у живущей в Восточной Уганде и принадлежащей к народу банту народности гишу (гису, масаба, бамасаба, багишу, багису), среди которых она прожила 20 лет (Heald, 1999). У своих соседей мужчины гишу имеют репутацию агрессивных и драчливых. Мужчины ганда говорят: «Ганда просто воруют, а гишу приходят с ножами и убивают». Количество убийств у гишу больше, чем у всех прочих племен Уганды, причем факты насилия воспринимаются как фатальная неизбежность, убийц не осуждают.
Гишу часто называют «народом обрезанных мужчин». Их самоназвание basani означает «мужчины», все остальные народы они презрительно называют basinde («мальчики»). Главный обряд, посредством которого мальчика гишу делают мужчиной, – обрезание. Торжественный ритуал происходит раз в два года, после него мальчик сразу получает статус взрослого мужчины. Обряд требует большого терпения и мужества. Пока ему удаляют крайнюю плоть, мальчик должен стоять совершенно спокойно – ни стона, ни вскрика, даже моргнуть нельзя. Проявив в этот в момент слабость, юноша покрывает позором не только себя, но и всех своих родственников. Чаще всего обрезание делают юношам в 18–25 лет. Некоторые мальчики просят, чтобы процедуру сделали раньше, но обычно им в этом отказывают. Однако Хелд стала свидетелем, как двое 15‑летних мальчиков сами обрезали свою крайнюю плоть, тем самым вынудив отцов позвать профессионального резника.
Мальчик гишу идет на операцию добровольно, он сам выбирает год своей инициации, а перед процедурой обрезания доказывает свою силу энергичным танцем. Желание танцевать должно возникнуть в сердце самого мальчика. В отличие от обрядов, принятых у многих других племен, когда новичка‑иницианта похищают и отделяют старшие мужчины, а ему отводится пассивная роль реципиента, у гишу все происходит открыто и публично, без отделения мальчика от членов его собственной семьи. Впрочем, существования необрезанных мужчин гишу не допускают, так что если юноша затягивает с решением, его обрезают насильно, что считается крайне постыдным.
Ритуал проходит в три этапа, после длительной подготовки. Сначала все мужчины, и юноша вместе с ними, танцуют, иногда целую ночь и день. В момент обрезания родные держат его, но его подчинение должно быть добровольным, это упражнение в смелости. Обрезание можно сделать и в больнице, но это означает потерю лица. Обрезание – драматизация, подготовка к суровой жизни воина. Хотя современным гишу воевать уже не с кем и незачем, нужно уметь терпеть боль. В процессе подготовки к обрезанию мальчика учат щипать свою крайнюю плоть, привыкать к боли и для этого самому причинять ее себе.
Инициация с обрезанием – завершающее звено длительного религиозно‑нравственного и сексуального воспитания. Однако с изменением социальных условий эта связь нередко разрывается, делая практические последствия ритуала проблематичными.
Сегодня главной угрозой выживанию народов Африки южнее Сахары является ВИЧ, которым здесь заражены 5 % людей от 15 до 49 лет, у некоторых народов это число доходит до трети всего населения. Одним из важнейших способов профилактики ВИЧ в этих местах является обрезание, снижающее риск инфицирования гетеросексуальных мужчин на 50–60 %. Всемирная организация здравоохранения всячески поддерживает эту практику (Sharlip, 2008). Исследования показывают, что обрезание не только предохраняет мужчин от ВИЧ, но и повышает их сексуальное благополучие. Из 2 744 опрошенных кенийцев 64 % обрезанных мужчин сказали, что эта процедура повышает чувствительность головки пениса и 54,5 % – что она улучшает качество оргазма. У многих народов этого региона обрезание является традиционным. Казалось бы, нужно просто поддерживать древний обычай? Увы, не все так просто.
У южноафриканского народа ксоза, как и у многих его соседей, ритуальное обрезание мальчиков обязательно; необрезанный мужчина не имеет права ни жениться, ни наследовать собственность, ни ритуально общаться с предками, его считают несовершеннолетним мальчиком и презирают. Поэтому даже ксоза, живущие в городах, свято соблюдают древний обычай. Хотя операцию можно сделать в больнице, традиционная культура ксоза, как и культура гишу, этого категорически не принимает, требуя, чтобы все делалось по‑старому. Возможности для этого есть. В одной только провинции ЮАР, населенной ксоза, в 2005 г. существовало 3 556 традиционных «школ инициации». Но занимающиеся этим люди сплошь и рядом не соблюдают необходимых правил гигиены, используют один и тот же нестерилизованный нож на нескольких мальчиках и т. п., что приводит к многочисленным несчастным случаям, даже со смертельным исходом. Еще важнее – изменение содержательной стороны процесса инициации. Хотя мифология и техника обрезания остались прежними, время, которое юноши проводили в специальных хижинах под руководством старших наставников, сократилось с нескольких месяцев до трех недель. Раньше акт обрезания был завершением сложного процесса религиозно‑нравственного воспитания, в ходе которого мальчиков обучали особенностям мужской социальной роли, правилам ухода за гениталиями, рассказывали о связанных с сексом опасностях, учили сдержанности и ответственности. С ослаблением ритуально‑педагогической стороны дела многие юноши ксоза стали рассматривать обрезание лишь как разрешение на ничем не ограниченную сексуальную жизнь. Отсюда – стремление сделать себе обрезание как можно раньше, издевательства обрезанных юношей над необрезанными, рост сексуального насилия и т. п. В итоге получается, что медицински оправданная традиционная практика порой не только не мешает распространению ВИЧ, но даже способствует ему (Vincent, 2008).

В сложных и динамичных современных обществах гендерная поляризация утрачивает свое былое всеобъемлющее значение, уступая место более тонким социальным классификациям. Обретение взрослого статуса (совершеннолетие) рассматривается в нынешних условиях не как нечто одноразовое, а скорее как серия параллельных, автономных друг от друга социальных переходов (гражданское совершеннолетие, начало трудовой деятельности, вступление в брак и т. п.). Каждый из этих обрядов оформляется своим собственным локальным обрядом, значение которого неизмеримо меньше, чем древние возрастные инициации.
Многомерность характерна и для многих религиозных обрядов. Например, в иудаизме мальчик в 13 лет становится бар мицва (сын заповедей), что накладывает на него дополнительные религиозные обязанности и оформляется одноименным ритуалом. В некоторых синагогах мальчика допускают к чтению Торы, только если он предварительно сдал экзамен. То есть обряд служит дополнительным стимулом, побуждающим мальчиков работать над собой, чтобы достичь требуемого уровня. Но, в отличие от древних ритуалов, эта церемония не создает нового социально‑возрастного статуса и новой идентичности, а лишь оформляет, узаконивает уже достигнутое. Такова же роль католического обряда конфирмации.
Некоторые древние народные обычаи, утратившие свою обязательность и сакральность, сохраняются в юношеской среде и передаются из поколения в поколение как полуигровые локальные обряды. Например, в Полесье при посвящении мальчика‑подростка в конюхи, взрослый парень берет новичка за член и обводит вокруг костра, а остальные парни следуют за ними, держа в руках зажженные головни (Кабакова, 2001. С. 142). Многие молодежные субкультуры создают свои собственные обряды включения и посвящения, по форме напоминающие древние инициации. Нам еще придется вернуться к этому в связи с так называемым хейзингом.

7) Дисциплинарные практики
Дифференциация целей, агентов и институтов гендерной социализации дополняется различием ее методов и дисциплинарных форм. Здесь также есть транскультурные универсалии (Barry, Bacon, Child, 1957; Barry et al., 1977).
Чем жестче гендерная стратификация и поляризация маскулинности и фемининности, тем больше различий в теории и практиках социализации мальчиков и девочек.Эта разница не столько количественная, сколько качественная. Мальчикам, начиная с раннего детства, предоставляют больше автономии в том, что касается внесемейной активности, к которой их готовит не столько родительская семья, сколько группа сверстников и старшие мужчины. Напротив, девочкам с самого раннего возраста предъявляются повышенные требования относительно участия в домашней работе, уходе за младшими детьми и т. д., в результате чего у них остается значительно меньше времени для свободной игры, чем у мальчиков.
Соответственно варьируют и дисциплинарные установки. При всех межкультурных различиях взрослые предоставляют мальчикам больше самостоятельности, чем девочкам, и в то же время проявляют по отношению к ним значительно больше суровости, чаще и строже наказывают.
Во‑первых, мальчикам предъявляют более высокие и разнообразные требования, выполнение которых предполагает больше усилий как со стороны самого ребенка, так и со стороны его социализаторов.
Во‑вторых, социально‑педагогические установки в отношении мальчиков внутренне противоречивы: от них ждут одновременно самостоятельности и послушания.
В‑третьих, мальчики, при поддержке своих возрастных групп, активнее девочек сопротивляются оказываемому на них социализационному давлению, в результате чего их воспитание часто становится насильственной ломкой характера, ибо осуществляется по формуле: телеграфный столб – это хорошо отредактированная сосна.
В‑четвертых, социализацией мальчиков занимаются главным образом мужчины, которые значительно суровее женщин и чаще склонны прибегать к насилию, тем более что взаимоотношения с сыновьями или воспитанниками нередко переживаются мужчинами как соперничество, кто кого «обломает».
Отсюда – широкая распространенность и даже культ телесных наказаний. По словам Платона, «…ребенка гораздо труднее взять в руки, чем любое другое живое существо. Ведь чем меньше разум ребенка направлен в надлежащее русло, тем более становится он шаловливым, резвым и вдобавок превосходит дерзостью все остальные существа. Поэтому надо обуздывать его всевозможными средствами…» (Законы, 808d).
Таковы же и библейские правила: «Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына; а кто любит, тот с детства наказывает его»; «Не оставляй юноши без наказания; если накажешь его розгою, он не умрет»; «Розга и обличение дают мудрость; но отрок, оставленный в небрежении, делает стыд своей матери» (Притчи Соломоновы, 13:24, 23:13, 29:15) Эти установки широко представлены и в русской народной педагогике.
Тем не менее, при всей их распространенности, эти нормы не являются всеобщими. Например, японская традиционная педагогика, в целом весьма суровая, считает телесные наказания маленьких детей недопустимыми. Их необходимость оказалась под вопросом, начиная с эпохи Возрождения, и в Западной Европе.
Чтобы выяснить кросскультурные константы мальчишества, я до сих пор говорил о его антропологии, оглядываясь преимущественно на первобытность и традиционные общества. Но чем сложнее становится и чем быстрее развивается общество, тем больше семейное и общинное воспитание дополняется специализированными институтами социализации, а жизненные пути конкретных мальчиков индивидуализируются. Это существенно меняет характер мальчишества.

Мальчишество в Новое время

Мама привела меня в гимназию; в первый раз в жизни из уютной и тихой семьи я попал в толпу гладко остриженных и громко кричащих мальчиков; мне было невыносимо страшно чего‑то, я охотно убежал бы или спрятался куда‑нибудь… Главное же чувство заключалось в том, что я уже не принадлежу себе, что я кому‑то и куда‑то отдан и что так впредь и будет.
Александр Блок

В Средние века воспитание детей было сословным и практически ориентированным. Чтобы стать рыцарем или придворным, мальчик должен был послужить пажом или оруженосцем при дворе вышестоящего феодала, духовная карьера предполагала послушничество в монастыре, а ремесленная – цеховое ученичество. Длительность периода ученичества, равно как и критерии его успешности, варьировали в зависимости от рода занятий и социального происхождения ребенка. Сколько‑нибудь общих, стандартных критериев социальной зрелости или возраста ее наступления практически не было.
Как справедливо замечает В. Г. Безрогов (История педагогики, 2007; Школа и педагогическая мысль, 1991), средневековая педагогика исходила из принципа божественной определенности развития человека, имеющего два измерения: человека как такового, самого по себе перед Богом, и человека как занимающего определенное место в социальной иерархии, как представителя сословно‑корпоративного устройства средневекового общества, имевшего множество субкультур, групповых обычаев, традиций, норм воспитания, способов и методов обучения. Таким образом, можно реконструировать, с одной стороны, средневековую религиозную монопедагогику, единую для всей эпохи и всего общества, а с другой – множество частных сословных и корпоративных педагогических субкультур (крестьянскую, рыцарскую, монашескую, городскую и т. д.).
Второй момент, отмеченный В. Г. Безроговым, – раннее Средневековье почти не знало чисто педагогической деятельности, образовательная деятельность совмещалась с духовной или, в некоторых случаях, светской миссией или службой. Педагогический процесс во всех слоях и группах проходил в основном в формах ученичества. Регулярная школа дополняла его формальным образом, но тоже еще была близка к типу неинституализированного ученичества, поскольку отсутствовала строгая классная система и жесткая программированность времени обучения. Ученики, перенимающие пример, даваемый им наставником в непосредственном с ним общении, – такова была основная педагогическая технология в эпоху Средневековья.
Хотя средневековые мальчики очень долго находились под властью и контролем своих родителей, особенно отцов, рыцарские романы XIV–XVI вв., подобно древнегреческим и иным мифам, нередко повествуют о раннем взрослении своих героев. Большей частью это просто способ прославления героя, выделения его из массы, но известны и реальные случаи раннего социального взросления. Чаще всего изменение статуса мальчика было связано со смертью его отца, что вследствие низкой продолжительности жизни мужчин нередко случалось очень рано. Карл VIII Французский стал королем в 13 лет, Карл I Испанский – в 16, Франциск II Французский – в 15, Генрих VIII Английский – в 18 лет. Рано заняв волею судеб высокое положение, королевские особы и знатные подростки старались ему соответствовать, и у некоторых это получалось очень даже неплохо (Orme, 2001; Premodern Teenager, 2002).
Например, Эдуард Черный Принц в 16 лет командовал центром английской армии в битве при Креси (1346) и прославился мужеством и воинским мастерством. Будущий Генрих III Французский в ранней юности одержал ряд блестящих военных побед. Некоторые подростки преуспевали в семейном бизнесе (например, Марко Поло или юный Боккаччо, учившийся финансовому делу в банке Барди), искусстве и науке. Итальянский гуманист Анджело Полициано в 13 лет перевел на латинский язык две главы из «Илиады», в 16 лет стал личным секретарем Лоренцо Великолепного, а в 20 лет – воспитателем его детей. Очень рано началась художническая карьера Микеланджело. Дюрер в 13 лет написал свой первый знаменитый автопортрет, а Монтень в 6 лет свободно говорил по‑латыни.
Впрочем, ранняя самостоятельность не была общим правилом и распространялась не на все сферы жизни. Даже самые талантливые и успешные мальчики очень долго пребывали в социальной зависимости от родительской семьи, которая, в частности, определяла род их занятий. По‑настоящему взрослым юноша становился лишь после женитьбы, которая также зависела от его семьи.
В начале Нового времени перед молодыми людьми постепенно открывались новые возможности. Хотя самые ответственные решения по‑прежнему принимали родители, в Италии XV–XVII вв. аристократические мальчики, в отличие от девочек, уже имели определенную возможность выбора карьеры. Например, в знатной семье Спада, генеалогия которой восходит к X веку, в XVII в. было шесть сыновей, каждому из которых выбирали путь с учетом его интересов и способностей. Старшего, маркиза Бернардино, отправили учиться в Испанию, чтобы в дальнейшем решить, по какому пути он пойдет. Второго сына, Альвиано, который не интересовался учебой, но имел способности к военной жизни, отправили пажом ко двору великого герцога Тосканского. Третьему, слабому здоровьем Фабрицио, уготовили духовную карьеру и т. д. То есть при выборе жизненного пути учитывались не только интересы семьи, но и индивидуальные склонности сыновей (Ago, 1994).
Индивидуализация условий жизни требовала от юношей (для девушек это время еще не пришло) большей самостоятельности в принятии решений. Этому способствовали, в частности, изменение институциональной структуры образования, повышение роли школы и появление критического отношения к телесным наказаниям.
До XV–XVI вв. воспитание и обучение дворянских мальчиков проходило преимущественно в лоне родительской семьи, с помощью наемных учителей и воспитателей. Школы и университеты, которые в Средние века были исключительно церковными, играли вспомогательную роль. В начале Нового времени роль школы заметно возрастает.
По словам Монтеня, «всеми разделяется мнение, что неразумно воспитывать ребенка под крылышком у родителей» (Монтень, 1958. Т. 1. С. 198). Отдавая своих сыновей в школы‑интернаты и университеты, родители как бы делились властью с учителями, которые обучали и воспитывали их детей inlocoparentis– вместо родителей.
Изначально учительская власть была еще более жестокой, чем родительская. Наказания рассматривались как естественное и богоугодное дело. Карл Великий в одной из своих капитулярий требовал лишать нерадивых учеников пищи. В церковных школах царила палочная дисциплина, учеников били по щекам, губам, носу, ушам, спине и по голому телу. В XIV–XV вв. розгу, палку и плеть отчасти заменил бич, который в XV в. стал вдвое длиннее, чем в предшествующее время.
Учебные заведения Нового времени полностью унаследовали прежний дисциплинарный порядок. Коллежи – «это настоящие тюрьмы для заключенной в них молодежи… Зайдите в такой коллеж во время занятий: вы не услышите ничего, кроме криков – криков школьников, подвергаемых порке, и криков учителей, ошалевших от гнева» (Там же. С. 215). Кроме учительской власти в школе существовала вторая, не менее жестокая, власть мальчишеского коллектива, который был территориально и социально значительно сплоченнее, чем средневековые уличные сообщества. Тем не менее, выведение мальчиков из‑под непосредственного контроля родительской семьи расширяло их информационное поле и повышало степень их личной автономии от домашних условий.
Очень важным фактором, который в равной мере затрагивал и семью и школу, стала критика телесных наказаний. В XV–XVI вв. палочная дисциплина была еще всеобщей, распространяясь даже на принцев крови. Будущего Людовика XIII впервые выпороли уже в два года и в дальнейшем делали это регулярно. Его отец Генрих IV, который был добрым человеком и любящим отцом, писал воспитательнице королевских принцев госпоже де Монглан: «Я должен сделать Вам замечание: Вы не сообщили мне, что высекли моего сына розгами. Я желаю и приказываю Вам пороть его каждый раз, как только он проявит упрямство или непослушание, зная очень хорошо по себе, что ничто в мире не принесет ему столько пользы, как это. Я знаю по собственному опыту, что розги были мне очень полезны, потому что в его возрасте меня часто пороли. Вот почему я Вас прошу сечь его и заставить его понять, за что» (Hunt, 1970. Р. 135). Эту практику не изменило даже вступление Людовика на престол: 15 мая 1610 г. мальчик был коронован, а 17 сентября того же года «довольно жестоко высечен». Надо полагать, что мальчиков некоролевской крови пороли не меньше.
Гуманисты начали эту систему критиковать.
По мнению Монтеня, розги приносят детям только вред и порождают ненависть, причем особенно бережно нужно относиться к мальчикам, которые самой природой «предназначены к известной независимости» (Монтень, 1958. Т. 2. С. 72). «Обучение должно основываться на соединении строгости с мягкостью, а не так, как это делается обычно, когда, вместо того чтобы приохотить детей к науке, им преподносят ее как сплошной ужас и жестокость. Откажитесь от насилия и принуждения…» (Там же. Т. 1. С. 214).
«Не следует приучать ребенка к ударам… Тело постепенно становится нечувствительным к тумакам, а дух – к упрекам… Будем настаивать, повторять, твердить! Вот какою палкой нужно сокрушать детские ребра!» – пишет Эразм Роттердамский (1469–1536).
Знаменитый английский педагог Роджер Эшем (1515–1568) доказывает, что мальчиков лучше поощрять к учению лаской, чем битьем.
По словам чешского мыслителя‑гуманиста Яна Амоса Коменского (1592–1670), воспитывать детей необходимо «хорошими примерами, ласковыми словами и всегда искренним благорасположением». «Я решительно стою за то, что розги и палка, эти орудия рабства, совершенно не подходящие для людей свободных, совсем не должны иметь места в школах, должны быть изгнаны из них». Исключением, по его мнению, могут быть лишь случаи, когда ученик допустил богохульство или строптивость.
Джон Локк в знаменитом трактате «Некоторые мысли о воспитании» (1693), выдержавшем до 1800 г. 25 изданий, не отрицая телесных наказаний в принципе, требовал применять их умеренно, так как рабская дисциплина формирует рабский характер. «Этот метод поддержания дисциплины, который широко применяется воспитателями и доступен их пониманию, является наименее пригодным из всех мыслимых» (Локк, 1988. Т. 3. С. 442). Порка в качестве средства убеждения «порождает в ребенке отвращение к тому, что воспитатель должен заставить его полюбить» (Там же. С. 443), исподволь превращая его в скрытное, злобное, неискреннее существо, чья душа оказывается, в конечном счете, недоступна доброму слову и позитивному примеру.
Одновременно Локк возражает против мелочной регламентации поведения ребенка. Юное существо просто не в состоянии запомнить многочисленные правила, которые предписывает этикет, добиваться от него их запоминания с помощью телесных наказаний неразумно и предосудительно с этической точки зрения. Локк убежден, что ребенок должен быть естественен в своих проявлениях, ему не нужно копировать в своем поведении взрослых. «Кто желает, чтобы его сын относился с уважением к нему и его предписаниям, тот должен сам относиться с большим уважением к своему сыну» (Там же. С. 465).
В XVIII в. эти идеи приобретают популярность у родителей и воспитателей. В 1711 г. Джонатан Свифт написал, что порка ломает дух благородных юношей, в 1769 г. его поддержал Уильям Шеридан. Сэр Филип Фрэнсис, вручая в 1774 г. своего единственного сына воспитателю, писал: «Поскольку моя цель – сделать его джентльменом, что предполагает свободный характер и чувства, я считаю несовместимым с этой целью воспитание его в рабской дисциплине розги… Я абсолютно запрещаю битье». Сходные инструкции давал лорд Генри Холланд: «Не надо делать ничего, что могло бы сломить его дух. Мир сам сделает это достаточно быстро» (Цит. по: Stone, 1979. Р. 278–280).
Реализация этих идей потребовала нескольких столетий, но слово было сказано…

Однако меня интересует не теория воспитания, а его практика. Прежде всего – как повлияло на культуру мальчишества сосредоточение мальчиков в школе?

Английская аристократическая школа

Первые средневековые школы, в которых обучались преимущественно бедные мальчики, создавались при церквях или монастырях; главными учебными предметами кроме религии были чтение, письмо, элементарная латынь и пение. Знаменитые на весь мир английские публичные школы – Винчестерский колледж (основан в 1382 г.), Итонский колледж (основан в 1440 г.), Харроу (основан в 1572 г.) и другие – первоначально также предназначались для бедных, но постепенно приобрели настолько высокую репутацию, что в них стали отдавать своих сыновей знатные аристократические семьи, после чего эти школы стали элитарными. Все они были интернатами, мальчики не только учились, но и жили вместе; в Итоне это правило сохраняется до сих пор.
Публичные (или грамматические) школы давали мальчикам не только отличное, по тогдашним критериям, общее образование, в которое вскоре был включен соревновательный спорт, но и необходимые навыки общения с себе подобными и сохранявшиеся на всю жизнь социальные связи, обеспечивавшие в дальнейшем карьерный успех. Подобно членам архаических возрастных групп, бывшие соученики всячески культивировали чувство «Мы» и групповую солидарность – один класс против другого, колледж против колледжа, школа против школы – и считали себя обязанными всячески поддерживать друг друга и в последующей жизни. В Англии XVIII–XIX вв. «хорошая школа» была главным, после благородного происхождения, признаком джентльмена и залогом его жизненного успеха.
Однако эта школа была нелегкой (Chandos, 1984; Gibson, 1978; Raven, 1986). Первое, с чем мальчик сталкивался в школе, были жестокость и злоупотребление властью со стороны учителей. Воспитанников пороли буквально за все. Например, в 1660 г., когда школьникам в качестве средства профилактики чумы предписали курение, одного итонского мальчика выпороли, «как никогда в жизни», за… некурение.
Некоторые знаменитые британские учителя, например директор Итонского колледжа в 1534‑43 гг. Никлас Юдалл, были самыми настоящими садистами. Но личные связи Юдалла оказались столь высоки, что даже после того, как его уволили и осудили за содомию, он через несколько лет возглавил другой – Вестминстерский колледж. Тщательно разработанный ритуал публичной порки пробуждал вполне определенные, хотя, возможно, разные сексуальные чувства у всех участников действия. Эпиграмма XVII в. гласит: «Почесывая в штанах у школьника, педант удовлетворяет свой собственный зуд».
Впрочем, дело было не в личных склонностях. Самый знаменитый итонский директор доктор Кит, лично жестоко поровший мальчиков целыми классами, в быту отличался добрым и веселым нравом и пользовался уважением воспитанников, для которых это была своеобразная игра. Многие мальчики воспринимали порку как законную расплату за проигрыш, за то, что не удалось обмануть учителя, и одновременно – как подвиг в глазах одноклассников. Мальчики даже хвастались друг перед другом своими рубцами.
Особое значение имела публичность наказания. Для старших, 17‑18‑летних, мальчиков унижение было страшнее боли. Капитан итонской команды гребцов, высокий и сильный юноша, которому предстояла порка за злоупотребление шампанским, слезно умолял директора школы, чтобы тот наказал его наедине, а не под взглядами толпы любопытных младших мальчиков, для которых он сам был авторитетом и даже властью. Директор категорически отказал, объяснив, что публичность порки – главная часть наказания.
Еще тяжелее было, когда наказание назначали и осуществляли старшие соученики.

От первого лица. Говорят бывшие итонцы:

«Меня поймали в часовне за распеванием грубых, непристойных стихов на мотив псалма и вызвали на расправу к Младшему Мастеру. Ты должен был снять брюки и трусы и стать на колени на колодку. Двое служителей тебя держали. Тебя пороли розгами по голой попе. Я все время дрожал, белый, как лист бумаги, абсолютно напуганный. Получил шесть ударов, в результате появилась кровь. Когда я вернулся обратно в класс, все закричали: „А где кровь, где кровь?“ Мне пришлось задрать подол рубашки и показать кровавые пятна».

Некоторые мальчики считали битье палкой через брюки (caning)более болезненным, чем розги. Этот способ порки практиковался особенно часто.

«Порка была просто частью жизни. После вечерней молитвы старшие мальчики официально вызывали тебя в Библиотеку. Хотя за мной не числилось особых провинностей, Капитан Дома решил, что я веду себя вызывающе и заслуживаю избиения. Это было чрезвычайно больно – настоящая старомодная порка до крови».

«Не помню, чтобы когда‑нибудь в жизни я был так напуган, чем когда сидел в своей комнате, зная, что мне предстоит порка. Мой фагмастер (fag– слуга, master– хозяин». – И. К.)сказал мне утром: «Боюсь, что ты заслуживаешь побоев», и весь день я ожидал этого наказания. Будучи маленьким и хилым, я боялся особенно сильно. «Спускайся к Библиотеке и подожди». Они заставили меня ждать четыре или пять минут. «Входи». Ты входишь и видишь, что вопрос решен, никакие оправдания тебя не спасут. Капитан Дома уже стоит со своей палкой. «Это непростительно, ты трижды не зажег свечу своего фаг‑мастера. Выйди». И снова ты должен ждать. Это была изощренная пытка. «Входи!» А затем они бьют тебя палкой, как будто выколачивают ковер».

«Каждая часть школы имела собственный эшафот, деревянную ступеньку, на которую жертва становилась на колени со спущенными брюками, чтобы получить свое наказание по голой попе. В этом положении его удерживали два человека, в обязанности которых входило держать подол рубашки, пока он не получит всех назначенных ему ударов. Церемония называлась, довольно точно, казнью» (Somememories…)

Власть соучеников была еще более жестокой и капризной, чем учительская власть. Школьное сообщество было разновозрастным. Возраст, когда мальчиков отправляли в школу, колебался в XVI–XVIII вв. от 8–9 до 16–17 лет. Неравенство в силе, возрасте и стаже пребывания в школе создавало жесткую вертикаль власти.
Знаменитый историк Эдуард Гиббон (1737–1794) и дома чувствовал себя одиноким, детство у него ассоциировалось преимущественно с отрицательными эмоциями: «О новорожденном нельзя сказать: «Он мыслит, следовательно, существует», можно утверждать лишь одно: "Он страдает, следовательно, существует"». Когда 9‑летнего мальчика отдали в школу, стало еще хуже: «В жизни нет более значительной перемены, чем та, когда ребенок от роскоши и свободы богатого дома попадает в школу с ее скудным питанием и строгой субординацией, от ласк родителей и подобострастия слуг переходит к грубой фамильярности сверстников, надменной тирании старших по возрасту учащихся, к розге педагога, быть может жестокого и капризного…Мою пугливую застенчивость потрясли толкотня и суматоха школы…» (Память детства, 2001. С. 105, 109).
В школе практически негде было уединиться. Во многих школах мальчики даже спали по двое в одной постели (в Харроу это отменили лишь в 1805 г.), туалеты и ванные комнаты не закрывались, иногда в них даже не было дверей (чтобы затруднить мастурбацию).
Особенно страшно было в спальне. В знаменитой Длинной Палате в Итоне, где спали 52 разновозрастных школяра, происходили не только жестокие, в том числе сексуальные, игры, но и самые настоящие пытки. Когда в 1826 г. некий доктор Оукс пришел наниматься в страховую компанию и походя упомянул, что восемь лет спал в Длинной Палате, президент компании, сам бывший итонец, сказал, что больше у него нет вопросов: человек, прошедший такую школу, в проверке не нуждается.
«Ты понятия не имеешь, как жестоки мальчики», – писал в 1824 г. матери из Итона будущий известный политик Джеймс Милне Гаскелл (1810–1873).
Будущий знаменитый историк Джеймс Энтони Фруд (1818–1894) вспоминал, что в Вестминстерской школе он был «рабом и игрушкой более сильных сверстников. Никто не вмешивался: таково было правило Заведения, и считалось, что это хорошо для нас». Мальчика избивали, ночью прижигали ему лицо сигарой, насильно поили. Обеспокоенные родители на несколько месяцев даже взяли сына из школы, но потом все продолжалось по‑старому (Richards, 1988. Р. 9).
После того как хрупкий 12‑летний будущий великий поэт Перси Биши Шелли (1792–1822) наотрез отказался стать фагом старшего мальчика, над ним издевались все подряд, подростка спасали только приступы неукротимой ярости (Gathorne‑Hardy, 1977. Р. 63).
Жизнь школы была насквозь пронизана сексом. «Каждый симпатичный мальчик имел женское имя и был либо публичной проституткой, либо «сукой» (bitch)одного из старших учеников. «Сукой» назывался мальчик, отдававшийся другому для любви. Разговоры в спальнях и в классах были невероятно грязными. Там и сям можно было видеть онанизм, взаимную мастурбацию, возню голых мальчиков в постели. Во всем этом не было ни утонченности, ни чувства, ни страсти, одна только животная похоть» (Symonds, 1984. Р. 94).
Вечером, с 8.30 до 9.30, маленьких мальчиков отправляли спать, но вместо этого собирали их в пустом классе, и старшие мальчики в течение этого часа делали то, что они называли «цирком». Он состоял в том, что маленьких мальчиков заставляли стоять на головах, бить друг друга платяными щетками, прыгать с высоких шкафов; их поджаривали у открытого огня; заставляли раздеваться догола и засовывали «в их анатомию» острые предметы (Leinster‑McKay, 1985. Р. 157).
Это была не просто спонтанная мальчишеская жестокость, а продуманная система социализации, основанная на абсолютной власти старших над младшими. Поскольку воспитателей было мало, значительную часть их дисциплинарной работы брала на себя иерархическая организация мальчиков, самоуправление с четко разграниченными правами и обязанностями. Эта корпоративная власть была одновременно групповой (каждый старшеклассник мог приказывать любому младшему) и индивидуальной. Старшеклассник мог сделать младшего мальчика своим фагом, который беспрекословно обслуживал хозяина (чистил его обувь, убирал постель и т. п.) и за это пользовался его покровительством. Быть фагом авторитетного шестиклассника было почетно, а наличие красивого фага, в свою очередь, повышало статус его хозяина, фаг‑мастера.
В разных школах система была неодинаковой. В Винчестере префект Дома (мальчики жили в нескольких домах) имел абсолютную власть над всеми его обитателями. В Итоне всем правил старший, шестой, класс и префекты домов из числа старших учеников. Капитан школы мог наказать весь младший класс. Власть всегда порождает злоупотребления, по поводу которых периодически возникали скандалы. В 1854 г. в «Тайме» появилась заметка, что в Харроу один ученик выпорол другого настолько жестоко, что жертве понадобилась помощь врача, и это была не драка или избиение, а именно порка, то есть законное наказание.
Автор одной из популярнейших английских школьных повестей «Мираж юности» (1917) Алек Во (1898–1981) в своей автобиографической книге без тени смущения рассказывает, как его пороли старшие ребята, а потом как он сам, став префектом, наказывал других (Waugh, 1955). В истории английской школьной литературы Во имеет репутацию страшного бунтаря. Но даже если отдельное перенесенное им наказание кажется ему несправедливым, никаких сомнений в правомерности самой порки и иерархической системы у него не возникает. По его словам, в школе можно делать все, единственное, что никогда не прощается, – это попасться. В случае публичного скандала никто из товарищей за тебя не заступится.
Все это было подготовкой к жизни. Английская школа успешно формировала у мальчиков патриотизм и вертикаль власти. Преданность своей школе и одноклассникам органически перерастала в преданность королеве и Британской империи, которую нужно было защищать и расширять всеми возможными способами, не щадя жизни.
Ориентированная на воспитание будущих лидеров школьная система сознательно культивировала гегемонную маскулинность. Кроме старшинства авторитет и власть над соучениками давали спортивные успехи или принадлежность к элитарным сообществам. Центром школьной жизни были не учебные занятия, а соревновательные игры (регби, футбол и т. д.), от участия и успеха в которых официальный статус мальчика в школе и отношение к нему соучеников зависели значительно сильнее, чем от учебных достижений.
Говорили, что спорт – это истинная мера мальчика. В спортивных играх, удовлетворявших потребность мальчиков в телесных контактах, была и достаточно выраженная гомоэротика, жаловаться на которую было не принято.
Английская публичная школа была одновременно сколком и прообразом общества. Все в ней было организовано строго иерархически, мальчиков приучали к соблюдению правил и одновременно к соревновательности. Каждый стремился попасть наверх. Особенно строгому контролю подвергались эмоции. «Хорошее общество» ненавидит сцены и считает любую эксцентричность манер и демонстративность поведения дурновкусием. Школы следовали этому правилу, идеальной нормой поведения, на которую ориентировался мальчик из Итона или Харроу, было хладнокровие.
При всей ее жесткости эта система отношений была по‑своему демократичной. Мальчишеское самоуправление и групповая солидарность служили противовесом власти учителей и школьной администрации. Одновременно они до некоторой степени нивелировали различия в социальном происхождении мальчиков. Самый знатный и богатый мальчик, будь он граф или герцог, подчинялся старшим так же беспрекословно, как и все остальные. Уважение и авторитет у одноклассников нужно было заработать самому, заносчивость и высокомерие жестоко наказывались.
Гегемонная маскулинность предполагает умение не только командовать, но и терпеливо сносить боль и подчиняться, вымещая свои обиды на более слабых. Жаловаться отцам было бесполезно: сами прошедшие эту суровую школу мужчины считали ее нормальной. Со временем так начинали думать и сами мальчики, во всяком случае их большинство. В воспоминаниях, автобиографиях и классической английской школьной повести школьная жизнь, как правило, описывается в восторженных тонах.
Во‑первых, юношеское прошлое ретроспективно почти всегда кажется лучше, чем в тот момент, когда оно реально переживалось.
Во‑вторых, вспоминать и тем более публично рассказывать о своих неприятных и постыдных переживаниях социально успешным мужчинам не хотелось.
В‑третьих, школа, в которой учились несколько поколений мужчин одной и той же семьи, становилась неотъемлемой частью их семейной традиции, которая по определению не могла быть плохой, тем более что и эта семья, и эта школа были элитарными. Того, кто осмеливался выносить сор из избы и плохо отзываться о своей школе, бывшие соученики считали предателем и подвергали остракизму, а так как они были люди влиятельные, это могло иметь не только моральные последствия.
Культ мальчишеской солидарности, товарищества и дружбы красной нитью проходит через всю английскую литературу о школьной жизни. Школьные повести и рассказы, начиная со знаменитых книг Томаса Хьюза «Школьные годы Тома Брауна» (1857) и Фредерика Уильяма Фаррера «Эрик, или мало‑помалу» (1858), – один из самых популярных жанров английской литературы второй половины XIX – начала XX в. Их герои Том и Эрик – на первый взгляд, антиподы. Том – воплощение спортивного азарта, силы характера и мальчишеского кодекса чести. Эрик к спорту относится критически и озабочен не столько «школьным духом», сколько нравственным самовоспитанием. Многим англичанам середины XIX в. образ Эрика казался слишком нежным для «настоящего мальчика». Фактически оба автора, Хьюз и Фаррер, были близкими друзьями, полемики между ними не было, они просто оттеняли разные стороны одного и того же стереотипа мальчишества.
Самой влиятельной и популярной в мире английской школьной повестью, вероятно, была книга Редьярда Киплинга «Столки и К» (1899), оказавшая огромное влияние на последующую «мальчиковую литературу». Киплингу, которому всегда импонировал культ силы и войны, законопослушный Эрик определенно не нравился. Описанные Киплингом трое друзей‑мальчишек не рефлексируют, а весело озорничают, что не мешает им иметь совершенно четкий кодекс мальчишеской чести, развитое чувство долга, патриотизма и т. п. Интересно, что, хотя многие описанные в книге эпизоды автобиографичны, сам Киплинг не походил на своих героев. В школе он был типичным аутсайдером. По воспоминаниям одноклассника, будущий писатель «был настоящим книжным червем, поглощенным жизнью книг, неспортивным, необщительным и – грустно сказать – определенно толстым» (Richards, 1988. Р. 159). Так что «Столки и К» – не воспоминание о счастливом детстве, а скорее материализация мечты о «настоящей мальчишеской жизни», которой у автора не было. Для школьных повестей и мемуаров это довольно типичный случай.
Прекрасный очерк истории английских школьных рассказов написал в 1939 г. Джордж Оруэлл, сам окончивший Итон:
«Надо ли говорить, что эти рассказы фантастически не похожи на жизнь реальной публичной школы. Хотя они строятся по разным образцам, обычно это рассказы развлекательного, сенсационного типа, где все вращается вокруг силовой возни, розыгрышей, грубых шуток, драк, порки, футбола, крикета и еды. Постоянно повторяется рассказ о мальчике, которого обвиняют в проступке, совершенном другим, но герой слишком благороден, чтобы открыть истину. «Хорошие» мальчики «хороши» в чисто английском традиционном духе: они добросовестно тренируются, тщательно моют уши, никогда не бьют ниже пояса и т. д. и т. п., отличаясь этим от «плохих» мальчиков… которые матерятся, курят сигареты и посещают публичные дома. Все эти мальчики постоянно находятся на грани исключения, но если бы хоть один из них был на самом деле исключен, это потребовало бы смены персонажей, поэтому никто из них никогда не попадается на действительно серьезных проступках. Например, кража как мотив встречается редко. Секс, особенно в той форме, в какой он реально присутствует в публичных школах, – абсолютное табу… Даже плохие мальчики предполагаются совершенно асексуальными, а уж о мастурбации и гомосексуальности и речи быть не может» (Orwell, 1946).
Кто читал эти повести и рассказы? По мнению Оруэлла, мальчики, которые сами учились в публичных школах, переставали воспринимать такие рассказы всерьез уже в 12–13 лет. Зато мальчикам из бедных семей, которым Итон мог только сниться, они позволяли мысленно приобщиться к «настоящей» аристократической жизни. Это обеспечивало школьной повести стабильную массовую аудиторию и одновременно культивировало ложный, приукрашенный образ мальчишества.
Недавняя «культурная история» английской мальчиковой повести с 1855 до 1940 г. (Boyd, 2003) подробно анализирует эволюцию ее идейного содержания. Главным героем Викторианской эпохи был мальчик аристократического происхождения, маскулинность которого неразрывно связана с патриотизмом, любовью к своей стране, пропагандируя идею, что истинное мужество рождается только в среде господствующей элиты. В 1890–1920 гг. этот аристократический индивидуализм ослабевает, образ маскулинности демократизируется, героями школьной повести становятся мальчики из среды квалифицированных рабочих, приобретающие авторитет благодаря своему умению «играть в команде», а идейный акцент переносится на самопожертвование и общинные ценности в рамках иерархически организованного общества. После Первой мировой войны этот процесс продолжился, но теперь мальчики из бедной среды обретают маскулинность не столько благодаря совместным действиям с ровесниками, сколько следуя примеру взрослых, особенно учителей.
Английская публичная школа «выстраивает» маскулинность не только спортивными играми, но и соревновательностью процесса обучения. В XVIII – начале XIX в., пока школа и даже университет еще не стали институтами профессионального образования (богачам и аристократам было достаточно общей культуры), соревновательность в учебе не особенно ценилась. В начале XIX в. хорошая успеваемость еще не входит в базовый джентльменский набор мужских ценностей, мальчишеская культура воспринимает экзамены главным образом как неприятность, где не стыдно и словчить. В середине XIX в. картина меняется. Одной из существенных характеристик маскулинности становится престижная профессия, для получения которой нужно уметь соревноваться и побеждать не только в спорте, но и в учебе. Способность победить на интеллектуальном конкурсе теперь важна не только прагматически, например для получения стипендии, но и как доказательство сильного, мужского характера. Эти качества в полной мере проявляются у студентов Оксфорда и Кембриджа (Deslandes, 2002).
На этой основе в студенческой среде формируется цементируемое компетентностью мужское сообщество будущих профессионалов, и одновременно начинается борьба за недопущение в это сообщество женщин, которые к такой работе якобы неспособны и она им даже вредна. Интересно, что английские педагоги XIX в. по‑разному оценивают честолюбие у мальчиков и девочек. У мальчика честолюбие, как правило, одобряют, видя в нем «дух соперничества, который поощряет стремление к высшим достижениям». Поэтому соперничество между мальчиками – важный положительный стимул к учебе. Напротив, на девочек честолюбие влияет отрицательно: способные девочки перенапрягаются и портят свое здоровье, а девочки средних способностей под влиянием честолюбия утрачивают интерес к учебе и становятся более пассивными. В одном английском учебнике моральной философии 1823 г. добродетельная девочка особо благодарит своего учителя, который приложил «большие усилия к тому, чтобы унять у нас дух соперничества и конкуренции», убедив девочек в том, что им лучше бороться «за то, чтобы превосходить самих себя, нежели других» (Cohen, 1998).

Французская мужская школа

Как ни специфичны английские школы, сходные тенденции обнаруживаются и в континентальной Европе.
Подобно своим британским современникам, французские родители XVII–XVIII вв. постоянно жалуются на неэффективность семейного воспитания и растущее непослушание сыновей. Некоторые мыслители даже находят этому историко‑социологическое объяснение. По мнению Монтескье, у древних народов воспитание было гармоничнее и прочнее, чем теперь, потому что «последующая жизнь не отрицала его. Эпаминонд и в последние годы своей жизни говорил, видел, слышал и делал то же самое, чему его учили в детстве. Ныне же мы получаем воспитание из трех различных и даже противоположных друг другу источников: от наших отцов, от наших учителей и от того, что называют светом. И уроки последнего разрушают идеи первых двух» (Монтескье, 1955. С. 191). В то же время выросшие сыновья дружно сетуют на недостаток тепла и внимания со стороны родителей, особенно отцов (см. подробнее Кон, 2009. С. 325).
Поскольку обеспечить систематическое образование мальчиков в семье слишком дорого и сложно, всеобщим институтом воспитания и обучения становятся коллежи. Первые коллежи были созданы в середине XV в. при Сорбонне и Наваррском университете, затем они постепенно отпочковывались в самостоятельные учебные заведения повышенного общего образования. В XVII в. особенно высокую репутацию имели иезуитские коллежи, сеть которых распространилась по всей католической Европе. Обучение в коллеже считалось гарантией хорошего образования, дисциплинированности и отсутствия нежелательных и опасных для нравственности мальчиков контактов с домашней прислугой.
Подобно английским публичным школам, французские коллежи были однополыми разновозрастными интернатами. Первоначально в одном и том же классе могли заниматься мальчики и подростки разного возраста. Например, в списке учеников 3‑го класса иезуитского коллежа в Шалоне в 1618–1620 гг. числятся «мальчики» от 9 до 24 лет, в 5‑м классе – от 8 до 18 лет, причем ни одна возрастная группа не составляет даже пятой части общего состава учащихся. Позже возраст учащихся стали регулировать, но психолого‑педагогические проблемы не исчезли. Не говоря уже о том, что мальчики поступали в коллеж с разным уровнем домашней подготовки, возрастные различия нередко были одновременно социальными. Во многих аристократических семьях старших сыновей, первенцев, будущих наследников, сначала воспитывали в семье, а уже потом отдавали в коллеж, где они сразу же становились старшими, что давало им определенные социальные преимущества. Младших сыновей отдавали в школу раньше, они проводили там значительно больше времени и подвергались большим унижениям со стороны старших учеников.
За изменением соотношения семейного и школьного воспитания стояли не только педагогические соображения, но и макросоциальные процессы. Усложнение общественно‑трудовой деятельности, в которой предстояло участвовать мальчикам, объективно требовало расширения круга «социализаторов» и типов образовательных учреждений. Растет не только число коллежей, но их разнообразие. В первой половине XIX в. во Франции наряду с традиционными католическими школами появляются престижные государственные, «королевские», а также более дешевые и демократические общинные коллежи. За 27 лет число учащихся в них удвоилось. В 1820 г. их было 50 000, в 1836 – 83 000, а в 1847 – 100 000 (Houbre, 1997. Р. 33). Престижность школьного обучения подчеркивается тем, что его принимает королевская семья. Раньше принцев крови воспитывали дома, но в 1819 г. герцог Орлеанский, будущий король Луи‑Филипп, отдал на полупансион в коллеж Генриха IV своего старшего сына, 9‑летнего герцога Шартрского, позже он отдаст в коллеж и своих младших сыновей.
Первоначально коллеж понимали как временную замену или дополнение родительской семьи, а власть учителя считалась эманацией отцовской власти. Но вертикальная власть и трансмиссия культуры от учителей к ученикам с самого начала уравновешиваются, а в некоторых вопросах даже перевешиваются влиянием соучеников.
Как и в Англии, жизнь в мужской школе‑интернате была для мальчика трудным испытанием. Поступив в коллеж десяти– или двенадцатилетним, мальчик оставался там до 18–20 лет, выходя на свободу лишь на время каникул, всего 6–7 недель в году.
Нравы коллежа были достаточно суровыми и жестокими. Вот как описывает Бальзак Вандомский коллеж в своей, во многом автобиографической, повести «Луи Ламбер»:

«Между учителями и учениками постоянно шла борьба, беспощадная борьба…<…>
Не считая крупных проступков, для которых существовали другие наказания, ремень был в Вандоме Pultima ratio partum <…> Нужно было подняться со скамьи и стать на колени около кафедры под любопытными, часто насмешливыми взглядами товарищей. <…> В зависимости от своего характера одни кричали, плача горькими слезами, до или после удара, другие претерпевали боль со стоическим спокойствием, но в ожидании наказания даже самые мужественные едва могли подавить конвульсивную гримасу на лице».
Напряженными были и отношения между соучениками. «В этом возрасте неопытная душа боится и смеха и сочувствия – двух видов насмешки. В коллеже, как и в обществе, сильный презирает слабого, еще не понимая, в чем состоит истинная сила».
Особенно тяжко приходилось новичкам и слабым. «Нас было примерно восемьдесят чертенят, смелых, как хищные птицы. Хотя мы все прошли жестокие испытания поступления в коллеж, но никогда не давалось пощады новичку, и язвительный смех, вопросы, дерзости сыпались на голову неофита для его посрамления. Таким образом испытывались его привычки, сила и характер» (Бальзак, 1960. Т. 19. С. 231, 232,230,224).
В зависимости от своего возраста, характера и отношений с родителями, мальчики неодинаково переживали поступление в коллеж. Для многих это была мучительная драма расставания с семьей, особенно с матерью, вызывавшая горький плач и душераздирающие письма с просьбой забрать их домой. Кроме того, избалованных богатых мальчиков пугали суровые условия жизни. Двенадцатилетнего будущего историка Эдгара Кине (1803–1875) в лионском королевском коллеже поразили «черные здания, мрачные своды, запертые двери, сырые часовни, закрывавшие небо высокие стены» (Houbre, 1997. Р. 36). Жалобы на холодные спальни, грязные столовые и туалеты повторяются в письмах многих мальчиков, вызывая сочувствие любящих матерей, но значительно реже – отцов.
Тем не менее, травма насильственного отрыва от родительской семьи смягчается и в большинстве случаев перекрывается радостью неограниченного общения со сверстниками, которых в родительской семье зачастую не было (или были только сестры). Да и отношения с соучениками складывались по‑разному. Более сильные и энергичные мальчишки легко становились вожаками и навязывали свою волю другим, тогда как нежным и застенчивым контакты со сверстниками давались трудно (Ibid. P. 92–94).
Будущий историк Жюль Мишле (1798–1874) в письме своему другу Эдгару Кине описывал свою первую встречу с товарищами как «ужасный переход от уединения к толпе»: «Я оказался среди них, как сова на свету, страшно испуганный. Они находили меня смешным, и сегодня я думаю, что они были правы». Будущий политик и писатель граф Шарль де Ремюса (1797–1875) писал, что коллеж отличала «постоянная забота о том, чтобы не допускать никакой оригинальности и избегать всякого своеобразия» (Ibid). «Мы страдали не только от гнета учителей, – вспоминает граф д'Альтон‑Се. – Старшие или более сильные ученики, которых называли «большими», безнаказанно тиранили нас» (Ibid. P. 94). Жестокие розыгрыши, расправы и издевательства описывает и Мишле.
За личными обидами часто стоит социальное неравенство. Насмешки над бедными, провинциалами или теми, кто одевается иначе, чем другие, характерны для всякой мальчишеской субкультуры. Будущего поэта Альфреда де Мюссе в коллеже травили за длинные белокурые локоны и узорчатый воротник. Юному Феликсу де Ванденесу (Бальзаку) также выпала на долю нелюбовь соучеников. Чтобы отстоять свое достоинство, мальчику приходилось драться, а это автоматически вызывало неприязнь к нему со стороны учителей: «Видя меня постоянно грустным, нелюдимым, одиноким, учитель подтвердил предвзятое мнение родителей о моих якобы дурных наклонностях» (Бальзак, 1958. Т. 8. С. 10–11). Позже, в коллеже конгрегации ораторианцев, отчужденность мальчика от одноклассников усугубляется бедностью, отсутствием денег.
Безрадостно описывает свои школьные годы и Стендаль («Жизнь Анри Брюлара»). Для 12‑летнего мальчика поступление в школу было освобождением от одиночества и тирании в родительской семье, но прелесть этой новой свободы, пишет автор, «была совсем не та, о которой я мечтал; вместо веселых, милых, благородных товарищей, каких я себе представлял, я нашел очень эгоистичных сорванцов».
«Я не имел никакого успеха у своих товарищей <… > На их жестокий эгоизм я отвечал своими понятиями испанского благородства. Я очень страдал, когда они не принимали меня в свои игры; в довершение несчастия, я не знал этих игр <…> Окончательно роняло меня то, что я был робок с учителем…»
Чувство оскорбленного самолюбия вызывает у честолюбивого подростка «страстное желание – лопнуть или продвинуться», а его главной эмоциональной потребностью становится задушевная «основанная на полной искренности» дружба с ровесником: «Я нуждался в дружбе и возможности говорить откровенно: сердце мое было изранено бесконечными преследованиями, предметом которых, справедливо или нет, я себя считал» (Стендаль. 1959. Т. 13. С. 154, 156, 159, 185).
Разумеется, не все французские мальчики были столь эгоцентричны, как Анри Бейль, который к тому же рассказывает нам не столько свою реальную, сколько воображаемую автобиографию. Но чувство одиночества и непонятости и связанный с ним страстный поиск интимной дружбы типичны для мальчиков из этой среды. Семнадцатилетний будущий писатель Шарль де Монталамбер (1810–1870) пишет своему школьному другу Леону Корнюдэ: «Мне нужно открыть свое сердце, соединиться с душой, которая поняла бы меня, и я выбрал тебя, чтобы утешиться и чтобы любить тебя» (Houbre, 1997. Р. 95). Семнадцатилетний Антуан‑Фредерик Озанам (1813–1853), будущий католический мыслитель, причисленный в 1997 г. к числу блаженных, исповедуется своему однокласснику Огюсту Матерну: «Я сказал тебе все, открыл тебе мое сердце, ты знаешь меня целиком. Теперь ты знаешь, хочешь ли ты продолжать нашу дружбу, порвать ее или укреплять» (Ibid. P. 96).
Такие чувства неоднократно описывались в классической французской литературе XIX–XX вв. («Жан Кристоф» Ромена Роллана, «Семья Тибо» Роже Мартен дю Гара и др. (см. Кон, 2005).
Серьезной проблемой церковных школ и коллежей была однополая любовь. С одной стороны, мальчиков, часто с помощью принуждения, совращали их наставники. По словам одного француза XVIII в., «содомитская практика в коллежах кажется настолько всеобщей, что можно только удивляться, встречая детей, которых их учителя пощадили». С другой стороны, запертые в школе мальчики охотно развлекались друг с другом и по‑настоящему влюблялись. В бумагах французского министра полиции XVIII в. Морепа сохранилось донесение о том, как из‑за десятилетнего младшего сына княгини де Полиньяк, мальчика редкой красоты, на почве ревности жестоко подрались двое пятнадцатилетних лицеистов, д'Ормессон и Каз. Мальчишеским влюбленностям и романам начала XX в. целиком посвящены романы Роже Пейрефитта «Особенная дружба» и Анри де Монтерлана «Мальчики».

Воспитание мальчиков в дореволюционной России

В феодальной Руси школа преследовала единственную цель – обучение грамоте и церковному пению ради подготовки к духовному званию. Но церковных школ было мало, вопрос о пользе знания вызывал у православной церкви большие сомнения – до самого конца XVII века знание считалось опасным для веры. Только потребности самой веры заставляют московские власти признать необходимость изучения, по крайней мере, грамматики и древних языков.
До конца XVIII – начала XIX в. основное первоначальное образование дворянские мальчики получали дома, в родительской семье, чаще всего – с помощью наемных иностранных учителей и гувернеров. В самой семье дети занимали подчиненное положение. «Между родителями и детьми господствовал дух рабства, прикрытый ложною святостью патриархальных отношений… Чем благочестивее был родитель, тем суровее обращался с детьми, ибо церковные понятия предписывали ему быть как можно строже… Слова почитались недостаточными, как бы убедительны они ни были… Домострой запрещает даже смеяться и играть с ребенком» (Костомаров, 1887. С. 155). Даже в Петровскую эпоху, когда педагогика «сокрушения ребер» стала подвергаться критике, строгость и суровость с детьми остается непререкаемой нормой. Хотя бытовая практика была разнообразнее педагогических теорий, русские дворяне XVIII – начала XIX в. тепло вспоминают о материнской нежности и ласке (нередко их функции выполняли крепостные няни вроде пушкинской Арины Родионовны), тогда как отцы обычно рисуются суровыми и отчужденными, причем это не ставится им в вину (Кон, 2009).
А. Т. Болотов: «Что принадлежит до нас, детей его, то любил он нас потолику, сколько отцу детей своих любить должно, но без дальнего чадолюбия и неги. Он сохранил от всех детей своих к себе любовь, однако и страх и почтение».
С. А. Тучков: «Отец мой был всегда занят предприятиями по службе его, был несколько угрюм и не всегда приветлив: такова была большая часть военных людей его времени; притом и не любил много заниматься своими детьми в малолетстве их. Но он был совсем иначе к ним расположен в другом нашем возрасте». Впрочем, и тогда «отец мой мало имел времени рассматривать склонности детей своих и заниматься их образованием».
Н. П. Огарев: «Несмотря на мягкость, он был деспотом в семье; детская веселость смолкала при его появлении. Он нам говорил «ты», мы ему говорили «вы»… Внешняя покорность, внутренний бунт и утайка мысли, чувства, поступка – вот путь, по которому прошло детство, отрочество, даже юность. Отец мой любил меня искренне, и я его тоже; но он не простил бы мне слова искреннего, и я молчал и скрывался».
А. И. Герцен: «Отец мой не любил никакого abandon (фр. – вольности, несдержанности), никакой откровенности, он все это называл фамильярностью, как всякое чувство – сентиментальностью. Он постоянно представлял из себя человека, стоящего выше всех этих мелочей; для чего, с какой целью? в чем состоял высший интерес, которому жертвовалось сердце? – я не знаю».

Качество домашнего воспитания и образования дворянских мальчиков в разных семьях было неодинаковым, и выросшие дети вспоминали о нем по‑разному. Но даже в самой теплой помещичьей семье мальчик испытывал гнетущее влияние крепостного права. «В России домашнее воспитание есть самое недостаточное, самое безнравственное; ребенок окружен одними холопями, видит одни гнусные примеры, своевольничает или рабствует, не получает никаких понятий о справедливости, о взаимных отношениях людей, об истинной чести. Воспитание его ограничивается изучением двух или трех иностранных языков и начальным основанием всех наук, преподаваемых каким‑нибудь нанятым учителем. Воспитание в частных пансионах не многим лучше; здесь и там оно кончается на 16‑летнем возрасте воспитанника» (Пушкин, 1958. Т. 7. С. 357). По‑настоящему образованные люди были редки и достигали всего самостоятельно, или им повезло с наставниками.
Как и на Западе, история русского мальчишества тесно переплетается с историей школы. К сожалению, последняя слабо изучена и крайне идеологизирована. Если в советской истории педагогики господствовали негативные стереотипы (зубрежка, казарменная дисциплина и т. п.), то сейчас ее сменила откровенная апологетика православия, самодержавия и народности. Некритически пересказывая официальные декларации о ценностях и целях воспитания, многие авторы не дают себе труда подумать, как, насколько и за чей счет эти задачи осуществлялись, а любой критический взгляд отбрасывается как «очернительство нашего славного прошлого». Тем не менее, общая картина достаточно понятна (Очерки истории школы, 1989; Леонтьев, 2001; История педагогики, 2007).
Светское образование возникло в России лишь при Петре I, создавшем, наряду с духовной славяно‑греко‑латинской академией, несколько военных школ, требовавших математической подготовки. При любимом детище Петра, Академии наук, был учрежден первый российский университет в Санкт‑Петербурге, а при нем – гимназия. Сначала учеников там было очень мало, в основном это были дети дворян или живших в России иностранцев, но вскоре были введены стипендии и особые места для «казеннокоштных» студентов, среди которых были разночинцы и даже крестьяне (например, М. В. Ломоносов). В 1755 г. аналогичный университет с двумя гимназиями при нем (для дворян и для разночинцев) был открыт в Москве. Курс дворянской гимназии включал русский язык, латынь, арифметику, геометрию, географию, краткую философию и иностранные языки; в гимназии для разночинцев учили главным образом искусствам, музыке, пению, живописи, преподавали и технические науки.
Продолжая петровские реформы в духе европейских традиций, Екатерина II поставила перед школой задачу не только учить, но и воспитывать. Воспитательная концепция, разработанная И. И. Бецким (1704–1795), требовала максимальной изоляции детей от семьи и передачи их в руки профессиональных учителей (Веселова, 2004). С этой целью планировалось создать сеть воспитательных училищ для детей обоего пола (разумеется, раздельнополых), брать туда детей не старше 5–6 лет, когда ребенка еще можно воспитать в добродетели, и держать их там до 18–20 лет безвыходно, чтобы даже самые близкие родственники могли видеть воспитываемых лишь в назначенные дни, и притом не иначе, как в самом училище и в присутствии начальников, «ибо неоспоримо, что частое с людьми без разбора обхождение вне и внутри онаго (училища) весьма вредительно, а наипаче во время воспитания такого юношества, которое долженствует непрестанно взирать на подаваемые примеры и образцы добродетелей».
Максимально закрытым было военное образование, которое считалось самым, а то и единственно подходящим для дворянских мальчиков. Например, в уставе Санкт‑Петербургского сухопутного шляхетного кадетского корпуса (1766 г.) говорилось: «Родителям, кои пожелают детей своих записать в Шляхетный корпус, должно дать от себя письменное объявление, что они по собственному своему произволению отдают их в наш императорский дом корпуса не меньше, как на пятнадцать лет, и что до истечения сего времени отнюдь ни под каким видом их обратно, ниже на временные отпуски, требовать не будут» (Цит. по: Хрестоматия по истории педагогики, 1938. С. 144).
План этот был явно утопическим. Взять на себя полностью и в массовом порядке воспитание детей государство не могло, а результаты никак не могли соответствовать завышенным ожиданиям. Тем не менее, екатерининская реформа сыграла значительную роль в развитии российского образования. С 1786 по 1800 г. общее число школ в стране выросло с 40 до 315, а число учащихся в них – с 4 900 до 19 900. Конечно, это была капля в море, самое многочисленное сословие – крестьянство доступа к образованию практически не имело, да и в остальных школах центр внимания уже в 1780‑х годах был перенесен с воспитания на обучение.
Многочисленные русские образовательные реформы XIX в. двигались по принципу маятника: это касалось и принципа сословности школы (должна ли она быть только дворянской или всесословной), и содержания учебных планов, и степени автономии школы от церкви и государства, и характера школьной дисциплины (отношение к телесным наказаниям). В целом, система школьного образования была сложной и запутанной. Начальная школа включала в себя одноклассные начальные училища с трех– или четырехлетним курсом обучения, двухклассные начальные училища с пятилетним (иногда шестилетним) сроком обучения, четырехклассные высшие начальные училища. Над ней стояли школы повышенного типа: высшие начальные училища, мужские и женские прогимназии, духовные училища, торговые школы и т. д. Средняя школа включала в себя мужские (8 лет) и женские (6–7 лет) гимназии, реальные (6–7 лет) и коммерческие (7–8 лет) училища. Для дворянских детей существовали лицеи, училища правоведения, пажеский корпус, кадетские корпуса, институты благородных девиц. Духовенство обучало своих детей, в основном, в духовных и епархиальных училищах и духовных семинариях. Уровень оплаты труда педагогов, качество и характер обучения и соответственно престиж воспитанников разных типов учебных заведений были разными.
Главной бедой российской школы была ее сословность. Принятый при Александре I Гимназический устав 1804 г. ставил перед гимназией две задачи: во‑первых, «приготовление к университетским наукам юношества, которое по склонности к оным… пожелает усовершенствовать себя в университетах»; во‑вторых, «преподавание наук, хотя начальных, но полных», для тех, кто намеревался, окончив гимназию, работать. В губернских городах были учреждены первые открытые для детей всех сословий четырехклассные гимназии, через четыре года их число было доведено до 32, а еще через пятнадцать лет – до 49. Однако царское правительство, особенно при Николае I, которому нужны были «не умники, а верноподданные», боялось всесословного и открытого образования (Гершензон, 2001{2}).
В рескрипте от 19 августа 1827 г. на имя Шишкова император прямо заявил, что для полного соответствия народного воспитания потребностям и положению государства необходимо, чтобы «повсюду предметы учения и самые способы преподавания были по возможности соображаемы с будущим вероятным предназначением обучающихся, чтобы каждый, со здравыми, для всех общими, знаниями о вере, законах и нравственности, обретал познания, наиболее для него нужные, могущие служить к улучшению его участи, и, не быв ниже своего состояния, также не стремился чрез меру выситься над тем, в коем, по обыкновенному течению, ему суждено оставаться». Для выходцев из низов образование опасно, потому что «отличнейшие из них, по прилежности и успехам, приучаются к роду жизни, к образу мыслей и понятиям, не соответствующим их состоянию. Неизбежные тягости оного для них становятся несносны, и оттого они нередко в унынии предаются пагубным мечтаниям или низким страстям».
В результате гимназическое образование на долгие годы стало привилегией дворян и чиновников, до конца XIX в. более половины всех учеников классических гимназий приходилось на их детей. Кроме того, школа подверглась жесткой централизации, были введены единые программы, учебники, пятибалльная система отметок и форма одежды. «Отечественное, природное, не чужое, заемное воспитание» обернулось жесткой клерикализацией всего и вся. Незадолго до своей смерти Николай I прямо сказал депутации Московского университета: «Ученье и ученость я уважаю и ставлю высоко; но еще выше я ставлю нравственность. Без нее ученье не только бесполезно, но может быть вредно, а основа нравственности – святая вера».
Самодержавное государство не могло иметь свободной и демократической школы, покушение на любую власть воспринималось как угроза государству. В результате неизбежные локальные внутришкольные конфликты между мальчиками и их учителями были в России острее, чем на Западе, и им чаще приписывали политический характер.
То же самое можно сказать по поводу телесных наказаний. Как мы уже видели, телесные наказания были достаточно суровыми и в самых лучших западноевропейских школах. В России положение осложнялось наличием крепостного права, позволявшего пороть и даже забивать насмерть не только преступников и детей, но и взрослых мужчин и женщин, причем ни каратели, ни жертвы ничего противоестественного и унизительного в этом не видели. Дискутировались лишь а) вопрос о допустимой мере жестокости, понимаемой как «строгость», и б) сословные привилегии: можно ли пороть дворян и представителей духовенства?
Древнерусское право практически не делало в этом отношении сословных различий (Евреинов, 1917; Schrader, 2002). Торговой казни и битью батогами подвергались и высшие духовные особы, и занимавшие высшие государственные должности светские чины; таким «подбатожным» равенством сословий особенно отличалась эпоха Петра Великого. Привилегированные социальные группы тех, кого нельзя было высечь, потому что они обладали сословным достоинством и самоценностью, появляются в России лишь в конце XVIII в. Жалованная грамота дворянству от 21 апреля 1785 г. постановляла, что «телесное наказание да не коснется благороднаго». В том же году это изъятие было распространено на купцов первых двух гильдий и именитых граждан, а в 1796 г. – на священнослужителей.
На детей, независимо от их происхождения, льготы не распространялись. Бесправные и сами неоднократно поротые воспитатели с особым удовольствием вымещали свою ярость на беззащитных детях. Эту преемственность поколений хорошо показал Василий Курочкин:

Розги – ветви с древа знания!
Наказанья идеал!
В силу предков завещания
Родовой наш капитал!

Мы до школы и учителей,
Чуть ходя на помочах,
Из честной руки родителей
Познавали божий страх.

И с весною нашей розовой
Из начальнических рук
Гибкой, свежею, березовой
Нам привили курс наук.

И потом, чтоб просвещением
Мы не сделались горды,
В жизни отческим сечением
Нас спасали от беды.

А чем авторитарнее отношение воспитателей к воспитуемым, тем более жестоки нравы мальчишеской культуры, в которой тоже были сословные различия.
Особенно нещадно, в традициях авторитарной семьи и в соответствии с православным каноном, пороли семинаристов. У них даже был собственный гимн «Семинарское горе» (Позднеев, 2001. С. 201):

О горе, о беда!
Секут нас завсегда!
И розгами по бедрам
И пальцами по щекам.

Самое яркое художественно и исторически достоверное описание семинарских нравов дал в своих знаменитых «Очерках бурсы» Николай Герасимович Помяловский (1835–1863), который во время обучения в церковной школе сам был наказан 400 раз и даже задавал себе вопрос: «Пересечен я или еще недосечен?» Современного читателя «Очерки бурсы», поражают своей «социологичностью».

Очерки бурсы

Первое, что бросается в глаза при чтении книги, – тупые садисты‑учителя, которым противостоит сообщество столь же жестоких и агрессивных школяров, мальчиков и юношей от 12 до 24 лет, иерархическое устройство которых создается и поддерживается прежде всего с помощью насилия.
«Каждое учебное заведение имеет свои предания. Аборигены училища, насильно посаженные за книгу, образовали из себя «товарищество», которое стало во враждебные отношения к «начальству» и завещало своим потомкам ненависть к нему. Начальство, со своей стороны, также стало во враждебные отношения к товариществу и, чтобы сдерживать его в границах "училищной инструкции" (кодекс правил для поведения и учения), изобрело целую бурсацко‑бюрократическую систему. Зная, что всякое царство, разделившееся на ся, не устоит, оно отдало одних товарищей под власть другим, желая внести в среду их междоусобие. Такими властями были: "старшие спальные"‑из второуездных; "старшие дежурные" – из спальных, справляя недельную очередь по всему училищу; «цензора» – надзирающие за поведением в классе; «авдитора» – выслушивающие по утрам уроки и отмечающие баллы в «нотатах» (особой тетради для баллов); наконец, последняя власть и едва ли не самая страшная – «секундатор», ученик, который, по приказанию учителя, сек своих товарищей. Все эти власти выбирались из "второкурсных"».
Есть и другие принципы деления. Например, «на городских товарищество смотрело презрительно, называло бабами; они любят маменек да маменькины булочки и пряники, не умеют драться, трусят розги, народ бессильный и состоящий под покровительством начальства».
Бурсацкая солидарность цементируется прежде всего общей ненавистью к начальству. Особенно выделяются в этом отношении «отпетые».
«Все, что исходило от начальства, он презирал и ставил ни во что; поэтому розги, оплеухи, лишения обеда, стоянье на коленях, земные поклоны и т. п. для него положительно не имели никакого морального значения. Наказание было до такой степени дело не позорное, лишенное смыслу и полное только боли и крику, что Гороблагодатский, сеченный публично в столовой, пред лицом пятисот человек, не только не стеснялся сразу же после порки явиться перед товарищами, но даже похвалялся перед ними. Полное бесстыдство пред начальнической розгой создало местную поговорку: "Не репу сеют, а секут только"».
Жестокие игры юных разновозрастных самцов не только дают им всем эмоциональную разрядку, но и помогают устанавливать и поддерживать иерархические отношения, определяя индивидуальный статус каждого из них.
Важный элемент этой системы – круговая порука, которая особенно ярко проявляется при расправе с фискалом:
«Раздался пронзительный, умоляющий вопль, который, однако, слышался не оттуда, где игралась "мала куча", и не оттуда, где "жали масло".
– Братцы, что это? братцы, оставьте!., караул!..
Товарищи не сразу узнали, чей это голос… Кому‑то зажали рот… вот повалили на пол… слышно только мычанье… Что там такое творится? Прошло минуты три мертвой тишины… потом ясно обозначился свист розог в воздухе и удары их по телу человека. Очевидно, кого‑то секут. Сначала была мертвая тишина в классе, а потом едва слышный шепот…
– Десять… двадцать… тридцать… Идет счет ударов.
– Сорок… пятьдесят…
– А‑я‑яй! – вырвался крик…
Теперь все узнали голос Семенова и поняли, в чем дело…»
Бывали расправы и похуже порки:
«Все три фигуры отправились в угол и там остановились около кровати Семенова… Один из участников держал в руках сверток бумаги в виде конуса, набитый хлопчаткою. Это и была пфимфа, одно из варварских изобретений бурсы. Державший пфимфу босыми ногами подкрался к Семенову. Он зажег вату с широкого отверстия свертка, а узким осторожно вставил в нос Семенову. Семенов было сделал во сне движение, но державший пфимфу сильно дунул в горящую вату; густая струя серного дыму охватила мозги Семенова; он застонал в беспамятстве. После второго, еще сильнейшего дуновения он соскочил, как сумасшедший. Он усиливался крикнуть, но вся внутренность его груди была обожжена и прокопчена дымом. Задыхаясь, он упал на кровать. Участники этого инквизиторского дела тотчас же скрылись. Слышалось глубокое храпенье Семенова, прерываемое тяжкими стонами. На другой день его замертво стащили в больницу. Доктор понять не мог, что такое случилось с Семеновым, а когда сам Семенов очувствовался и получил способность говорить, то оказалось, что он сам не помнит, что с ним было. Начальство подозревало, что враги Семенова что‑нибудь да сделали с ним, но разыскать ничего не могло. На другой день были многие пересечены в училище, и многие напрасно…»
Разновозрастное мальчишеское сообщество немыслимо без гомосексуальных контактов, для легитимации которых вырабатываются специальные ритуалы. Были они и в бурсе:
«Вечер закончился блистательным скандалом. Тавля женился на Катьке. Достали свеч, купили пряников и леденцов, выбрали поезжан и поехали за Катькой в Камчатку. Здесь невеста, недурной мальчик лет четырнадцати, сидела одетая во что‑то вроде импровизированного капота; голова была повязана платком по‑бабьи, щеки ее были нарумянены линючей красной бумажкой от леденца. Поезжане, наряженные мужчинами и бабами, вместе с Тавлей отправились к невесте, а от ней к печке, которую Тавля заставил принять на себя роль церкви. Явились попы, дьяконы и дьяки, зажгли свечи, началось венчанье с пением "Исайе, ликуй!". Гороблагодатский "отломал апостол", закричав во всю глотку на конце: "А жена да боится своего мужа". Тавля поцеловал у печки богом данную ему сожительницу».
Помяловский не рассказывает подробностей, но можно не сомневаться, что одним поцелуем дело не ограничивалось. Да и «куча мала» давала для запретных сексуальных прикосновений не меньше возможностей, чем английский регби.

После публикации «Очерков бурсы» некоторые критики обвиняли автора в очернительстве и сгущении красок. Но сходные нравы, особенно во взаимоотношениях старших и младших, вспоминают многие воспитанники церковных школ и училищ:

«Великовозрастные второгодники жили в училище только для того, чтобы бездельничать и издеваться над младшими <…>. Старшие ученики – это отребье ученического мира нашего времени: неряхи в одежде, с тупыми дикими взглядами, отъявленные табакуры, кулачные бойцы. До прихода наставника они тешились над младшими учениками: били их, щекотали до истерики. От таких шуток были освобождены только самые лучшие ученики <…>, потому что к ним великорослые обращались, преподаватели перекладывали часть своих воспитательных функций, особенно во внеурочное время, на учеников за помощью в приготовлении уроков. <…> Смотря на великорослых, и младшие ученики, когда назначались, так называемыми, старшими, принимали их манеру и драли своих подчиненных за уши и волосы, сколько хотели».
«Видя на каждом шагу только грубость и насилие, бедный школьник ожесточался, черствел и грубел <…>. Видя, как много малолетним и слабосильным ученикам приходится терпеть от грубости великовозрастных воспитанников, школьник приучался ценить больше всего физическую силу; пред большим и здоровым кулаком школьник преклонялся и благоговел. Идеалом школьника почти всегда был какой‑нибудь училищный «силач», кулачный боец; высшим желанием ученика было – приобрести большую физическую силу и прослыть "силачом"» (Розов, 2007. С. 145).

В позднейшие времена нравы деревенской школы стали мягче. Тем не менее, соученик Есенина по второклассной учительской школе в с. Спас‑Клепики рассказывает о своеобразном обряде посвящения новичков старшими учениками: «С дневного солнечного света в широком коридоре показалось темновато. Мне указали на комнату, в которой буду жить, и я направился прямо к серой двери. Неожиданно что‑то темное накрыло меня сверху, и я почувствовал, как со всех сторон на меня посыпались кулачные удары. Я не знал, что так встречали всех новичков. А ударяли сильно» (Цит. по: Самоделова, 2004. С. 39). Через несколько минут в спальню вошел побитый Есенин, но, сам будучи с детства известным драчуном, он не заплакал и не издал ни звука.

В государственных гимназиях все выглядело более благопристойно. Прежде всего, они не были интернатами, мальчики только учились вместе, поэтому здесь было меньше возможностей для произвола. Кроме того, социальный состав учащихся был другим. В первых дворянских гимназиях розги вообще не применялись. При Николае I их восстановили, но в середине XIX в. против них началась активная кампания, в ходе которой палочную дисциплину прямо связывали с крепостным правом.
Достоверной общенациональной статистики о степени распространенности телесных наказаний нет. Однако и выборочные цифры впечатляют. Например, по данным, собранным по заданию попечителя учебного округа знаменитого хирурга Н. И. Пирогова (1810–1881), который был убежденным противником розги, в киевском учебном округе в 1857‑59 гг. розгам подверглись от 13 до 27 % всех учащихся в гимназиях. Многое зависело от личного усмотрения директоров гимназий: в 1858 г. в 11 гимназиях из 4 108 учеников было высечено 560, то есть каждый седьмой, а из 600 учеников одной житомирской гимназии порке подверглись 220 – почти половина!
В статье «Нужно ли сечь детей?» (1858) Пирогов горячо доказывал, что применение розог антипедагогично, что телесные наказания уничтожают в ребенке стыд, развращают детей и должны быть отменены. Но русскому обществу этот взгляд казался слишком радикальным. Это побуждает Пирогова к сдержанности. В циркуляре по Киевскому учебному округу «Основные начала правил о поступках и наказаниях учеников гимназий Киевского учебного округа» (1859), принципиально отвергая розгу, Пирогов, тем не менее, считает невозможным полностью обойтись без нее и лишь советует применять ее в гимназиях нечасто и в каждом отдельном случае – лишь по постановлению педагогического совета.
Н. А. Добролюбов язвительно высмеял этот циркуляр в стихотворении «Грустная дума гимназиста лютеранского исповедания и не киевского округа» (1860):

Выхожу задумчиво из класса,
Вкруг меня товарищи бегут;
Жарко спорит их живая масса,
Был ли Лютер гений или плут.
Говорил я нынче очень вольно, –
Горячо отстаивал его…
Что же мне так грустно и так больно?
Жду ли я, боюсь ли я чего?
Нет, не жду я кары гувернера,
И не жаль мне нынешнего дня,
Но хочу я брани и укора,
Я б хотел, чтоб высекли меня!..
Но не тем сечением обычным,
Как секут повсюду дураков,
А другим, какое счел приличным
Николай Иваныч Пирогов;
Я б хотел, чтоб для меня собрался
Весь педагогический совет
И о том, чтоб долго препирался, –
Сечь меня за Лютера иль нет;
Чтоб потом, табличку наказаний
Показавши молча на стене,
Дали мне понять без толкований,
Что достоин порки я вполне;
Чтоб узнал об этом попечитель, –
И, лежа под свежею лозой,
Чтоб я знал, что наш руководитель
В этот миг болит о мне душой…

Это стихотворение, в свою очередь, вызвало оживленную полемику. Либеральный школьный устав 1864 г. декларировал всесословность образования, расширил права педагогических советов и преподавателей при выборе учебных программ и отменил телесные наказания. Важным достижением стало появление частных школ и гимназий, которые были гораздо свободнее и более гибкие, чем государственные. Лучшие частные гимназии, вроде знаменитой петербургской гимназии Карла Ивановича Мая (1820–1895), работавшей по принципу Яна Амоса Коменского «Сперва любить – потом учить» и уважавшей индивидуальность своих учащихся, и московской гимназии Л. И. Поливанова, «становились настоящими оазисами гуманизма в пустыне официальной авторитарной педагогики того времени» (История педагогики, 2007).
Тем не менее, телесные наказания в школах не исчезли и в начале XX в. В обзоре педагогической практики за пять лет, с 1899 по 1903 г., приводилось немало примеров такого рода (Телесные наказания детей в России, 1905). Например, в Бежецке Тверской губернии надзирательница сиропитательного дома, бывшая учительница, подвергла телесному наказанию 11‑летнего воспитанника в присутствии других воспитанников и воспитанниц. В Юрьеве Владимирской губернии учитель из семинаристов рвал ученикам уши, даже до крови, бил их линейкой; одного так ударил, что он без шапки убежал домой в село. В олекминской церковноприходской школе учитель употреблял розги, бил учеников по рукам, плечам и голове; он так избил одного ученика, что родители обратились в суд. В Тюмени законоучитель сильно выдрал ученицу за уши и волосы и так ударил по голове, что разбил пополам ее гребенку. В барнаульском доме призрения из 26 воспитанников остались несечеными только 4 мальчика, да и то из малолетних. В чудовском приюте бесприютных детей в Москве смотритель нанес тяжелые побои 14‑летнему мальчику, на теле которого найдено было более 30 кровавых полос и пятен. Смотритель не отрицал своей виновности и был привлечен к суду. Наверное, этот смотритель‑крестьянин совершенно был сбит с толку: в деревне каратели, с разрешения суда и закона, секут даже взрослых, а он не смеет наказать провинившегося мальчика?! В Ростове в детском приюте употреблялось наказание розгами, причем дети должны сечь друг друга. В Гапсале кистер прихода М. на уроке приготовляющихся к конфирмации мальчиков приказал остальным ученикам растянуть одного, не знавшего урока, и бить его костылями, причем костыли при битье сломались. В старобельский училищный совет поступила жалоба крестьянина на учительницу земской школы за то, что она подвергла телесному наказанию его сына, ученика школы. Однако речь идет не о гимназиях, а о приютах или сельских школах, где нравы были более патриархальными.
Характер взаимоотношений между учащимися зависел как от индивидуального стиля учебного заведения, так и от индивидуальности ребенка. Для домашнего мальчика первый контакт с соучениками всегда труден. «Затерявшийся и конфузящийся новичок, в первый день поступления в школу (в какую бы то ни было), есть общая жертва: ему приказывают, его дразнят, с ним обращаются как с лакеем» (Достоевский. «Подросток». Т. 13. С. 7).
В учреждениях интернатного типа психологический шок особенно силен. В дальнейшем он компенсируется личной автономией от семейной опеки и появлением общества сверстников, которого многим мальчикам недоставало дома. Расширение круга общения радовало не только общительных, компанейских мальчиков, легко сходившихся со сверстниками, но и тех, кому это давалось трудно.
Интересны в этом смысле воспоминания С. Т. Аксакова (1791–1859) и его повесть «Детские годы Багрова‑внука». Застенчивый, нежный и болезненный мальчик, очень близкий с матерью, маленький Сережа «не дружился со сверстниками, тяготился ими» (Аксаков, 1955. Т. 1. С. 392) и настолько трудно переносил гимназический интернат, что родители вынуждены были забрать его оттуда домой. Но когда позже его вернули в гимназию (правда, уже не в интернат), он вполне благополучно к ней адаптировался. В 1805 г. пятнадцатилетнего Сергея, вместе со всем старшим классом, перевели в университет, о котором, как и о гимназии, мальчик сохранил самые светлые воспоминания. Особенно – об отношениях с товарищами: «Я убежден, что у того, кто не воспитывался в публичном учебном заведении, остается пробел в жизни, что ему недостает некоторых, не испытанных в юности, ощущений, что жизнь его не полна…» (Там же. Т. 2. С. 163).
Более активные дети обходятся без особых проблем. 16‑летний Герцен воспринял поступление в Московский университет (правда, он жил не в интернате) как настоящее освобождение от ласковой семейной женской тирании (мальчика до семи лет водили за руку по крутой внутренней лестнице, а до одиннадцати лет его мыла в корыте няня): «Итак, наконец, затворничество родительского дома пало. Я был au large (фр. – на просторе) вместо одиночества в нашей небольшой комнате, вместо тихих и полускрываемых свиданий с одним Огаревым, – шумная семья в семьсот голов окружила меня. В ней я больше оклиматился в две недели, чем в родительском доме с самого дня рождения» (Герцен, 1956. Т. 4. С. 116).
Короче говоря, судить об исторической эпохе и даже о стиле конкретного учебного заведения только по воспоминаниям отдельных мальчиков нельзя, здесь слишком много субъективных вариаций. Это верно и относительно такого специфически мужского института, как кадетский корпус.

Мальчики в военных училищах

Военно‑учебные заведения везде и всюду отличаются от гражданских повышенной строгостью, суровостью и корпоративностью. Первые русские кадетские корпуса в 1732‑66 гг. набирали мальчиков, начиная с 5‑6‑летнего возраста, и воспитывали их в изоляции от внешнего мира в течение 15 лет. Затем возраст поступления повысился, а продолжительность учебы уменьшилась. Кадеты представляли собой заметную группу в структуре русского мальчишества. К 1917 г. в России существовало 27 кадетских корпусов (кроме Морского корпуса и Пажеского корпуса) с общим числом кадетов свыше 10 тысяч человек (Воробьева, 2003).
Уровень образования в кадетских корпусах был не ниже, а то и выше гимназического. Сухопутный шляхетный кадетский корпус в XVIII в. даже называли «рыцарской академией». Это было одно из лучших образовательных заведений России. Не говоря уже о многочисленных военачальниках, его закончили А. П. Сумароков, М. М. Херасков, Я. Б. Княжнин и другие известные деятели культуры, многие видные государственные чиновники и будущие участники декабристского движения. Под руководством И. И. Бецкого (1765–1782) и барона Фредерика Августа фон Ангальта (1786–1794) в корпусе предпринимались даже попытки воспитывать учащихся в духе идей романа Ж. Ж. Руссо «Эмиль». Кадеты были в курсе всех политических и литературных новостей, читали последние русские и зарубежные периодические издания, в корпусе поощрялось чтение и обсуждение прочитанного вместе с наставниками, в атмосфере открытости и терпимости. В курсе наук упор делался на изучение греко‑римской классики и французской культуры, но наряду с этим заучивались народные русские поговорки, чтобы тем самым свести к минимуму кастовые дворянские предрассудки. Кадеты понуждались к проявлениям нравственной чистоты, любви, храбрости, доброты, благородства, оценке людей не по положению в обществе или в военно‑бюрократической иерархии, а по их нравственным достоинствам. Сентиментальность, нравственный самоанализ ставились в центр обучения. Товарищи по корпусу образовали «общество любителей русской словесности», где в свободные часы читали друг другу свои произведения. Будущий генералиссимус А. В. Суворов тоже посещал кадетский корпус и водил знакомство со всем «обществом любителей русской словесности» (Киселева, 1982).
Но так было далеко не всегда и далеко не везде. Закрытость военно‑учебных заведений, их непроницаемость для внешнего мира и отсутствие у индивида возможности покинуть данный микросоциум иначе, как с санкции (или по принуждению) власти, делали зависимость мальчиков от учителей и начальников практически абсолютной (Королев, 2003). Правда, в отличие от других «тотальных учреждений», кадеты находились в училище добровольно, это было даже привилегией. Происходя из военного сословия, мальчики чувствовали себя продолжателями семейной традиции, это поднимало общий дух элитарности и корпоративности, позволяя легче переносить любые трудности, включая телесные наказания и тиранию старших.
Но из песни слова не выкинешь. В военно‑учебных заведениях телесные наказания были неотъемлемой частью воспитательного процесса. В своих заметках «О народном воспитании» Пушкин писал, что «кадетские корпуса, рассадник офицеров русской армии, требуют физического преобразования, большого присмотра за нравами, кои находятся в самом гнусном запущении», и особо подчеркивал, что «уничтожение телесных наказаний необходимо. Надлежит заранее внушить воспитанникам правила чести и человеколюбия. Не должно забывать, что они будут иметь право розги и палки над солдатом. Слишком жестокое воспитание делает из них палачей, а не начальников» (Пушкин. Т. 7. С. 358–359).
В первые годы существования кадетских корпусов нравы некоторых из них были откровенно варварскими.

«Способ исправления состоял в истинном тиранстве. Капитаны, казалось, хвастались друг перед другом, кто из них бесчеловечнее и безжалостнее сечет кадет. Каждую субботу подавались ленивые сотнями, и в дежурной комнате целый день вопль не прекращался. Один прием наказания приводил сердца несчастных детей в трепет. Подавалась скамейка, на которую двое дюжих барабанщиков растягивали виновного и держали за руки и за ноги, а двое со стороны изо всей силы били розгами, так что кровь текла ручьями и тело раздиралось в куски. Нередко отсчитывали до 600 ударов и более, до того, что несчастного мученика относили прямо в лазарет» (Записки В. И. Штейнгеля, 1981. С. 174).

В дальнейшем наказания стали мягче и были регламентированы, в некоторых корпусах их практически вообще не стало, но многое зависело от произвола воспитателей, среди которых было немало садистов.
Значительно сложнее было с так называемым цуком (Королев, 2003; Вергелис, 2006). В прямом смысле «цукать» – значит погонять лошадь, издавая при этом особый звук, напоминающий звук «ц», а в переносном – понукать младшего, подчинять его своей воле. Во многих кадетских корпусах и военных училищах «пук» был органической частью училищных традиций. В большинстве училищ обучение длилось два года, и воспитанники четко разделялись на старших и младших. В кадетских корпусах ценился так называемый «старый закал», который смотрел на всех исподлобья, говорил грубым басом, ходил вразвалку, носил широкую куртку и длинные, волочащиеся по земле брюки, не умывался и не пользовался гребенкой, демонстрируя окружающим лихого рубаку, бывальца, получившего спартанскую закалку. Антиподы «старого кадета», старавшиеся прилежно учиться, скромно себя вести и выглядеть по‑человечески, получали оскорбительные прозвища – «девки» или «мазочки», а тех, кто ни разу не подвергся телесным наказаниям, за мужчин вовсе не считали. Социально‑возрастная иерархия оформлялась соответствующими ритуалами и дополнялась элементарной эксплуатацией.
Вспоминая о своем пребывании в 1790‑х годах в Морском корпусе, В. И. Штейнгель указывает на «господство гардемаринов и особенно старших в камерах над кадетами»: «Первые употребляли последних в услугу, как сущих своих дворовых людей: я сам, бывши кадетом, подавал старшему умываться, снимал сапоги, чистил платье, перестилал постель и помыкался на посылках с записочками… Иногда в зимнюю ночь босиком по галерее бежишь и не оглядываешься. Боже избави ослушаться! – прибьют до полусмерти. И все это, конечно, от призору наставников. Зато какая радость, какое счастие, когда произведут в гардемарины: тогда из крепостных становишься уже сам барином, и все повинуются!» (Записки В. И. Штейнгеля, 1981. С. 175).
«Первый год в училище, – вспоминал писатель Д. В. Григорович (1822–1899), учившийся в Главном инженерном училище в Петербурге, – был для меня сплошным терзанием… Представить трудно, чтобы в казенном, и притом военно‑учебном, заведении могли укорениться и существовать обычаи, возможные разве в самом диком обществе». «В этой атмосфере… товарищи были суровее, беспощаднее, чем само начальство». Вновь принятых воспитанников («кондукторов») подвергали самым изощренным и изобретательным унижениям. Возмутившихся или прибегнувших к сопротивлению жестоко избивали, так что они порой оказывались после этого в лазарете. Новичков в училище называли «рябцами» (в другой транскрипции – «репцами»), словом, производным от «рябчика», как тогда военные называли штатских. Это презрение к штатским, «шпакам», «штафиркам» было общей чертой учащихся военно‑учебных заведений и в значительной степени офицерского корпуса (Цит. по: Королев, 2003).
Будущий ученый и путешественник П. П. Семенов‑Тян‑Шанский (1827–1914), обучавшийся в 40‑х годах XIX в. в школе гвардейских прапорщиков, писал: «С новичками обращались, унижая их достоинство: при всех возможных предлогах не только били их нещадно, но иногда прямо истязали, хотя и без звериной жестокости. Только один из воспитанников нашего класса, отличавшийся жестокостью, ходил с ремнем в руках, на котором был привязан большой ключ, и бил новичков этим ключом даже по голове. <…> У нас в школе, кроме упомянутых приставаний, с новичков еще брались поборы, т. е. их притеснители прямо заставляли привозить себе разные лакомства» (Семенов‑Тян‑Шанский, 1990. С. 468, 469).
С. Н. Глинка (1776–1847) вспоминает, что в их кадетском корпусе были «человек шесть силачей: они задирали и обижали слабых» (Цит. по: Кошелева, 2000. С. 296). Когда юный Глинка спрятал от них очередную жертву, до крови избили его самого.
Многие ритуалы были откровенно сексуальными. На I съезде офицеров – воспитателей кадетских корпусов в 1908 г. рассказывали, что «в одном из кадетских корпусов главари средней роты установили обычай подвергать младших товарищей периодическому циничному осмотру. Цинизм этих осмотров не знал пределов: один из главарей, например, обучил маленького кадета онанизму и заставлял его перед всеми предаваться этому пороку; на почве той деспотии товарищества, как это показало расследование в том же корпусе, выросли случаи педерастии». В другом корпусе в рекреационном зале днем под охраной собственных часовых собирались группы из 20–30 кадетов, и «там происходило демонстрирование онанизма, один кадет над другим проделывал гнусные манипуляции, а все остальные с любопытством смотрели на это зрелище. Дежурный офицер подходил к кадетам, заранее предупрежденным часовыми, и спрашивал их: чем они заняты? Те весело и бойко ему отвечали: "Мы играем, господин капитан, в новую игру: "Здравствуй, осел!" и "Прощай, осел!" Очень интересно!"» (Цит. по: Кащенко, 2003. С. 50, 124).
Весьма изощренным был «пук» в знаменитом Николаевском кавалерийском училище, где в свое время обучался М. Ю. Лермонтов. Младшие там именовались «зверями», старшие – «корнетами», а второгодники – «майорами». «Цук» был откровенным издевательством старших над младшими: от младших требовали не полагающегося юнкерам старших классов отдания чести; заставляли делать приседания, выть на луну; им давались оскорбительные прозвища; их многократно будили ночью и т. д.
Князь Владимир Сергеевич Трубецкой (1892–1937) рассказывал: «Бывало, если ночью старшему хотелось в уборную, он будил своего «зверя» и верхом на нем отправлялся за своей естественной нуждой… Если старшему не спалось, он нередко будил младшего и развлекался, заставляя последнего рассказывать похабный анекдот или же говорил ему: "Молодой, пулей назовите имя моей любимой женщины" или "Молодой, пулей назовите полчок, в который я выйду корнетом". В случае неправильного ответа старший тут же наказывал «зверя», заставляя его приседать на корточках подряд раз тридцать или сорок, приговаривая: "ать‑два, ать‑два, ать‑два". Особенно любили заставлять приседать в сортире у печки». «Зверь» обращался к старшему юнкеру не иначе как «господин корнет». «Господа корнеты» беспощадно муштровали своих младших товарищей, бдительно следили за их поведением и внешним видом. Не в последнюю очередь благодаря этому николаевцы всегда отличались отменной выправкой. Видя в «дублении» молодых юнкеров дополнительный воспитательный фактор, училищное начальство относилось к «цуку» скорее одобрительно и если прямо его не поощряло, то в лучшем случае смотрело на цук сквозь пальцы. (Трубецкой, 1991. С. 81–82).
«Цук» существовал и в самом привилегированном военно‑учебном заведении Российской империи – Пажеском корпусе. Князь П. А. Кропоткин (1842–1921) рассказывал, что старшие воспитанники, камер‑пажи, «собирали ночью новичков в одну комнату и гоняли их в ночных сорочках по кругу, как лошадей в цирке. Одни камер‑пажи стояли в круге, другие – вне его и гуттаперчевыми хлыстами беспощадно стегали мальчиков. «Цирк» обыкновенно заканчивался отвратительной оргией на восточный манер. Нравственные понятия, господствовавшие в то время, и разговоры, которые велись в корпусах по поводу «цирка», таковы, что чем меньше о них говорить, тем лучше».
Корпусное начальство все знало, но никаких мер не принимало: «Система полковника заключалась в том, что он предоставлял старшим воспитанникам полную свободу, он притворялся, что не знает даже о тех ужасах, которые они проделывают; зато через камер‑пажей он поддерживал строгую дисциплину».
Конечно, это было против правил. После того, как однажды младшеклассники взбунтовались и побили старших, избиение хлыстами прекратилось. Тем не менее, «самый младший класс, состоявший из очень молодых мальчиков, только что поступивших в корпус, должен был подчиняться мелким капризам камер‑пажей». За неповиновение били, стегали подтяжками и т. п. (Кропоткин, 1966. С. 104–106). Между тем в корпусе обучались выходцы из очень знатных аристократических семейств, их кандидатуры утверждал сам государь император.
Отношение к «цуку» в начальственных и офицерских кругах было противоречивым. У него было немало противников. Различные комиссии констатировали, что самыми ревностными блюстителями традиции «подтяжки» были самые слабые по своему умственному развитию, ничем не блещущие воспитанники. Но даже недвусмысленно выраженное неприятие «цука» некоторыми членами царской семьи, вплоть до великого князя Константина Константиновича (он же поэт К. Р.), который много лет курировал военно‑учебные заведения и отличался гуманизмом, не могло коренным образом изменить ситуацию. По мнению Григоровича, начальство Главного инженерного училища знало о «своеволии между воспитанниками», но поскольку оно само находилось «под гнетом страха и ответственности», то «на шалости, происходившие у себя дома, в закрытии, смотрели снисходительно, лишь бы, как я уже заметил, в данный момент воспитанники были во всем исправны: не пропустили на улице офицера, не отдав ему чести, выходной билет был бы на месте между второй и третьей пуговицей… молодцами прошли бы на майском параде» (Цит. по: Кошелева, 2003. С. 11). Многие офицеры‑воспитатели были уверены, что «подтяжка дает младшему классу дисциплину и муштровку, а старшему – практику пользования властью» (Зайончковский, 1973. С. 326).
Сами кадеты воспринимали «пук» не как унижение, а как элемент нормальной корпоративной практики, который они принимали добровольно, хотя и под давлением социальной среды. Когда вчерашний кадет, гимназист или студент попадал в стены училища, старшие прежде всего спрашивали его, как он желает жить – «по славной ли училищной традиции или по законному уставу?» Изъявивший желание жить «по уставу» избавлялся от «цука», зато «своим» его не считали, называли «красным» и относились к нему с презрением. К «красному» с особой дотошностью придирались командиры низшего звена – взводные юнкера и вахмистры, а главное – по окончании училища его не принимал в свою офицерскую среду ни один гвардейский полк. Поэтому подавляющее большинство юнкеров предпочитало жить по «традиции», издержки которой списывались на товарищескую спайку.
С течением времени, особенно после свержения самодержавия, корпусные отношения стали казаться бывшим воспитанникам и вовсе идеальными. Окончивший Воронежский кадетский корпус перед Первой мировой войной генерал‑майор А. Л. Марков, автор известной книги «Кадеты и юнкера», пишет, что «нигде в России чувство товарищеской спайки так не культивировалось и не ценилось, как в старых кадетских корпусах, где оно достигало примеров воистину героических. Суворовский завет "сам погибай, а товарища выручай впитывался в кадетскую плоть и кровь крепко и навсегда» (Марков, 2001).
А как насчет «цука»? Сам Марков поступил в корпус прямо в старший класс, где его, естественно, никто не избивал, но ему пришлось заботиться о своем младшем брате Евгении:

«Гуляя затем с ним и тремя его друзьями по длинному коридору, мне пришлось выслушать длинное повествование о горькой судьбе и злоключениях бедных новичков‑первоклассников, которых „по традиции“, на правах старших, жестоко обижали „майоры“‑второгодники, уже не говоря о старших классах. Приемы этого младенческого „цука“ поражали своим разнообразием и оригинальностью и были, очевидно, выработаны целыми поколениями предшественников. Суровые „майоры“ первого класса заставляли новичков в наказание и просто так „жрать мух“, делали на коротко остриженных головенках „виргуля“ и „смазку“, и просто заушали по всякому случаю и даже без оного.
Пришлось тут же, не выходя из коридора, вызвать к себе нескольких наиболее свирепых угнетателей первого класса и пригрозить им "поотрывать головы", если они впредь посмеют тронуть хотя бы пальцем Маркова 3‑го и его друзей. Перед лицом правофлангового строевой роты, бывшего втрое выше их ростом, свирепые «майоры» отчаянного вида, сплошь покрытые боевыми царапинами, струсили до того, что один даже икнул, и поклялись на месте не дотрагиваться больше до моих "протеже"» (Там же).

Самое яркое и психологически достоверное описание кадетской и юнкерской жизни предреволюционной России принадлежит А. И. Куприну.

Кадетство Александра Куприна

Писатель знал об этой жизни не понаслышке. В 1880 г. Куприн сдал вступительные экзамены во Вторую московскую военную гимназию, которая два года спустя была преобразована в кадетский корпус, а в 1888–1890 гг. учился в Третьем Александровском юнкерском училище в Москве. Жизнь в кадетском корпусе Куприн описал в повести «На переломе (Кадеты)» (1900), а юнкерский опыт – в романе «Юнкера», который был задуман и анонсирован в 1911 г., но в годы революции текст рукописи был утрачен, так что в эмиграции роман пришлось писать заново, и он был впервые опубликован в 1928‑32 гг.
Оба произведения автобиографичны, причем их фактическая достоверность подтверждена несколькими соучениками и биографами Куприна. Однако их тональность различна. «Кадеты» написаны остро критически. Ершистый, непокорный кадет Буланин, в котором без труда узнается автор, не может вписаться в систему примитивной солдатской муштры и постоянно конфликтует с начальством и со сверстниками. Напротив, юнкер Александров чувствует себя в училище неплохо и вспоминает его с явной ностальгией. Откуда такая разница?
Отчасти, вероятно, дело в возрасте. Кадет Буланин – неуклюжий подросток, которого пугают телесные наказания, произвол начальства и жестокость соучеников. Юнкер Александров – крепкий семнадцатилетний юноша, начинающий литератор и отличный танцор, который вполне может постоять за себя, и рассказывает он не столько о мальчишеских розыгрышах и сварах, сколько о своих влюбленностях, эмоциональных переживаниях и карьерных планах. Да и обращались с юнкерами не так жестоко, как с кадетами, тем более что эпоха самого жестокого рукоприкладства в Александровском училище закончилась еще до поступления туда Куприна. Это делает его воспоминания позитивными и ностальгическими. В газетном интервью 1916 г. писатель сказал: «Здесь я весь во власти образов и воспоминаний юнкерской жизни с ее парадною внутреннею жизнью, с тихой радостью первой любви и встреч на танцевальных вечерах со своими «симпатиями». Вспоминаю юнкерские годы, традиции нашей военной школы, типы воспитателей и учителей. И помнится много хорошего…» (Куприн, 1958. Т. 6. С. 800. Примечания).
Позже, в эмиграции, грусть по ушедшей юности усугубляется ностальгией по разрушенному укладу жизни. В 1906 г., при перепечатке «Кадетов» в журнале «Нива», Куприн скептически отозвался о возможности смягчения корпусных нравов: «Говорят, что в теперешних корпусах дело обстоит иначе. Говорят, что между кадетами и их воспитателями создается мало‑помалу прочная родственная связь. Так это или не так – это покажет будущее. Настоящее ничего не показало» (Куприн, 1957. Т. 2. С. 584). Написать нечто подобное в 1920‑х годах значило бы оскорбить уничтоженный большевиками русский офицерский корпус, к которому писатель принадлежал и от которого никогда не отрекался.
Впрочем, предоставим слово самому Александру Ивановичу.
Красной нитью через «Кадетов» и, в несколько меньшей степени, «Юнкеров» проходит мысль о глубоком разрыве между воспитателями и воспитанниками. Офицеры‑воспитатели регулярно сочиняют «нравственные характеристики» и вырабатывают «твердо обдуманную воспитательную систему принятую педагогическим советом на основании глубокого и всестороннего изучения вверенных его руководству детских натур и прочного доверия, питаемого воспитанниками к их воспитателям».
А тем временем «внутренняя, своя собственная жизнь детских натур текла особым руслом, без ведома педагогического совета, совершенно для него чуждая и непонятная, вырабатывая свой жаргон, свои нравы и обычаи, свою оригинальную этику. Это своеобразное русло было тесно и точно ограничено двумя недоступными берегами: с одной стороны – всеобщим безусловным признанием прав физической силы, а с другой – также всеобщим убеждением, что начальство есть исконный враг, что все его действия предпринимаются исключительно с ехидным намерением учинить пакость, стеснить, урезать, причинить боль, холод, голод, что воспитатель с большим аппетитом ест обед, когда рядом с ним сидит воспитанник, оставленный без обеда…
И как это ни покажется странным, но "свой собственный" мальчишеский мирок был настолько прочнее и устойчивее педагогических ухищрений, что всегда брал над ними перевес» (Там же. С. 432–433).
Куприн с отвращением вспоминает пережитую порку:

«– Кадет Буланин, выйдите вперед! – приказал директор.
Он вышел. Он в маленьком масштабе испытал все, что чувствует преступник, приговоренный к смертной казни. Так же его вели, и он даже не помышлял о бегстве или о сопротивлении, так же он рассчитывал на чудо, на ангела божия с неба, также он на своем длинном пути в спальню цеплялся душой за каждую уходящую минуту, и так же он думал о том, что вот сто человек остались счастливыми, радостными, прежними мальчиками, а я один, одинбуду казнен.
В спальне, в чистилке, стояла скамейка, покрытая простыней. Войдя, он видел и не видел дядьку Балдея, державшего руки за спиной. Двое других дядек – Четуха и Куняев – спустили с него панталоны, сели Буланину на ноги и на голову. Он услышал затхлый запах солдатских штанов. Было ужасное чувство, самое ужасное в этом истязании ребенка, – это сознание неотвратимости, непреклонности чужой воли. Оно было в тысячу раз страшнее, чем физическая боль.
Прошло очень много лет, пока в душе Буланина не зажила эта кровавая, долго сочившая рана. Да, полно, зажила ли?» (Там же. С. 466).

Судя по тому, что писатель вспоминал этот эпизод вплоть до старости, – нет, не зажила…
Не менее жестоки отношения между учащимися. В школе существовала жесткая возрастная иерархия.
Старший ученик мог безнаказанно отбирать имущество младшего.
«Кроме прав имущественных, второклассник пользовался также правами и над «животом» малыша, то есть во всякое время дня и ночи мог сделать ему из лица «лимон» или «мопса», покормить «маслянками» и «орехами», "показать Москву" или квартиры докторов «ай» и «ой», "загнуть салазки", "пустить дым из глаз" и так далее.
Новичок со своей стороны обязывался переносить все это терпеливо, по возможности вежливо и отнюдь не привлекать громким криком внимание воспитателя. Выполнив перечисленную выше программу увеселений, старичок обыкновенно спрашивал: "Ну, малыш, чего хочешь, смерти или живота?" И услышав, что малыш более хочет живота, старичок милостиво разрешал ему удалиться.
Всякий новичок считался общим достоянием второго класса, но бывали случаи, что один из «отчаянных» всецело завладевал каким‑нибудь особенно питательным малышом, брал его, так сказать, на оброк. Для этого отчаянный оказывал сначала новичку лестное внимание, ходил с ним по зале обнявшись и в конце концов обещал ему свое великодушное покровительство. <… >
Этот всеобщий культ кулака очень ярко разделил всю гимназическую среду на угнетателейи угнетаемых,что особенно было заметно в младшем возрасте, где традиции нерушимо передавались из поколения в поколение. Но как между угнетателями, так и между угнетаемыми замечались более тонкие и сложные категории» (Там же. С. 434, 435).
Куприн подробно описывает разные категории угнетателей – «форсил», «забывал» и «отчаянных». Последний тип, по его мнению, «остался как печальное и извращенное наследие прежних кадетских корпусов, когда дикие люди, выросшие под розгой, в свою очередь розгой же, употреблявшейся в ужасающем количестве, подготовляли других диких людей к наилучшему служению отечеству; а это служение опять‑таки выражалось в неистовой порке подчиненных…» (Тамже. С. 437–438).
Особую иерархию составляли «силачи». «В каждом отделении был свой первый силач, второй, третий и так далее. Но, собственно, силачами считался только первый десяток. Затем были главные силачи в каждом возрасте, и, наконец, великий, богоподобный, несравненный, поклоняемый – первый силач во всей гимназии. Вокруг его личности реяла легенда: он подымал страшные тяжести, одолевал трех дядек разом, ломал подковы. Малыши из младшего возраста глядели на него издали во время прогулок, разинув рты, как на идола.
Чтобы повыситься в лестнице силачей, было одно верное, испытанное средство – драка…

Дрались обыкновенно в ватерклозете. Все отделение присутствовало при этом. Иногда дерущимся перевязывали веревкой основание кисти для того, чтобы кулак налился кровью и стал тяжелее. Строго соблюдались правила <…> существовало и еще одно строгое правило для такого рода драк. Если, например, пятнадцатый силач победил десятого, то он должен был потом драться последовательно с четырнадцатым, тринадцатым, двенадцатым и одиннадцатым».
«Угнетаемые также разделялись на несколько классов. Между ними были «фискалы», или «суки», были «слабенькие» (у этих существовало и другое, совсем неприличное название), «тихони», "зубрилы", «подлизы» и, наконец, «рыбаки», или "мореплаватели"» (мальчики, которые писали в постели) (Там же. С. 444).
С жертвами обращались крайне жестоко. Куприн описывает не только «темную», устроенную второклассниками «фискалу» Сысоеву, на самом деле просто не желавшему подчиняться их диктатуре, но и собственное предвкушение этого события, и свою невольную идентификацию с жертвой.
«За вечерним чаем все отделения возраста сидели обыкновенно на разных столах. Буланин со своего места видел лицо Сысоева и его длинные тонкие пальцы, крошившие нервными движениями булку. Пятна румянца выступили резче на его щеках, глаза были опущены вниз, правый угол рта по временам судорожно подергивался. "Знает ли он? Предчувствует ли он что‑нибудь? – думает Буланин, не отводя испуганных глаз от этого лица. – Что он будет чувствовать всю эту ночь? Что он будет чувствовать завтра утром?" И нестерпимое, жадное любопытство овладело Буланиным. Ему вдруг до мучения, до боли захотелось узнать все,решительно все, что теперь делается в душе Сысоева, ставшего в его глазах каким‑то необыкновенным, удивительным существом; захотелось отожествиться с ним, проникнуть в его сердце, слиться с ним мыслями и ощущениями» (Там же. С. 454–455).
В «Юнкерах» ничего подобного нет. То ли с юношами такого уже не случалось, то ли писатель не пожелал плохо отзываться об ушедшем мире своей юности.

Подведем итоги.
Всеобщее школьное образование существенно изменило социальное положение и психологию мальчиков. Школа потеснила родительскую семью, заставив ее поделиться частью своей власти. Поскольку взаимоотношения родителей и учителей всегда противоречивы, это повышает степень автономии мальчика, позволяя ему лавировать между этими силами и в какой‑то мере даже манипулировать ими.
Изменился и характер общества сверстников. Принадлежность к нему повышает автономию мальчика, позволяя более успешно отстаивать свои права и интересы в борьбе со взрослыми, будь то учителя или родители. Но в лице этой социально‑возрастной общности консолидируется новая, весьма деспотическая, власть, против которой мальчик зачастую бессилен.
Я умышленно сделал эту главу фрагментарной и описательной. Итонский колледж, французский лицей, кадетский корпус, гимназия и бурса – учреждения разного типа, в них учатся разные мальчики, по разным программам и у разных учителей. В аристократической школе и кадетском корпусе произвол учителей и соучеников ограничен правилами, которых не было в бурсе. Французского лицеиста могли выгнать из школы, но не могли сдать в солдаты. Даже представления о корпоративной чести у этих мальчиков фундаментально разные. В долгосрочной перспективе макросоциальная среда важнее внутришкольного климата. Но при всех этих различиях у закрытых мальчишеских сообществ есть общие черты, которые нам еще предстоит осмыслить.
Формирование личности конкретного, отдельно взятого мальчика оказывается результатом, с одной стороны, его социализации, того, как он усваивает предлагаемые ему школьные знания, гендерные роли и навыки общения, а с другой – его осознанного и неосознанного сопротивления институциональному и групповому давлению, которое одновременно притягивает и отталкивает его. Мальчик не просто усваивает данные ему нормы, а более или менее самостоятельно выстраивает собственную маскулинность.
В зависимости от соотношения этих моментов мальчики по‑разному описывают одну и ту же школу. Одни вспоминают ее с ностальгической теплотой, другие – с отвращением. Как писал известный русский писатель и публицист Василий Розанов (1856–1919), «до тех пор, пока вы не подчинитесь школе и покорно дадите ей переделать себя в негодного никуда человека, до тех пор вас никуда не пустят, никуда не примут, не дадут никакого места и не допустят ни до какой работы» (Розанов, 1983. С.114).
Чем авторитарнее школа, тем сильнее она подавляет одних мальчиков и закаляет других. То, что порабощает одних, у других вызывает противодействие. «Несмотря на потерянное время, на расстроенное здоровье, несмотря на перенесенные страдания, я был благодарен школе и думаю, что воспитание мое было скорее благоприятным, чем неблагоприятным, – писал в своей книге «Детство. Юность. Мысли о будущем» известный русский юрист В. И. Танеев (1840–1921). – Оно не допустило меня подчиниться, примириться, устраивать свои дела в окружающей среде, угождать тем, кто притесняет. Оно так меня раздражило, что этого раздражения достанет на целую жизнь» (Цит. по: Соловейчик, 1970. С. 97).

Глава 2. Из чего сделаны мальчики?

От антропологии к психологии. Теории гендерного развития

Хорошая теория – кратчайший путь от известного к неизвестному. Стареют только теории, содержащие долю истины.
В. Я. Александров

До сих пор мы рассматривали мальчишество в историко‑антропологическом ключе. Теперь предстоит выяснить, как половые/гендерные черты и свойства формируются в процессе индивидуального развития.
В отечественной психологии индивидуальное развитие часто по инерции называют онтогенезом. Онтогенез (греч. on, ontos– сущее, существо, genesis– происхождение, развитие) – процесс индивидуального развития, рассматриваемый как совокупность последовательных морфологических, физиологических, психофизиологических и биохимических преобразований организма на протяжении всей его жизни от момента оплодотворения яйцеклетки до смерти. Формирование и развитие личности, включая ее гендерные свойства и самосознание, к онтогенезу не сводится и описывается в более сложной категориальной системе жизненного пути (о различии этих понятий см. подробнее: Кон, 19896, 2003а).
Если обойтись без специальных терминов, описание того, как человеческий индивид превращается в мужчину или женщину, включает следующие подвопросы:
1. Когда, как и в результате чего формируются те поведенческие и психические свойства, по которым мы можем более или менее объективно отличить мальчика от девочки?
2. Когда, как и в результате чего ребенок осознает свою половую/гендерную принадлежность и вырабатывает соответствующее самосознание и идентичность?
3. Как эти свойства и их осознание изменяются на протяжении детства, отрочества и юности?
4. Как они взаимодействуют с другими чертами личности и влияют на ее социальное поведение?

В советской психологии эти вопросы не возникали, она была практически бесполой. В одной из лучших книг по возрастной психологии 1960‑х годов (Божович, 1968) прослеживается формирование личности ребенка от дошкольного возраста до окончания средней школы, но дети, о которых идет речь, не являются ни мальчиками, ни девочками и не становятся ни мужчинами, ни женщинами. Это просто дети – младшие, средние и, наконец, старшие школьники. Они учатся, занимаются общественной работой, вырабатывают мировоззрение и самосознание, но их половая принадлежность ни на что не влияет и в их психике никак не преломляется. В статье Д. Б. Эльконина «К проблеме периодизации психического развития в детском возрасте» (1971), которая по сей день считается в России классической и нормативной, также нет ни намека на эти проблемы.
Да, были исключения. В книге Б. Г. Ананьева «Человек как предмет познания» (1969) есть глава «Половой диморфизм и психофизиологическая эволюция человека», но речь в ней идет не столько о психологии, сколько о психофизиологии. Некоторые психологи и педагоги эмпирически описывали поведенческие и мотивационные различия между мальчиками и девочками, но это делалось от случая к случаю и было как бы необязательным. В «Кратком психологическом словаре» (1985) не было ни одного слова, относящегося к половым различиям. В журнале «Вопросы психологии» с 1983 по 1993 г. им посвящено пять статей. Позже публикаций на эти темы стало больше, но они основаны на очень ограниченном материале и никак не соотносятся с тем, что делается за рубежом. В трудах общего характера о мире детства и т. п. эта тема, как правило, отсутствует. Наличие серьезных половозрастных особенностей развития признают только психофизиологи (Ильин, 2002; Безруких, Фарбер, 2006; Безруких, Сонькин, Фарбер, 2007), но для понимания социального развития этого недостаточно, тем более что и там эта сфера жизни зачастую выглядит маргинальной.
В мировой психологии ни в эмпирических исследованиях, ни в теориях недостатка нет. Ключевая фигура в этой области знания – почетный профессор Стэнфордского университета, член Национальной академии наук США Элинор Маккоби. Созданная ею междисциплинарная рабочая группа опубликовала в 1966 г. важный сборник теоретических статей «Развитие половых различий» (Development of Sex Differences, 1966), в котором ведущие психологи, социологи и антропологи разных направлений сформулировали свои теоретические позиции. В 1974 г. Маккоби вместе со своей ученицей Кэрол Надь Джеклин опубликовала первый серьезный аналитический обзор англоязычной литературы по этой теме (Maccoby, Jacklin, 1974). В своей последней книге «Два пола: растущие отдельно и затем сходящиеся» (Maccoby, 1998), не вдаваясь в подробный анализ специальной литературы, Маккоби с удивительной ясностью формулирует основные теоретические выводы.
В последние десятилетия эта область знания, имеющая широкое практическое применение, сильно разрослась и специализировалась. Наряду с традиционными исследованиями половозрастных процессов, протекающих по законам полового диморфизма, быстро развиваются социально‑ориентированные гендерные исследования, рассматривающие формирование мужских и женских черт и идентичностей в контексте социального неравенства и отношений власти.
Прочитать всю эту обширную специальную литературу невозможно, на помощь приходят профессиональные аналитические обзоры. Важнейший из них – глава «Гендерное развитие» в третьем томе шестого издания «Руководства по детской психологии» (Ruble, Martin, Berenbaum, 2006). Многотомный Handbook of Child Psychology (2006) – наиболее авторитетный международный справочник по детской психологии, который в обновленном и переработанном виде переиздается уже 60 лет, с 1946 г. Применительно к подростковому возрасту такую же функцию выполняет второе издание «Руководства по подростковой психологии» (Handbook of Adolescent Psychology, 2004).
Повышение уровня доказательности и усложнение понятийного аппарата психологии развития идет параллельно с обогащением ее методологии. Особого внимания заслуживают лонгитюдный метод, метаанализ и междисциплинарный подход.
Психология развития фиксирует сходства и различия людей разных возрастов двумя способами. Метод сравнительно‑возрастных, или поперечных, срезов сводится к сопоставлению свойств двух или более групп (выборок) людей, отличающихся друг от друга своим хронологическим возрастом или как‑то иначе измеренным уровнем развития, например школьным классом или уровнем полового созревания. Подавляющее большинство исследований, на которых основаны наши представления о возрастных различиях, выполнено с помощью этого метода: обследовав по одной и той же методике мальчиков 8, 12, 15 и 17 лет, мы сравниваем результаты и по ним делаем заключения о характере возрастных различий, предполагая, что за ними стоит разница в уровне развития. Но это не так.
Метод поперечных срезов удовлетворительно показывает, как варьирует с возрастом та или иная функция. Если мы хотим знать среднестатистический рост мальчиков разного возраста и общее соотношение между возрастом и ростом, не нужно изучать весь процесс развития ребенка, достаточно сопоставить соответствующие выборки детей разного возраста. Та же логика действует при сопоставлении физической силы, интеллекта, эмоций или ценностных ориентации пяти– и десятиклассников – нужна лишь обоснованная выборка и адекватные способы измерения. Но, будучи вполне достаточными для описания возрастных различий,поперечные срезы не воспроизводят процессаразвиггшя, результатом которого эти различия претендуют быть. Недостаток этого метода – уравнивание всех индивидов данного возраста и данной популяции, хотя в действительности их развитие происходит с разной скоростью и разными путями. Кроме того, сравнительно‑возрастной метод рискует смешать возрастные различия с историческими или когортными (поколенческими); например, разница в уровне интеллекта или направленности интересов пяти– и десятиклассников может определяться не столько их возрастом, сколько тем, что эти дети учились по разным программам.
Этот недостаток помогают преодолеть продольные (лонгитюдные) исследования,прослеживающие развитие одних и тех же индивидов на протяжении более или менее длительного периода времени. Лонгитюдные исследования могут прослеживать развитие отдельных свойств или симптомокомплексов и личности в целом. Важна как продолжительность лонгитюда (он может продолжаться несколько месяцев или много лет), так и содержательная характеристика изучаемого периода: установлены его хронологические границы произвольно, или же исследование охватывает относительно автономный цикл, отрезок жизненного пути (первые два года жизни, дошкольный период, студенческие годы). Чем длиннее период и чем яснее принципы его выделения, тем содержательнее может быть полученная информация.
Будучи более сложным и индивидуализированным, лонгитюд точнее описывает процесс развития ребенка и связи между его фазами. Однако он сопряжен с большими трудностями.
Прежде всего, каковы границы изучаемого периода? Например, закономерности переходного возраста можно понять только при условии, что нам известны особенности, с одной стороны, детства, а с другой – взрослости. Между тем подавляющее большинство исследований, начинаясь с «детского» конца, до взрослости не доходят. Еще сложнее с комплексностью. Чем длиннее охватываемый исследованием период развития и чем шире круг изучаемых явлений, тем больше материальные и организационные трудности. Многолетнее исследование дорого стоит; за это время сменяется исследовательский персонал и руководство; если методы исследования не будут достаточно жестко стандартизированы, это сделает результаты несопоставимыми, а исследовательская техника и критерии надежности по мере развития психологии неизбежно меняются. Очень велик отсев испытуемых.
Несмотря на технические и методологические трудности, психология развития конца XX – начала XXI в. все в большей степени опирается на лонгитюдные данные, причем некоторые из этих лонгитюдов основываются на больших, социально репрезентативных выборках. Так, в распоряжении американских исследователей юношеского возраста имеется целая серия Национальных лонгитюдных опросов (National Longitudinal Surveys – NLS), содержащих информацию о самых разных аспектах развития. По мере их обработки эти данные публикуются в Интернете, так что ученый, которого интересует какой‑то конкретный вопрос, уже не должен изобретать велосипед, а может работать прицельно.
Например, Национальное лонгтитюдное исследование здоровья подростков (The National Longitudinal Study of Adolescent Health, сокращенно Add Health) началось в 1994 г. и охватывало национально‑репрезентативную выборку американских школьников с 7‑го по 12‑й класс (Udry, 2003). Учащиеся из разных школ были отобраны по специальной многоступенчатой методике. В назначенный день всем присутствовавшим в школе учащимся была предложена анкета, содержавшая вопросы относительно жилищных условий подростков, их друзей, общего состояния здоровья и участия в различных рискованных действиях. Первой волной исследования оказались охвачены свыше 90 тысяч подростков. Для получения более подробной информации сделали подвыборку подростков, которых интервьюировали у них дома. В числе многих других вопросов их спрашивали о сексуальном поведении, участии в противоправных действиях, об отношениях с товарищами и т. п. Главного опекуна подростка (предпочтительно мать) также опрашивали о его поведении, чертах его личности и об их семейной жизни. В общей сложности домашним компонентом первой волны Add Health охватили 20 745 подростков и 17 700 их опекунов. Один или два года спустя 14 747 участников проинтервьюировали вторично, по тем же вопросам. В 2001–2002 гг. была проведена третья волна интервью. Поскольку большинство респондентов в это время уже стали взрослыми, вопросники претерпели изменения. Эта база данных систематически исследуется учеными (социологами, психологами, криминологами, врачами и др.) под разными углами зрения.
Другое общенаучное достижение – метаанализы.Психологических исследований много, и их результаты, как правило, противоречивы. Метаанализ – это статистический метод, суть которого состоит в том, что ученый берет все научные исследования по данной теме, представленные в профессиональной базе данных (публикации, не прошедшие профессиональной апробации, сюда заведомо не попадают), извлекает из каждого исследования его статистику, высчитывает величину установленных различий и затем математически обрабатывает совокупные показатели, что позволяет определить не только направление различий, но и их совокупную величину. Методологически это весьма сложная работа. Нужно четко определить а) какие именно явления вас интересуют, б) насколько сопоставимы результаты и индикаторы сравниваемых исследований, в) как соотносятся установленные ими правила и исключения, г) каков их общий статистический эффект, насколько велики установленные ими различия, д) каковы возрастные тенденции развития, е) как эти показатели зависят от социального и иного контекста и ж) как преувеличение или преуменьшение различий влияет на социальное положение мужчин и женщин.
Хотя метаанализ не панацея, он позволяет отсеять неправомерные обобщения и упрощения, которых в гендерной проблематике много. Например, обобщение 46 метаанализов по 124 качествам (Hyde, 2005) привело к выводу, что по 30 % этих черт статистически значимых различий между мужчинами и женщинами практически не установлено, а по 48 % качеств они незначительны; большие статистически значимые различия найдены только по 22 % параметров, важнейшие из которых – сексуальное поведение и агрессия. Главные выводы метаанализов относительно взрослых я суммарно изложил в книге «Мужчина в меняющемся мире» (Кон, 2009), теперь предстоит выяснить, насколько велики различия между мальчиками и девочками (условно – до 18–20 лет).
Еще одно достижение современной психологии развития – тесная связь со смежными общественными и естественными науками.Это касается не только конкретных сопоставлений – можно ли, обсуждая особенности современных детских игр, не сравнить их с аналогичными действиями приматов или представителей других культур? – но и специально‑научных теорий. В этом есть определенный риск: стили мышления, языки и методы разных дисциплин сплошь и рядом не совпадают и даже выглядят деструктивными, побуждая иммунную систему науки отвергать «чужеродные» элементы. Тем не менее, взаимное оплодотворение происходит и способствует концептуальному плюрализму.
Крупнейший вклад общественных наук в психологию развития – осознание несводимости индивидуального развития к онтогенезу. Чем шире круг рассматриваемых свойств, деятельностей и отношений, тем меньше человеческая жизнь походит на единообразное саморазвертывание заранее заданных качеств или на инвариантный циклический процесс. Даже если каждый отдельный ее аспект или компонент представляет собой некоторый цикл («биологический жизненный цикл», «семейный цикл», «цикл профессиональной карьеры»), человеческая жизнь – не простая сумма вариаций на заданную тему, а открытая система, история, где многое делается заново, методом проб и ошибок. Понятие жизненного путиподразумевает единство многих автономных линий развития, которые сходятся, расходятся или пересекаются, но не могут быть поняты отдельно друг от друга и от конкретных социально‑исторических условий. Речь идет не просто о саморазвертывании каких‑то заложенных в индивиде задатков или о его приспособлении к наличным социальным условиям, а о развитии индивида в изменяющемся мире.
Под давлением лавины новых эмпирических данных, все глобальные, тяготеющие к монизму, теории, склонные объяснять гендерное развитие каким‑либо одним «фактором», будь то природные задатки, социализация или когнитивные процессы, которые в 1970‑х годах казались автономными и самодостаточными, утратили былое влияние. Современные научные теории часто опираются не на широкую область знания (например, биологию, в отличие от психологии), а на более конкретную, подчас пограничную, дисциплину. Это порождает множество альтернативных, но не обязательно антагонистичных гипотез, что делает классификацию научных направлений проблематичной. Речь идет не столько о жестких теориях, сколько о разных перспективах, подходах и ориентациях, причем о каждой из них приходится говорить во множественном числе.

Биологический подход

Биологическая перспектива имеет две главные версии.
Основанная на теории Дарвина эволюционная психология, главным теоретиком и пропагандистом которой является американский психолог Дэвид Басе, считает возникновение полов и половых различий следствием адаптации к меняющимся условиям среды (ее подробное изложение см.: Палмер, Палмер, 2007; Geary, 1998). Сравнительное изучение разных биологических видов и современных людей показывает наличие у них целого ряда эволюционных универсалий (различие мужского и женского родительского вклада, который у самок значительно больше, чем у самцов; дифференциация мужских и женских сексуальных стратегий, внутриполовое соперничество и т. п.), которые сохраняются и в современном обществе. На этой основе строится эволюционная психология развития, касающаяся в том числе и мальчиков.

Эволюционно‑психологические особенности мальчиков по Дэвиду Гири

Организмы существуют не столько благодаря внешней среде, сколько вопреки ей.
В. Я. Александров

Согласно теории американского психолога Дэвида Гири (Geary et al., 2003), наибольшие различия в социальном поведении самцов и самок у человека, как и у животных, обнаруживаются в степени агрессивности и соревновательности.
Одно из самых распространенных проявлений соперничества между самцами – физические угрозы и драки, в результате которых доминирующие самцы получают преимущественный доступ к спариванию с самками и/или контроль над ресурсами, в которых самки нуждаются для выращивания потомства. У некоторых видов конкуренция между самцами идет не только на индивидуальном уровне, один на один, но и путем образования временных союзов, коалиций и соперничества между ними. Склонность к формированию коалиций характерна лишь для тех видов, у которых самцы сообща пользуются самками, так что победившая коалиция получает преимущества в спаривании независимо от силы отдельных самцов. Доминирующие самцы оплодотворяют значительно больше самок, чем остальные. Это хорошо изучено на львах и шимпанзе.
Анализ адаптивных функций детской силовой возни (horseplay)показывает, что она не только способствует выработке бойцовских навыков, необходимых для завоевания успеха, но и является способом установления иерархии в группе молодых сиблингов (детей одних родителей) или в стаде. Имитирующие драку силовые игры чаще встречаются у тех видов, у которых сильнее внутриполовая конкуренция. Там, где сильная конкуренция существует и между самками, последние также, иногда даже активнее, чем самцы, занимаются подобными играми. У людей условная, игровая драка более пластична и динамична, чем у животных, и не обязательно включает физический компонент. Это не столько выработка бойцовских навыков, сколько завоевание статуса, хотя соотношение этих моментов проблематично. Победа в борьбе и установление своей власти над побежденным может иметь как немедленные, так и долгосрочные последствия (например, приобретение постоянного ранга в иерархии).
У тех видов, где самцы конкурируют один на один, преимущество имеет тот самец, который больше и сильнее другого. Поэтому самцы этих видов отличаются от самок прежде всего размерами и физической силой. При переходе к соперничеству между коалициями физическая сила начинает терять свое значение, уступая социально‑когнитивным факторам, от которых зависит координация групповых действий (хитрость, умение рассчитывать). Разница в размерах самцов и самок у таких видов может уменьшаться.
Важный фактор полового отбора и воспитания потомства – филопатрия(буквально – любовь к родине) – тенденция выросших потомков оставаться в той группе, в которой они рождены. Разные виды животных в этом отношении неодинаковы. Например, у шимпанзе, горилл и бонобо молодые самцы обычно остаются в своей группе, тогда как их сестры куда‑нибудь мигрируют. Напротив, у бабуинов, макак и лангуров на поиски счастья уходят молодые самцы. В человеческих обществах это происходит по‑разному, побуждая антропологов различать патрилокальные(в которых дети остаются с отцом) и матрилокальные(в которых дети остаются с матерью) культуры.
С этим связан другой важный, но автономный процесс – определение происхождения ребенка по отцовской (патрилинейность) или по материнской (матрилинейность) линии. Патрилокальных сообществ значительно больше, чем матрилокальных; среди всех изученных традиционных обществ первые составляют две трети, а вторые – только 15 %.
Особенности репродуктивных стратегий влияют на дифференциацию межгруппового и внутригруппового поведения. Взаимоотношения мужчин внутри своей родственной группы отличаются высоким уровнем непотизма (покровительства родственникам) и кооперации (сотрудничества), приглушением агрессивных импульсов по отношению друг к другу и терпимостью к отношениям, не основанным на взаимности. Взаимоотношения между мужчинами из неродственных групп более конфликтны и менее стабильны. Во многих традиционных обществах мужчины не просто сотрудничают с другими членами своей родственной группы, но и образуют коалиции, которые соперничают с чужими родственными группами, воюют с ними за территорию, женщин и т. п.
Живучесть эволюционных универсалий подтверждают и данные о характере общения мальчиков и девочек. Мальчики обычно объединяются в более многочисленные группы, чем девочки. Как только эти группы организационно оформлены, между ними начинается соперничество, а внутри каждой мальчишеской группы создается своя вертикаль власти, происходит внутригрупповая дифференциация и специализация, которая проявляется и в межгрупповой конкуренции. Напротив, девочки больше склонны к образованию парных отношений (диад), которым свойственна повышенная психологическая интимность и взаимопомощь.
На этой основе Гири формулирует ряд предсказаний о социальном поведении мальчиков:
1) у мальчиков более низкий порог формирования социальных связей друг с другом: чтобы сотрудничать, мальчикам не нужно испытывать друг к другу индивидуальную симпатию;
2) социальные связи между мальчиками легче формируются в ситуациях, предполагающих межгрупповое соперничество, чем в несоциальных стрессовых ситуациях;
3) для мальчиков и мужчин типичны более высокие уровни кооперативного и афилиативного (связанного с групповой принадлежностью) поведения по отношению к большему числу членов своей группы (in‑group),чем для девочек и женщин; проще говоря, мужские группы сплоченнее женских;
4) мальчики и мужчины обнаруживают более высокую толерантность к внутригрупповым конфликтам, чем девочки и женщины; то есть частные межличностные конфликты не разрушают единство мальчишеской группы, как это происходит у девочек;
5) соперничающие группы мальчиков и мужчин имеют более высокую и эффективную ролевую дифференциацию, чем аналогичные группы девочек и женщин; то есть они более автономны от взрослых.

Многие положения эволюционной психологии имеют хорошее эмпирическое подтверждение и пользуются признанием в сексологии, социобиологии, этологии и антропологии; в России ее развивает известный антрополог М. Л. Бутовская, многие исследования которой непосредственно посвящены детям (Бутовская, 2004, 2006).
Тем не менее, выводить все процессы и результаты гендерного развития непосредственно из эволюционных универсалий рискованно. Апеллируя к «конечным причинам», эволюционный подход склонен недооценивать социально‑исторические, культурные и ситуативные факторы развития. В жизни реальных мальчишеских групп и коалиций решающую роль часто играют специфические социально‑структурные, институциональные и культурные факторы, например степень социальной открытости данного сообщества (это хорошо видно при сравнении исправительных заведений с обычной школой) и макросоциальной системы, к которой оно принадлежит. Многие процессы гендерного развития объяснимы и без «животных» параллелей. Слишком широкие обобщения могут оказаться социально‑педагогически бесполезными, подкрепляя стереотипное «мальчики всегда остаются мальчиками». Феминисток смущает то, что независимо от намерений самих исследователей (многие из них всячески отмежевываются от традиционализма) эволюционная психология подкрепляет консервативные представления о принципиальной неизменности гендерного порядка и мира в целом.
В отличие от эволюционных теорий, описывающих закономерности гендерного развития в целом, частные биологические подходыпытаются объяснить гендерно‑специфическое поведение влиянием каких‑то конкретных природных сил и факторов. Некоторые из таких сюжетов, например влияние разного уровня метаболизма (обмена веществ) на степень активности и возбудимости мальчиков и девочек или различия темпов и траекторий их физического и сексуального созревания, вполне традиционны, сейчас они обогатились новыми данными. Другие же стали возможны лишь благодаря новейшим достижениям генетики, эндокринологии, нейрофизиологии и нейрохимии. Более строгие методы исследования позволяют глубже понять закономерности половой дифференцировки мужского и женского организма, открывая в ней новые компоненты.
Так, в последние годы существенно обогатилось понимание влияния гормонов на мозг и поведение приматов, а также роли пренатальных гормонов в развитии человека. Клиника расстройств гендерной идентичности (РГИ) у детей стала ценнейшим источником информации о механизмах ее формирования. Доказано, что девочки, подвергшиеся в утробе матери сильному воздействию андрогенов (врожденная адренальная гиперплазия), несмотря на отсутствие нарушений гендерной идентичности, обнаруживают в детстве и отрочестве гендерно‑атипичные (маскулинные) интересы и поведение. Метаанализ исследований врожденной адренальной гиперплазии и так называемого пальцевого индекса{3} показал, что формирование некоторых пространственных способностей также находится под гормональным контролем: девочки с повышенным содержанием пренатальных андрогенов выполняют такие задачи лучше, а мальчики с пониженным содержанием пренатальных андрогенов – хуже, чем контрольные группы (Puts et al., 2008). Некоторые тестовые показатели молодых мужчин и женщин по физической и вербальной агрессии, любви к острым ощущениям, эмпатии, заботливости, инструментальности/экспрессивности слабо, но значимо коррелируют с пальцевым индексом и, следовательно, с секрецией тестостерона. Интересные, хотя спорные, результаты дают экспериментальные и сравнительные исследования влияния тестостерона на социальное поведение, прежде всего агрессию и соревновательность, интеллект и социальный статус детей и подростков. Похоже, что в социальном поведении и индивидуальности человека нет ни одной черты, которая не была бы в той или иной степени обусловлена или опосредована психофизиологически.
Это повышает престиж таких исследований и интерес к ним. Почти каждое новое открытие, а они происходят еженедельно, сразу же становится сенсацией в СМИ – наконец‑то ученые раскрыли причину того‑то и того‑то! Однако большей частью речь идет не о причинно‑следственных связях, а лишь о статистических корреляциях, которые следующие исследователи еще долго будут уточнять, дополнять и корректировать. Современные биопсихосоциальные теории не являются ни монистическими, ни детерминистскими. Независимо от их дисциплинарной принадлежности исследователи подчеркивают взаимодействие биологических, социальных и когнитивных компонентов развития, причем их соотношение может быть неодинаковым у мальчиков и девочек. Например, по данным крупного американского лонгитюда, гендерно‑типичное поведение и установки мальчиков зависят от генетических факторов на 25 %, а девочек – на 38 %, тогда как остальные 75 и 62 % вариаций объясняются конкретными условиями среды, включая влияние сверстников, учителей и СМИ (Cleveland, Udry, Chantala, 2001).
Дело не просто в количественном соотношении природных и социальных факторов, а в характере их взаимодействия. Например, согласно теории социального научения, подростки научаются противоправным, делинквентным действиям, подражая поведению антисоциальных ролевых моделей. Но как наблюдение за антисоциальной ролевой моделью превращается в обучение делинквентности? Возможно, здесь присутствует генетический компонент, предрасполагающий подростка к тому или иному поведению? Давно известно, что противоправное поведение статистически тесно связано а) с участием подростка в подобных действиях, б) наличием у него делинквентных друзей и в) слабым самоконтролем. Каждый из этих факторов в отдельности и все они вместе могут быть связаны также с определенным генетическим риском. Похоже, что поведенческая генетика, включая данные Add Health, подтверждает предположение, что некоторые антисоциальные действия, включая серьезную преступность, насильственные преступления, расстройства поведения, подростковую виктимизацию и алкоголизацию, действительно связаны с влиянием дофаминовых генов (DAT1, DRD2 и DRD4). (Beaver et al., 2009). Однако это не опровергает теорию социального научения, а лишь дополняет ее новыми компонентами.
Одно из самых модных направлений биологической ориентации – социально‑нейрологический подход, связанный с изучением развития головного мозга, прежде всего – посредством магнитно‑резонансной томографии (МРТ). Вопреки представлениям, что человеческий мозг завершает свое развитие в раннем детстве, МРТ показывает, что важные перемены происходят и во второй декаде жизни, причем они не совсем одинаковы у мальчиков и девочек. Хотя общий размер мозга у мужчин на 8‑10 % больше, чем у женщин, данные о величине различных участков мозга противоречивы. Сравнительная лонгитюдная томография мозга (829 снимков от 387 испытуемых от 3 до 27 лет) позволила уточнить возрастные параметры полового диморфизма в этой сфере (Lenroot et al., 2007). Выяснилось, что объем головного мозга достигает своего пика у девочек в 10,5, а у мальчиков в 14,5 лет. Это дает основания говорить о существовании особого «подросткового мозга», причем девочки в этом отношении существенно опережают мальчиков.
Кроме нейрофизиологов, непосредственно занятых исследованием мозга, влиятельным теоретиком этого направления является американский психолог Лоуренс Стайнберг. Согласно его теории, между детством и взрослостью структура головного мозга существенно усложняется за счет развития префронтальной коры, которая ответственна за такие умения, как установление приоритетов, выработка планов и идей, контроль за эмоциональными импульсами и сосредоточение внимания (Steinberg, 2008). Эти процессы имеют гормональную основу. В подростковом возрасте резко возрастает секреция нейротрансмиттера дофамина,химического вещества, играющего решающую роль в сосредоточении внимания, когда нужно сделать выбор между разными возможностями. Но разные отделы мозга созревают разновременно. Контроль за импульсами, планирование и принятие решений – функции префронтальной коры, созревание которой у мальчика‑подростка еще не завершено. В отличие от взрослого, подросток часто действует импульсивно, по настроению, причем здесь присутствует выраженный половой диморфизм: у девочек‑подростков объем белого вещества увеличивается незначительно, а у мальчиков круто, это зависит от секреции тестостерона и количества андрогенных рецепторов.
Опираясь на эти данные, Стайнберг полагает, что «социоэмоциональная система», ведающая обработкой и передачей социальной и эмоциональной информации, созревает и активируется в подростковом мозге раньше, чем «когнитивно‑контрольная система». Активация социоэмоциональной системы уже в раннем подростковом возрасте и в период полового созревания вызывает у мальчика очень сильные эмоции и одновременно повышает его чувствительность к социальным влияниям, прежде всего со стороны ровесников. Напротив, когнитивно‑контрольная система, часть мозга, регулирующая поведение и ответственная за принятие окончательных решений, созревает позже, годам к 25. Это противоречие делает подростков, особенно мальчиков, уязвимыми, трудноуправляемыми, требующими заботы и внимания со стороны родителей и воспитателей.
Теория «подросткового мозга» объясняет некоторые половые факторы риска. Повышенная чувствительность девочек к стрессорам, особенно семейным, тесно связана с их более ранним половым созреванием. Более раннее половое созревание значимо коррелирует у девочек с антисоциальным поведением. За повышенной склонностью девочек‑подростков к таким расстройствам, как депрессия и тревожность, видимо, стоят половые различия в темпах созревания миндалевидного тела(амигдала) и гиппокампа(часть обонятельного мозга), которые повышают чувствительность девочек к стрессу, а секрет коры надпочечников отрицательно влияет на их настроение. Неустойчивости настроения у девочек способствуют также эстрогены. В то время девочки имеют ряд преимуществ перед мальчиками. Большие размеры префронтальной коры позволяют девочкам меньше экстернализировать, проявлять свои отрицательные эмоции в действиях. Девочки лучше мальчиков расшифровывают социальные и эмоциональные сигналы, а эстрогены защищают их от связанных со стрессом когнитивных повреждений. Девчачья стратегия «приласкай и подружись», в отличие от мальчишеской «дерись или убегай», равно как и разница в принятии риска мальчиками и девочками, также имеют гормональные основания.
Однако это теория далеко не бесспорна. Ее критики указывают, что данных МРТ недостаточно для столь широких обобщений, что этот подход недооценивает а) индивидуальные особенности и варианты развития, б) общую гетерохронность (разновременность) нейрофизиологического и социального созревания и в) социально‑экономические различия. В свете этой теории юность оказывается «по природе» неполноценной. Некоторые ее сторонники даже предлагают повысить до 25 лет возраст, когда молодые люди получают водительские права и избирательное право. Стигматизация определенных социальных групп на основании несовершенных научных данных‑дело не новое (Males, 2009). В 1920 г. цветное население, составлявшее 10 % населения США, отвечало за 25 % всех смертей от огнестрельных ранений, 43 % убийств, половину всех незаконных рождений и т. д., и все это приписывалось свойствам расы. А знаменитый психолог Хенри Годдард путем психологического тестирования примерно тогда же «установил», что от 80 до 90 % еврейских, русских и других незападноевропейских иммигрантов – «слабоумные», которые руководствуются «животными чувствами», им нельзя позволять действовать по собственному разумению. Не является ли теория «подросткового мозга» столь же предвзятой? Психиатры всегда были склонны преувеличивать уровни подростковой депрессии, тревожности и враждебности. Ни американская, ни международная социальная статистика не подтверждает того, что подростки и юноши совершают больше рискованных и опасных действий, чем взрослые. Самое рискованное поведение подростков имеет место в культуре бедности, причем точно такие же риски там принимают взрослые мужчины.
На замечание Стайнберга, что, несмотря на систематическое обучение американских подростков правилам дорожной, алкогольной, сексуальной и прочей безопасности, многие из них продолжают увлекаться опасной ездой, алкоголем, сексом и т. п., Майкл Мейлс возражает, что точно так же поступают многие взрослые. Может быть, «некоторые молодые люди иногда оказываются в рискованных ситуациях не потому, что их мозг иначе устроен, а потому, что у них не было опыта или возможности развить навыки и способности, которые дает участие в этих деятельностях и опытах»? (Bessant, 2008).
Впрочем, серьезные нейрофизиологи и сами признают, что половозрастные различия в размерах мужского и женского мозга существенны для нейропсихиатрии, так как почти все психические расстройства у мальчиков и девочек имеют половозрастную специфику, но они «не должны интерпретироваться как некая функциональная выгода или невыгода». В своих конкретных работах Стайнберг учитывает не только нейрогормональные, но и социально‑средовые аспекты развития. Нужно различать собственно научные теории и их вульгаризацию (широкая публика обычно знает только последние).
С точки зрения философии воспитания, спор о соотношении биологического и социального беспредметен. Как заметил Симон Соловейчик, «в человеке все от наследственности, решительно все, человек на сто процентов определяется генами, родителями, происхождением, предками. И вместе с тем в человеке все от воспитания, решительно все, на сто процентов определяется прямым воспитанием и обстоятельствами жизни» (Соловейчик, 1999. С. 46–47).

Психоаналитический подход

В XX в. одной из ведущих теорий пола и сексуальности был психоанализ, который оказался, в сущности, первой попыткой представить формирование гендерной идентичности как часть процесса индивидуального развития.
Подобно биоэволюционной теории, психоанализ постулирует существование универсальных черт, механизмов и стадий формирования «мужского характера», но считает, что соответствующие структуры не заданы биологически, а формируются в процессе индивидуального развития, в ходе взаимодействия и идентификации ребенка с родителями. Хотя, по Фрейду, «анатомия – это судьба», она реализуется при посредстве самого ребенка. Ключевой процесс гендерного развития ребенка – идентификация, которая у разнополых детей протекает по‑разному. Мальчик идентифицируется с отцом, чтобы разрешить Эдипов комплекс и уменьшить страх перед кастрацией, а девочка – с матерью, чтобы разрешить комплекс Электры и уменьшить свою зависть к пенису. В обоих случаях «правильная» идентификация способствует полодиморфическому поведению. Из этого вытекают и другие различия.
Все дети начинают свою эмоциональную жизнь идентификацией с матерью, но девочки идентифицируются с матерью навсегда, удовольствие от интимных эмоциональных отношений с ней формирует у них потребность в таких же теплых отношениях с другими людьми. Напротив, мальчики скоро узнают, что отличаются от своих матерей, они вынуждены формировать свою мужскую идентичность отрицательно, через отделение от матери, путем формирования собственного «Я» как чего‑то независимого, автономного и индивидуального.
Иными словами, формирование гендерной идентичности у мальчиков и девочек идет разными путями: женская идентификация является по преимуществу родительской, а мужская – полоролевой. В отличие от девочек, вырабатывающих гибкие личные идентификации со своими матерями, мальчикам нужна позиционная идентификация с разными аспектами обобщенной мужской роли. В процессе развития личности у мальчика появляются специфические мужские страхи и коммуникативные тревоги, от степени и способа преодоления которых зависит характер и особенно психосексуальные свойства взрослого мужчины.
Психоанализ оказал сильное влияние на клинические исследования внутренних противоречий маскулинной идентификации и связанных с ними психосексуальных нарушений и трудностей. Он первым показал, что мужская идентичность, вопреки видимости, вовсе не монолитна, ее компоненты зачастую рассогласованны и внутренне противоречивы. На базе психоанализа создан ряд плодотворных альтернативных моделей мужского жизненного пути и теорий стадиального формирования мужской идентичности (Эрик Г. Эриксон, Гарри Стэк Салливэн и др.). Применение психоаналитического понятийного аппарата к интерпретации антропологических данных выявило наличие множества социокультурных вариаций маскулинности, порождающих разные типы «мужского характера». С психоаналитических позиций написаны многие популярные книги о воспитании мальчиков.
Вместе с тем многие ведущие современные обществоведы и психологи относятся к психоаналитической парадигме скептически, считая ее аргументы малодоказательными. Базовые категории психоанализа – не столько научные понятия, сколько метафоры, его выводы не поддаются статистической проверке и не обладают предсказательной силой. Разные школы и течения психоанализа (Зигмунд Фрейд, Карл Густав Юнг, Жак Лакан, неофрейдисты) концептуально не совместимы друг с другом, одни и те же термины обозначают у них разные вещи. Вслед за обыденным сознанием психоаналитические теории нередко сводят маскулинность к сексуальности или описывают ее преимущественно в сексологических терминах, что является сильным упрощением. Хотя психоаналитическая парадигма позволяет хорошо выразить и описать неосознаваемые внутренние переживания мужчин, конкретно‑исторические социальные реалии и механизмы социального изменения, связанные с «кризисом маскулинности», от нее ускользают. Это вызывает возражения со стороны социологов и антропологов.
Главное возражение против теории идентификации – неопределенность ее основного понятия, которое обозначает и уподобление себя Другому, и подражание, и самоотождествление с Другим. Но защитная идентификация мальчика с отцом из страха перед ним (Эдипов комплекс) имеет мало общего с подражанием, основанным на любви. Подражание свойствам отца как личности принципиально отличается от усвоения его гендерной роли (отец как властная фигура). Практически образцом, идеалом для мальчика часто бывает не отец, а какой‑то другой реальный или воображаемый мужчина. Наконец, поведение детей не всегда основано на подражании поведению взрослых; например, однополые мальчишеские компании возникают явно не потому, что мальчики видят, как их отцы избегают женского общества.
В современной теоретической психологии психодинамические теории признают интересными, но эмпирически не доказанными и даже не доказуемыми, а когда речь заходит о таких понятиях, как «зависть к пенису», – откровенно ложными. Психоналитиков упрекают в том, что вместо проверки своих теорий они просто ссылаются на их постулаты как на уставленные факты. Во многих авторитетных руководствах по детской и юношеской психологии психоаналитические теории и термины, за исключением тех, которые давно уже вошли в общенаучный оборот, даже не упоминаются, уступив место биологическим или социологическим категориям. Тем не менее, влияние психоанализа на практическую, в том числе клиническую и педагогическую, психологию остается значительным.

Социализационный подход

Если биоэволюционные теории замыкают формирование гендерных свойств и идентичностей на филогенез, а психодинамические – на бессознательную идентификацию ребенка с родителем собственного пола, то социализационный подход выдвигает на первый план воспитание и обучение. Как и прочие подходы, он имеет длинную историю.
Созданная в середине 1960‑х годов теория половой типизацииУолтера Мишела, опиравшаяся на теорию социального научения, придавала решающее значение в формировании полоролевых стереотипов механизмам психического подкрепления. «Половая типизация – это процесс, посредством которого индивид усваивает полодиморфические образцы поведения; сначала он научается различать дифференцируемые по полу образцы поведения, затем – распространять этот частный опыт на новые ситуации и, наконец, выполнять соответствующие правила» (Mischel, 1966. Р. 57). Родители и другие люди поощряют мальчиков за маскулинное поведение и наказывают их, если они ведут себя «женственно»; напротив, девочки получают положительное подкрепление за фемининное поведение и отрицательное – за маскулинное.
В пользу этой теории приводилось много эмпирических фактов, но она вызвала и много возражений. «Полоролевая типизация» по этой схеме идет как бы сверху вниз: взрослые сознательно прививают детям нормы и представления, на которые те должны ориентироваться. Между тем роль родителей в этом деле не так велика, как принято думать. В большинстве случаев они не навязывают ребенку ни выбор игр, ни товарищей и, вообще, вмешиваются в детские взаимоотношения лишь в тех случаях, когда им кажется, что дети, особенно сыновья, ведут себя не так, как «надо». С позиций теории гендерной типизации трудно объяснить наличие многочисленных не зависящих от характера воспитания индивидуальных вариаций и отклонений от гендерных стереотипов, да и многие стереотипные маскулинные и фемининные реакции складываются стихийно, независимо от обучения и поощрения и даже вопреки им.
С расширением предмета исследования (речь идет о формировании не только гендерной идентичности, но всего объема гендерно‑типичного поведения), числа агентов, институциональных факторов и процессов социализации, а также круга профессиональных исследователей (к психологам присоединились социологи и антропологи) научные представления о гендерной социализации существенно обогатились и дифференцировались (Ruble, Martin, Berenbaum, 2006).
Современные исследования гендерной социализации в семье детально прослеживают, какие гендерно‑типичные занятия и интересы родители поощряют у своих детей, какие именно гендерно‑типичные личные и социальные качества они стараются им привить, какие в семье существуют гендерно‑ролевые модели, какое влияние на детей оказывают родительские (и отдельно отцовские и материнские) установки и ценности, как происходит гендерная социализация детей в семьях с одним родителем и в однополых семьях, как влияют на гендерное развитие ребенка его братья и сестры (или их отсутствие). Изучение гендерной социализации в школе направлено на познание того, как – одинаково или по‑разному и в чем именно по‑разному – учителя относятся к мальчикам и девочкам, какое значение для детей имеет гендерная принадлежность учителя, как влияют на развитие школьников совместные (разнополые) и раздельные (однополые) школы. Очень много исследований посвящено сверстникам: как дети относятся к сверстникам своего и противоположного пола, какие гендерно‑ролевые модели существуют в детской среде, как происходит социализация детей под влиянием игровой гендерной сегрегации и, наконец, как влияют на детей стереотипные гендерные образы СМИ и массовой культуры.
Само собой понятно, что выводы столь многообразных исследований не могут быть простыми и однозначными. Увеличение числа институтов гендерной социализации неизбежно снижает значение каждого из них в отдельности. Прежде всего это касается родительской семьи. По авторитетному мнению Маккоби, домашняя социализация играет сравнительно небольшую роль в гендерной сегрегации. Хотя в некоторых аспектах родители по‑разному относятся к сыновьям и дочерям, дифференцируя в зависимости от этого поощрения и наказания, индивидуальные детские предпочтения, особенно при выборе друзей и товарищей по играм, от этого не зависят. Мальчики становятся тем, чем они становятся, не столько в результате прямого научения со стороны взрослых, сколько в процессе взаимодействия с себе подобными, в том числе в рамках однополых групп, причем здесь неизбежно множество индивидуальных и межгрупповых вариаций. Существующий в мальчишеских группах стиль взаимодействия, включая проявления агрессии и дистанцирование от взрослых, создается и поддерживается в значительной степени помимо и независимо от взрослых.
Эффективная социальная педагогика обязана учитывать, с одной стороны, макросоциальные, обусловленные особенностями социальной структуры общества, условия гендерной социализации, а с другой – особенности индивидуального развития конкретного ребенка. Принцип Вороньей слободки – «как захочим, так и сделаем!» – в современной педагогике, как и в политике, не работает и работать не может.

Когнитивные подходы

Неудовлетворенность биологическими и социализаци‑онными теориями вызвала к жизни многообразные когнитивные подходы. Первым шагом в этом направлении была когнитивно‑стадиальная теория гарвардского психолога Лоуренса Колберга (1927–1987), согласно которой 1) формирование гендерной идентичности – часть процесса когнитивного развития ребенка; 2) дети принимают и усваивают гендерные нормативы и образцы не в результате прямого научения, а на основе уже сформированной гендерной идентичности; 3) гендерная идентичность формируется последовательно и стадиально.
Колберг выделяет в этом процессе три стадии: гендерной идентификации, гендерной стабилизации и гендерного постоянства. На первой стадии, от 2 до 3,5 лет, ребенок уже знает свою половую/гендерную принадлежность, но считает, что ее можно изменить. На второй стадии (3,5–4,5 года) ребенок усваивает, что его гендерная идентичность сохраняется во времени, но не в любых ситуациях. На третьей стадии (4,5–7 лет) гендерная идентичность становится постоянной и неизменной.
Следует помнить, что теория Колберга имеет в виду не формирование или осознание отдельных присущих или приписываемых данному полу черт, а целостный процесс самокатегоризации. Ребенок сначала усваивает представление о том, что значит быть мужчиной или женщиной, затем определяет, категоризирует себя в качестве мальчика или девочки, после чего старается сообразовать свое поведение с тем, что кажется ему соответствующим такому определению. Если в свете теории гендерной типизации ребенок мог бы сказать: «Мне нравится получать поощрения; меня поощряют, когда я делаю «мальчиковые» вещи; поэтому я хочу быть мальчиком», то в свете теории Колберга он сказал бы: «Я мальчик, поэтому я хочу делать «мальчиковые» вещи, и такое поведение меня вознаграждает» (Kohlberg, 1966. Р. 89).
Сила теории Колберга в том, что она связывает представления ребенка о нормативном для его пола поведении не только с одобрением или неодобрением окружающих, но и с его собственными наблюдениями за фактическим поведением мужчин и женщин, которые служат ему образцами. Особенности протекания этого процесса у девочек и мальчиков Колберг специально не изучал. Феминистки (К. Гиллиган) даже упрекали его в том, что его теория морального развития личности сконструирована по мужскому образцу. Тем не менее, когнитивно‑стадиальная теория дала мощный толчок эмпирическим исследованиям гендерного развития, а новые данные способствовали существенному переформулированию некоторых ее положений. Например, выяснилось, что постоянство гендера не является предпосылкой других гендерных знаний и гендерной дифференциации, которая начинается значительно раньше, чем у ребенка складывается устойчивое сознание своей гендерной идентичности, а соотношение таких аспектов гендерной идентичности, как внутренняя последовательность (consistency)и стабильность во времени (constancy),вообще оказалось проблематичным.
Следующим этапом развития гендерной психологии стали возникшие в начале 1980‑х годов теории гендерных схем Сандры Бем, Хейзл Маркус и др. (см. подробнее: Бем, 2004), до некоторой степени соединившие социализационныи и когнитивный подходы. Под гендерной схемой понимается система взаимосвязанных мысленных ассоциаций, объединяющих информацию о поле/гендере. Однажды определив себя как девочек или мальчиков, дети активно ищут информацию о соответствующей своему полу деятельности, проявляют групповые пристрастия и становятся более чувствительными к гендерным различиям. Дети мотивированы поступать в соответствии с гендерными нормами, потому что это помогает им определиться и обрести когнитивную последовательность. Хотя гендерные схемы служат организаторами гендерного развития, они не являются единственными причинами гендерного поведения. Парадигма гендерных схем успешно применяется как при изучении процессов гендерной категоризации (по каким признакам дети разного пола и возраста определяют свою и чужую гендерную принадлежность и как эти стереотипы связаны с предпочитаемой ими деятельностью и кругом общения), так и для исследования индивидуальных различий (например, насколько существенна для ребенка его гендерная типичность и с чем именно он ее ассоциирует). Важное направление исследований, тесно связанное с проблемами толерантности, – как гендерные схемы влияют на суждения и установки детей по отношению к Другим, посторонним или непохожим на них, и как эти установки влияют на их социальное поведение.
Теория гендерных схем переводит проблему из дифференциальной психологии и психологии развития в область социальной психологии. Гендерная идентификация означает создание некоего коллективного «Мы». «Мы мальчики» – одновременно личная и групповая идентичность. Без изучения соответствующих процессов невозможно понять динамику детских и подростковых внутригрупповых и межгрупповых пристрастий, симпатий, антипатий. Как и всякая другая групповая идентичность, гендерная идентичность – многомерная конструкция, включающая такие компоненты, как центральность/значение гендера в системе представлений о себе, личная оценка своего гендера и чувство своего отношения к нему (оценка своей гендерной типичности или, напротив, несоответствия). Все это можно понять только в социальном контексте. Любая самооценка предполагает сравнение. В одном исследовании маленькие мальчики, описывая мальчиков в сравнении с девочками, назвали мальчиков смелыми, большими и сильными, а когда им предложили сравнить мальчиков с мужчинами, мальчики неожиданно оказались болтливыми.
Несмотря на различия акцентов, все когнитивные подходы имеют общие черты. Во‑первых, они считают, что гендерные знания способствуют организации и интерпретации информации и обеспечивают стандарты, которые направляют поведение. Во‑вторых, они полагают, что дети активно ищут и создают правила, касающиеся гендера, причем это начинается в более раннем возрасте, чем думали раньше. В‑третьих, они рассматривают гендерные схемы как момент когнитивного развития, хотя соотношение его компонентов остается неясным (Ruble, Martin, Berenbaum, 2006).
В целом, изучение гендерного развития предполагает интеграцию всех трех главных перспектив – биологической, социализационной и когнитивной. Маккоби называет биологические, социализационные и когнитивные процессы не «факторами», а взаимосвязанными компонентами гендерного развития (Maccoby, 1998).

Феминистский подход

Биоэволюционные, психодинамические, социализационные и когнитивные теории начинали с трактовки пола как биологического или биосоциального феномена, в контексте традиционной модели полового диморфизма, и лишь позже, под давлением обстоятельств и общественных наук, заменили «пол» «гендером» (впрочем, терминология и сейчас неоднозначна). Феминистский подход, материализованный в так называемых гендерных исследованиях, является социологическим или социокультурным.
Гендер для него – не комплексный социобиопсихоло‑гический феномен, а стопроцентно социальный конструкт, обозначающий отношения власти и социальное неравенство мужчин и женщин. Конкретные компоненты и детерминанты индивидуального гендерного развития феминистов (ок) не особенно интересуют, их экскурсы в специальные разделы психологии нередко страдают упрощениями, на что «классические» психологи и биологи отвечают взаимностью. Часто они просто не читают друг друга или судят друг о друге по газетным статьям.
Тем не менее, феминизм – весьма плодотворная интеллектуальная перспектива. Самая сильная ее сторона – критическая. За якобы всеобщими «эволюционными универсалиями» или «имманентными свойствами» мужской и женской психологии феминистки сплошь и рядом обнаруживают вульгарное социальное неравенство, пристрастность и стереотипы массового сознания, которых «мужская» академическая наука в упор не замечает. Статистические корреляции и стоящие за ними проблемы от этого, разумеется, не исчезают, но причинно‑следственные связи сплошь и рядом становятся проблематичными, а то и вовсе «переворачиваются» – то, что выглядело причиной, оказывается следствием.
Как пишет известный американский социолог‑феминист, один из главных мировых специалистов по теории и истории маскулинности, Майкл Киммел, феминизм не отрицает биологических различий между мужчинами и женщинами. Вопрос лишь в том, объясняют ли они существующие в мире гендерные неравенства. В массовом сознании существует «постоянное каузальное допущение того, что причинная обусловленность всегда идет от физиологии к психологии. Если вы обнаруживаете корреляцию между двумя переменными, это еще не позволяет судить о причинной направленности этих связей» (Киммел, 2006. С. 78). В качестве иллюстрации Киммел цитирует известного американского биолога Рут Хаббард:
«Если общество одевает половину своих детей в короткие юбки и не велит им двигаться так, чтобы были видны трусики, а другую половину – в джинсы и комбинезон, поддерживая их желание лазать на деревья, играть в мяч и другие активные дворовые игры; если позже, в юности, детей, которые носили брюки, убеждают, что "растущему мальчишке надо много есть", в то время как дети в юбках предупреждены, что надо следить за весом и не толстеть; если половина в джинсах бегает в кроссовках или ботинках, в то время как половина в юбках ковыляет на шпильках, то эти две группы людей будут отличаться не только социально, но и биологически».
Поэтому, заключает Киммел, мы «не можем говорить о биологической основе гендерного различия и гендерного неравенства», но «можем сказать, что биологические различия обеспечивают сырье, из которого мы начинаем создавать наши идентичности в рамках культуры и общества» (Там же. С. 79).
Пример с одеждой на самом деле не очень убедителен. Древнегреческие и древнеримские мальчики, как и современные шотландцы, штанов не носили, тем не менее их поведение резко отличалось от поведения их сестер. Вряд ли это можно объяснить только предписаниями старших. Но и отрицать влияние социализации, в чем бы оно ни состояло, невозможно.
По онтологическому вопросу о наличии, природе и степени имманентных психических различий между мужчинами и женщинами в феминизме нет единой позиции. Одни теоретики склонны считать все, или почти все, гендерные различия исключительно следствием мужской гегемонии и неодинаковой социализации мальчиков и девочек, которых мужское общество социально готовит к выполнению второстепенных и подчиненных ролей. Другие (например, Кэрол Гиллиган), напротив, приписывают женщинам изначально другой, качественно отличный от мужского стиль мышления. Эти позиции принципиально несовместимы друг с другом, но одинаково несозвучны механистической трактовке «половой типизации».
Гендерные исследования эффективно «деконструируют», подрывают господствующий гендерный дискурс и его привычные стереотипы, в том числе – касающиеся мира детства. Вдохновленные феминизмом психологи доказали, что взаимодействие родителей и вообще взрослых с младенцами основывается не столько на действительных свойствах ребенка, сколько на предположениях о том, какими они «должны быть». То же самое продолжается в школе, интересные факты на сей счет приводит Киммел в главе «Гендеризованная классная комната» (Там же).
Социологи и психологи‑феминисты не только по‑новому интерпретируют чужие эмпирические данные, но и проводят собственные исследования. Очень многое из того, что мы сегодня знаем о мальчишеской агрессивности, о положении мальчиков в школе, конструировании маскулинности на уроках физкультуры и т. д., получено именно на основе феминистской парадигмы. Самая влиятельная общая теория гегемонной маскулинности Рейвин Коннелл (ее автор – австралийский социолог и педагог) также родилась в русле феминизма, причем, что немаловажно для нашей темы, из наблюдений за мальчиками в школе. Хотя я не разделяю глобально‑отрицательного отношения феминистов к эволюционной психологии и некоторым другим психологическим теориям, без феминистских гендерных исследований наши знания о природе мальчишества и особенностях развития мальчиков были бы не только значительно беднее, чем они есть сегодня, но, скорее всего, этой области знания вообще не существовало бы. Для психологов‑мужчин тут не было проблемы – мальчики всегда ведут себя так, как положено мальчикам! – а для психологов‑женщин мальчики были Другими, что побуждало их задаваться вопросом: почему мальчики ведут себя не так, как мы, девочки?
Из гендерных исследований вытекают практически важные социально‑педагогические выводы. Я готов согласиться с тем, что агрессивный школьный хулиган, пахан преступной группировки и доминантный Альфа‑самец шимпанзе – явления одного порядка, так что можно сравнивать их поведение и секрецию тестостерона. Но эти абстрактные сопоставления не идут дальше признания того, что «так устроен мир» и «мальчики всегда остаются мальчиками», тогда как гендерная психология позволяет понять структуру конкретного детского коллектива и связанные с нею особенности мотивации агрессивного подростка и подумать, что с этим можно сделать.
Плодотворные результаты дает и «смычка» феминизма с некоторыми другими теоретическими направлениями, например с психоанализом. Классический психоанализ считал роли отца и матери более или менее единообразными. Феминистский психоанализ в лице Нэнси Ходоров (Ходоров, 2000) подходит к вопросу тоньше, считая мужские психологические конфликты результатом совместного действия имманентных противоречий маскулинности и специфического способа социализации мальчиков в конкретном обществе. То, что главной фигурой детского развития является мать, дает девочкам существенное преимущество. Напротив, необходимые условия формирования мужской идентичности – отделение от матери, обособление и индивидуализация. Но если маскулинность формируется и определяется через обособление, а фемининность – через единение, то мужской гендерной идентичности больше всего угрожает слияние, а женской – обособление. Недаром у мужчин чаще возникают трудности с построением взаимоотношений, а у женщин – с процессами индивидуализации, причем и те и другие закладываются в раннем детстве.
Мальчик, который в определенном возрасте начинает ощущать потребность идентифицировать себя с отцом, должен делать главный упор на различении, отделении себя от матери. Поэтому в мужской психологии и мировоззрении присутствует доминанта автономии и сепаратизма, склонность к гневу и насилию и нетерпимость к отличиям (это проявляется в расизме, гомофобии, этноцентризме). Девочки, напротив, сохраняют связь с матерью, что способствует развитию эмоциональности, склонности к сочувствию и сопереживанию; девочкам с ранних лет свойственно меньшее стремление к сепаратизму, выделению себя из внешнего мира, чем мальчикам.
Эти суждения выглядят слишком глобальными, но именно поэтому они подтверждаются не хуже, чем положения эволюционной психологии. Феминистский психоанализ существенно обогащает также наши представления о природе «мужской субъективности», включающей в себя и такие вроде бы «немужские» черты, как мазохизм и нарциссизм (Кажи Силверман). Эти идеи успешно применяются в культурологических и искусствоведческих исследованиях (Ив Кософски Седжвик).
Таким образом, современные теории гендерного развития значительно сложнее классических, включают гораздо больше аспектов и компонентов, по отношению к которым становящийся мужчиной мальчик выступает не в качестве пассивного продукта, а в качестве действующего лица, «агента», причем такая реципрокная (основанная на взаимодействии) причинность действует не только на ранних стадиях развития, но и на протяжении всего жизненного пути. В свете теории развивающихся систем Ричарда Лернера (Lerner, 2002) гендерное развитие предполагает плюрализм, учет процесса развития и признание активной роли развивающегося субъекта. Это значит, что:
1. Индивидуальное развитие по самой сути своей потенциально плюралистично, содержит в себе возможность разных вариантов; ни его процесс, ни его результаты не являются однонаправленными, ведущими к одному и тому же конечному состоянию.
2. Человек развивается от зачатия до смерти: пластичность, способность к изменению сохраняется, хотя и в разной степени, на всем протяжении жизненного пути. Развитие человека не ограничивается каким‑либо одним периодом жизни. Разные процессы развития могут начинаться, происходить и заканчиваться в разные моменты жизни, причем эти частные процессы не обязательно протекают одинаково, по одним и тем же законам.
3. Разные люди развиваются неодинаково, что порождает множество биосоциальных, групповых и индивидуальных различий.
4. В разных сферах жизнедеятельности развитие определяется множественными факторами, которые не сводятся к какой‑то одной системе влияний, будь то биологическое созревание, развертывание чего‑то изначально заложенного или воспитание и научение.
5. Человеческая индивидуальность не только продукт, но и субъект, творец своего собственного развития. Чтобы понять его, необходимо учитывать множество социально не структурированных, случайных жизненных событий, ситуаций и кризисов, а также тех способов, которыми личность разрешает возникшие перед нею задачи.

Как же все это выглядит в конкретном научном материале, касающемся особенностей развития и социализации мальчиков?

Способности и интересы

Из чего только сделаны мальчики?
Из чего только сделаны мальчики?
Из колючек, ракушек
И зеленых лягушек,
Вот из этого сделаны мальчики.
Самуил Маршак

Начнем с гендерно‑возрастной динамики способностей и интересов. Чем мальчики отличаются от своих ровесниц по тестовым показателям и школьной успеваемости? Стоят ли за этими различиями неодинаковая природная одаренность мальчиков и девочек или особенности их мотивации? Как эти различия влияют на формирование интересов и профессиональный выбор молодых людей?
Многие поведенческие различия, безусловно, имеют психофизиологическую природу. Мальчики отличаются от девочек размерами тела, весом, ростом, интенсивностью обмена веществ, мышечной силой, гормональными процессами и т. д. Несмотря ни на какие достижения, женщины уступают мужчинам в скорости бега, плавания, езды на велосипеде и т. п. В значительной мере это зависит от тестостерона, который влияет едва ли не на все телесные характеристики, начиная с размера и силы мускулов и кончая размерами сердца, числом красных кровяных телец (в крови женщин гемоглобина на 10–15 % меньше, чем у мужчин) и количеством жировых отложений. Тело даже самых стройных женщин, бегуний на марафонскую дистанцию, содержит вдвое больше жира, чем тело их коллег‑мужчин (8 % против 4).
Это не может не сказываться на их физических и моторно‑двигательных способностях.
Более раннее созревание нервной системы у девочек облегчает им овладение более тонкими двигательными навыками, тогда как преимуществом мальчиков является большая мышечная сила.
Различия между мальчиками и девочками в формировании умения сидеть, ползать и ходить незначительны, а различия в моторных навыках начинают появляться на втором году жизни. Способности, зависящие от развития нервной системы, такие как координация глаз и рук и приучение к туалету, формируются у девочек раньше, чем у мальчиков. Обследование нескольких больших выборок детей от 5 до 18 лет показало, что девочки систематически опережают мальчиков по развитию тонких моторных навыков и владению верхней частью тела, зато мальчики лучше справляются с задачами, требующими быстроты движения (Largo et al., 2001). Разница сохраняется и у взрослых: мужчины лучше женщин справляются с многими моторными задачами, а женщины лучше выполняют задачи, требующие точности движений и гибкости. Во многих (но не во всех) физических и моторных способностях гендерные различия с возрастом увеличиваются, разница сильнее всего проявляется в знакомых, не вызывающих у детей страха условиях и в присутствии ровесников. Исследователи полагают, что эти различия обусловлены не только биологическими факторами, но и тем, что мальчики придают данным способностям большее значение и больше упражняются.
Сравнивать когнитивные способности значительно сложнее. Хотя заметных различий в общих умственных способностях между ними нет, мальчики и девочки различаются структурой своих когнитивных способностей и способами их применения (Halpern, 2000). Некоторые исследователи предпочитают говорить не о гендерных различиях в способностях, а о мужском и женском когнитивном стиле, возникающем в процессе развития ребенка под влиянием воспитания и обучения.
В среднем мальчики лидируют по пространственно‑визуальным и количественным способностям, а девочки – по вербальным, но за всеми этими различиями стоят сложные социально‑возрастные и индивидуальные свойства.

Тестовые показатели и школьные отметки

По мнению ряда специалистов, первоначальные когнитивные навыки у младенцев более или менее одинаковы, мальчики и девочки одинаково хорошо формируют навыки, относящиеся к количественному мышлению и определению местоположения предметов в пространстве (Spelke, 2005). Чтобы обнаружить половые различия, нужны очень большие выборки и сложная техника. При изучении свыше 3 000 двухгодовалых близнецов выяснилось, что, хотя девочки существенно опережают мальчиков как по вербальным, так и по невербальным способностям, гендерная принадлежность ответственна только за 3 % вариаций по вербальным и 1 % вариаций по невербальным способностям (Galsworthy, etal., 2000). Это очень маленькая разница. В детском саду или в первом классе школы гендерные различия в пространственно‑визуальных способностях становятся более заметными. В 4,5 года уже мальчики заметно превосходят девочек при выполнении задач, измеряющих точность пространственных изменений. Позже эта разница увеличивается. Мальчики и мужчины лучше умеют пользоваться картой и компасом, тогда как девочки, указывая кому‑то дорогу, чаще называют конкретные приметы ландшафта. На соревнованиях по ориентации в пространстве, проводимых Национальным географическим обществом США, несмотря на равное участие в них мальчиков и девочек, последние на каждом следующем этапе отсеиваются, так что все 10 финалистов оказываются мальчиками. Единственная пространственная способность, в которой девочки опережают мальчиков, – запоминание положения в пространстве.
Сходная ситуация – с количественными способностями, включающими в себя понимание элементарных математических понятий, способность рассуждать количественно и решать связанные с этим задачи. В начальной школе успехи мальчиков и девочек по предметам, связанным с математикой, физикой и химией, более или менее одинаковы. Существенные различия между ними появляются между 14 и 15 годами, именно в это время у детей, особенно у одаренных девочек, уменьшается уверенность в себе (Terwilliger, Titus, 1995; Ziegler, etal., 2005). Судя по отметкам, девочки уже в 4‑м классе слегка опережают мальчиков по умению считать и сохраняют это преимущество вплоть до окончания школы. Но школьные отметки зависят от таких привходящих факторов, как внимательность и послушание. Если взять более сложные процессы и операции, картина меняется. Хотя девочки, особенно до пубертата, опережают мальчиков в счете, а их отметки по математике, как и по остальным предметам, во всех классах выше, чем у мальчиков, последние, особенно в старших классах, опережают девочек в задачах, связанных с решением проблем. Несмотря на то что в некоторых развитых странах девочки уже почти сравнялись с мальчиками по выбору математики в качестве предпочитаемого школьного предмета, американские мальчики продолжают стабильно опережать девочек по стандартным математическим тестам; эти различия остались в 1990‑х годах такими же, какими они были в 1970‑х. Сходная картина существует в Бразилии, Китае, Ирландии и Израиле (Кайл, 2002).

В вербальных способностях (овладение речью, письмо, чтение, грамотность) перевес определенно на женской стороне.
Девочки уже в раннем детстве имеют небольшое преимущество перед мальчиками в овладении языком, к шести годам мальчики их догоняют, но они значительно чаще девочек страдают расстройствами устной речи и письма. Метаанализы показывают, что, хотя мальчики сильнее девочек в применении аналогий, девочки имеют некоторое преимущество в общих вербальных навыках, выполнении словесных тестов, богатстве словаря, понимании прочитанного, написании сочинений и подготовке речей. По данным нескольких крупных американских исследований, преимущество девочек‑подростков над мальчиками в понимании прочитанного и в письме даже больше, чем показывают метаанализы, что согласуется с национальными данными о грамотности. Кроме того, женщины сильнее мужчин по ряду факторов, не включенных в метаанализы, таких как беглость речи, вербальное обучение, память и т. д.
По данным Министерства образования США, между 1988 и 1996 годами девочки четвертых, восьмьк и одиннадцатых классов очень сильно опережали мальчиков по достижениям в письме, показатели восьмиклассниц по этому признаку сравнимы с показателями мальчиков из одиннадцатых классов.

С конца прошлого века Организация экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) систематически проводит международные сравнительные исследования образовательных достижений учащихся по проекту PISA (ProgrammeforInternationalStudentAssessment). Российская Федерация принимает в них активное участие через Центр оценки качества образования (ОКО) Института общего среднего образования Российской академии образования. Основная задача PISA – оценка образовательного уровня учащихся, достигших 15 лет. В российскую выборку включаются 15‑летние учащиеся основной и средней школы (9‑й и 10‑й классы), а также учащиеся и студенты образовательных учреждений начального и среднего профессионального образования (техникумов, училищ). Оцениваются не сами знания, не уровень освоения школьных программ, а способность учащихся применять полученные знания.
По показателю «грамотность чтения» результаты девочек почти везде несколько выше, чем результаты мальчиков. В математике картина во многих странах обратная, но Россия в их число не входит – наши мальчики и девочки демонстрируют практически одинаковые успехи. Естественнонаучная подготовка в России лучше у девочек, но возможно, такой результат связан со спецификой теста: чтобы с ним справиться, требовалась довольно высокая грамотность чтения, которая у девочек обычно выше. Статистически значимых различий между мальчиками и девочками в умении решать проблемы в большинстве стран нет. Девочки повсеместно проявляют больший интерес к чтению, чем мальчики, и лучше умеют организовать учебный процесс. Вместе с тем они больше склонны использовать стратегии, ориентированные на запоминание учебного материала, чем на творческую работу с ним (Шаповал, Митрофанов, 2008).
В странах с наибольшим гендерным равенством (Норвегия, Швеция и особенно Исландия) преимущество мальчиков в математике исчезает, девочки их догоняют, однако девичьи отметки по языку тоже улучшаются, так что мальчики продолжают от них отставать. Интересно, что эти вариации создаются преимущественно за счет мальчиков: разница в чтении создается большим числом слабоуспевающих мальчиков, а в математике – большим процентом хорошо успевающих мальчиков (Guisoetal., 2008).
Проведенный ОКО анализ результатов Единого государственного экзамена (ЕГЭ) по математике в 2005 и 2006 гг. показал, что разница среднего балла по математике у девушек и юношей статистически незначима. Зато по русском языку она существенна: при выполнении заданий повышенного и высокого уровней сложности девичьи показатели выше, особенно при решении заданий, проверяющих сформированность лингвистической компетенции. Результаты экзаменационных работ по литературе в 2005 г. также в пользу девушек: во всех типах общеобразовательных учреждений и всех типах населенных пунктов качество их работ выше, чем у юношей.
О более высокой культуре чтения девочек говорит и опрос Левада‑Центра в декабре 2006 г. (опрошено 400 учащихся 1‑4‑х классов, 400 школьников 5‑9‑х классов и 600 родителей, имеющих детей школьного возраста). Девочки во всех возрастах больше читают и чаще пользуются библиотеками. Различается и характер чтения: 34 % девочек предпочитают книги про любовь, а 33 % мальчиков – про войну.

Отставание мальчиков в письме серьезно затрудняет их дальнейшее образование. Например, во Франции в 2005 г. свидетельство об окончании неполной средней школы получили 82,3 % девочек и 75,6 % мальчиков, степень бакалавра – почти 82 % девочек против 77,7 %мальчиков, доля дипломированных девушек в этом поколении на 11,5 % выше доли мальчиков. Но хотя по всем предметам и на всех ступенях обучения отметки у девочек выше, чем у мальчиков, им труднее найти себе хорошую работу, они выбирают менее доходные занятия. Девочки реже выбирают предметы и специальности, связанные с естественными науками и техникой. 8 девочек из 10 группируются в 4‑х сферах обслуживания: секретарская работа, бухгалтерия, торговля, медицина и социальная работа. Выбор мальчиков более разнообразен и амбициозен. Говоря о предпочитаемых занятиях, 80 % французских девочек готовы выбрать литературную и 95 % – медико‑социальную стезю, чего мальчики обычно избегают, предпочитая вышеоплачиваемый труд в промышленности или в сфере науки. Характерно, что при равных успехах в математике доля девочек, выбирающих образование, связанное с наукой, значительно меньше, чем доля мальчиков (Les filles et les garcons, 2006).
Те же тенденции существуют в других странах, включая Россию. Из 17 тысяч опрошенных петербургских десятиклассников и одиннадцатиклассников 85 % планировали получить высшее образование, но техника, инженерные профессии и информационные технологии привлекают втрое больше мальчиков, чем девочек (48 % против 15). В сфере экономики, бизнеса и финансов хотели бы работать 24 % мальчиков и 41 % девочек, тогда как социально‑гуманитарные профессии привлекают лишь 9 % мальчиков и 23 % девочек (Малков, 2006).
Каков вывод? «Одного‑единственного фактора, который бы доказательно детерминировал половые различия в естественных науках и математике, не существует. Ранний опыт, биологические давления, образовательная политика и культурный контекст – каждый из этих факторов производит свой эффект, все эти эффекты слагаются и взаимодействуют друг с другом сложными и порой непредсказуемыми путями» (Halpern, Benbow et al., 2007).

Одаренные дети: способности и мотивация

Когнитивные процессы тесно связаны с индивидуальными свойствами. При сравнении психологических профилей мальчиков и девочек сразу же бросается в глаза, что в мальчишеских профилях, как и в телесном облике мальчиков, значительно больше острых углов. Хотя причины этого не вполне понятны, когнитивные свойства мальчиков и мужчин более индивидуально вариабельны, чем свойства девочек и женщин.

Тестовые показатели мальчиков содержат гораздо больше (разница составляет от 3 до 20 %) вариаций, чем показатели девочек (Hedges, Nowell, 1995). Проведенное в 1932 г. обследование всех (свыше 80 000) 11‑летних шотландцев существенной разницы в когнитивных показателях девочек и мальчиков не выявило, но обнаружило очень большую разницу в стандартных отклонениях от нормы: мальчики были «перепредставлены» как на высших, так и на низших ступенях когнитивных способностей (Dearyetal., 2003). Грубо говоря, среди мальчиков больше гениев, но и больше идиотов. Поскольку число мальчиков, находящихся на полюсах «очень способные» и «очень неспособные», значительно больше, чем число девочек, это делает даже маленькие средние различия существенными.

Однако школьные отметки и тестовые показатели сами по себе не доказывают одаренности. Многие великие люди в школьные и студенческие годы плохо успевали и считались неспособными или посредственными учениками, в том числе по тем предметам, в которых они в дальнейшем преуспели (Дарвин, Гегель, Гумбольдт, Наполеон, Вагнер, Верди, Шиллер, Свифт, Шеридан, Вордсворт, Гейне, Пристли и др.).
Чтобы избавиться от диктата психологически бессмысленных средних цифр и ставки на отстающих учеников, современная психология интенсивно исследует свойства, включая гендерно‑специфические черты, наиболее талантливых и одаренных детей. Занимаются этим и отечественные психологи (Д. Богоявленская и др.), но в отечественной психологии одаренности гендерный аспект отсутствует. Просмотрев важнейшие российские публикации, никакой предметной информации по данной теме я не обнаружил, поэтому вынужден оперировать зарубежными данными.
Идентифицировав группу математически одаренных, опережающих своих ровесников мальчиков, психологи нашли, что число таких мальчиков уже в дошкольном возрасте больше, чем число девочек. Но «способности» не являются чем‑то статичным, раз навсегда данным. Поскольку девочки в последние десятилетия стали раньше и больше заниматься математикой, не удивительно, что средние различия в тестовых показателях девочек и мальчиков уменьшились.

Начатое в 1971 г. многолетнее исследование математически одаренных подростков (StudyofMathematicallyPrecociousYouth – SMPY), объектами которого являются несколько тысяч 12‑14‑летних, показало, что за последние 25 лет гендерные различия в отметках и тестовых показателях (ScholasticAptitudeTest – SAT‑M) американских школьников заметно уменьшились. Если раньше соотношение 13‑летних девочек и мальчиков, набравших по SAT‑M больше 700 баллов, было 1:13, то теперь оно 1:2,8 (Lubinski, Benbow, 2006). Это открывает перед девочками новые возможности при выборе профессии и новые сферы жизнедеятельности. Тем не менее, на верхних ступенях этой лестницы, где стоят самые талантливые подростки, привычные гендерные различия сохраняются, а поскольку современное производство требует от работника более основательной математической и общенаучной подготовки, мальчики, которые раньше приобщаются к ней, имеют и определенные социальные преимущества.

К одним природным задаткам вопрос не сводится. Наибольшая гендерная разница у детей, как и у взрослых, существует не в общих интеллектуальных способностях, а в направленности интересов,выборе предпочитаемых игр и повседневных занятий, профессии и предъявляемых к этим занятиям требованиях. Мужские интересы являются преимущественно вещными и техническими, а женские больше ориентированы на людей и отношения с ними (Lippa, 1998). Кроме того, мальчики и мужчины чаще предпочитают теоретические, а девочки и женщины – социальные задачи и ценности. С этим связаны стили мышления «физиков» и «лириков». Самые математически одаренные мальчики, обследованные в рамках SMPY, имели более выраженные исследовательские и предметные интересы, а у столь же математически одаренных девочек сильнее выражены социальные интересы (Lubinski, Benbow, 2006). Это влияет и на профессиональное самоопределение.
Тринадцатилетнее исследование 400 000 американских старшеклассников показало, что интеллектуально одаренные подростки с более выраженными пространственновизуальными, нежели вербальными, способностями чаще становятся инженерами, компьютерщиками и математиками, тогда как люди с противоположной структурой способностей больше тяготеют к гуманитарным предметам, общественным наукам, биологии, медицине и праву (Shea et al., 2001). Близкий результат, как для мальчиков, так и для девочек, получен при исследовании в течение пяти лет независимой выборки из 1 060 одаренных подростков.

Математические и вербальные способности не обязательно полярны; есть люди, у которых они гармонично сочетаются, причем склонности и способности более одаренных людей отличаются устойчивостью. Изучение группы самых одаренных людей (1 на 10 000), в которой было непропорционально много мужчин, показало, что и выбор специальности, и достижения в ней значимо коррелируют со способностями и интересами, обнаружившимися еще на школьной скамье. При этом склонность скорее к математическим и пространственно‑визуальным, чем вербальным, занятиям, независимо от уровня их способностей к этим сферам, у мальчиков выражена сильнее, чем у девочек. Девичьи психологические профили более сбалансированы, а математическую и инженерно‑физическую карьеру девушки выбирают реже, чем юноши (Lubinski, Webbetal, 2001).
На более высоких ступенях образования гендерные различия становятся еще более заметными, потому что на каждой следующей ступеньке профессиональной лестницы доля мужчин возрастает, а доля женщин уменьшается. Социально‑образовательные достижения женщин на уровне социума уменьшают, но не устраняют эту разницу.

Почему это происходит?
Выбирая будущую карьеру, высокоодаренные подростки взвешивают не столько абсолютный уровень своих способностей (достаточны ли они для успеха в данной области), сколько их структуру. Согласно теории ожидаемой ценности Джаклин Экклз и Алана Уикфилда, молодые люди склонны выбирать такую карьеру или образование, в которых, как им кажется, они могут реально преуспеть и которые имеют для них высокую предметную ценность. Они спрашивают себя не «достаточно ли я умен, чтобы преуспеть в данной области?», а «в чем я больше преуспеваю?». Ожидание успеха зависит от уверенности индивида в своих интеллектуальных способностях и от его оценки степени трудности соответствующего предмета или деятельности. Эти убеждения формируются опытом индивида с данным предметом (например, занимался ли он математикой), его субъективной интерпретацией этого опыта (например, считает ли он свой успех следствием своих высоких способностей или результатом приложенных им усилий) и культурными стереотипами относительно трудности данного предмета (например, математика считается более трудной, чем история) и распределения соответствующих талантов в разных подгруппах населения (например, что у мужчин математические способности выше, чем у женщин). Ценность конкретного учебного предмета зависит также от других факторов: насколько ребенку нравится изучаемый материал, как этот предмет вписывается в его образ «Я», жизненные цели и ценности, отвечает ли он его долгосрочным и краткосрочным целям, и – немаловажный момент – что ему советуют авторитетные другие.
Ключевую роль в этом играют гендерные стереотипы.Традиционная гендерно‑ролевая социализация и усвоение соответствующей системы ценностей формируют у ребенка мотивацию, способствующую поддержанию привычных гендерных различий. Мальчику нет смысла заниматься а) «девчоночьим» предметом, б) предметом, к которому у него заведомо нет способностей (а как узнать, если ты этим предметом не занимался?), в) если предмет труден, а потраченные на него усилия социально и морально не вознаграждаются (например, если гуманитарные профессии менее престижны и хуже оплачиваются). Это поддерживает традиционную гендерную систему разделения труда независимо от способностей конкретных мальчиков и девочек, а воспринимается как индивидуальный выбор, реализация собственных интересов ребенка.
Гендерные стереотипы зачастую далеки от действительности. В России большинство женщин работают, тем не менее в распространенных учебниках русского языка и математики для начальной школы работой заняты 71 % упоминаемых мужчин и только 39 % женщин; «мужские» профессии упоминаются в 7 раз чаще «женских», да и спектр их намного богаче: в качестве «мужских» представлены 93 % профессий физического и 79 %профессий умственного труда (Котлова, Смирнова, 2001). Это не может не влиять на профессиональный выбор.
Для психолога и социального педагога важна не столько гендерная статистика успеваемости, сколько ее значение для ребенка, как он сам интерпретирует свои успехи, поражения и способности. Согласно многолетним исследованиям американского психолога Кэрол Двек (Dweck, 2002; изложение ее теории см.: Гордеева, 2006), детские представления о природе способностей с возрастом меняются.
Дошкольник реагирует на успех и неудачу эмоционально, понятия способности как качества, определяющего результат его действий, у него еще нет. Когнитивные категории часто смешиваются с морально‑оценочными. Для дошкольника первичные понятия – «хороший» и «плохой». Когда ребенок успешен, он считает, что он «хороший», а когда он терпит поражение – что он «плохой».

У младших школьников появляется понятие «способности» как чего‑то отличного от других качеств. Дети начинают различать свои способности к разным видам деятельности и учебным предметам, но считают эти способности изменчивыми, оценивая их не столько по сравнительным (лучше или хуже других), сколько по нормативным показателям вроде школьной отметки. Тем не менее, некоторые дети уже начинают считать «способность» постоянным свойством. С возрастом все большее значение приобретает социальное сравнение себя с другими. Кроме того, дети начинают оценивать свои способности по результатам своей деятельности.
Между 10 и 12 годами дети уже отчетливо различают 1) способности, 2) усилия и 3) исполнение и улавливают их взаимосвязь. Чувствуя себя субъектом деятельности, ребенок чаще пользуется для оценки своих способностей сравнительными критериями – лучше или хуже соучеников. Но при этом все больше детей склонны рассматривать способность как особую сущность, одаренность; такие дети не склонны верить тому, что с приложением больших усилий их способность улучшится. Это дает ребенку самооправдание, позволяет не прилагать лишних усилий и воспринимать свои неудачи как фатальные (психологи называют это выученной беспомощностью). Напротив, дети, которые верят, что их способности могут улучшаться, легче переживают и преодолевают неудачи. Если индивид видит причину своей неудачи вовне, это стимулирует его к преодолению трудностей, если же он верит, что он неспособный, у него больше стимулов смириться и принять неудачу: «Все равно у меня не получится». Выученная беспомощность ухудшает качество исполнения, ребенок сосредоточивается не на содержании задачи, а на своих внутренних проблемах.
Двек и ее сотрудники читали двум группам 12‑летних школьников, которые плохо успевали по математике, курс по навыкам обучения, причем в одной группе детям дополнительно рассказывали о способностях человеческого мозга и о том, что наше мастерство всегда зависит от вложенных усилий (Blackwell, Trzesniewski, Dweck, 2007). Школьники из этой группы стали более уверенными в себе, у них изменилось отношение к учебе и появились явные математические успехи. Одобрение – мощный мотивационный инструмент, но многое зависит от того, что именно вы хвалите. Похвала приложенных ребенком конкретных усилий («сегодня ты прекрасно решил эту задачу!») стимулирует дальнейшие усилия и повышает уровень самоконтроля и ответственности за конечный результат. Напротив, обобщенная похвала способностям («какой ты талантливый!»), хотя и служит моральной поддержкой, может вызывать снижение производительности. Некоторые учащиеся, которых хвалили не за усилия, а за ум, предполагавшийся постоянной величиной, желая оправдать эту оценку, в критических ситуациях, чтобы избежать ошибок, выбирали более легкие задания.

Существуют ли в этом вопросе определенные гендерные различия, сказать трудно. Неодинаковое восприятие способностей мальчиков и девочек – старое свойство «мужской» педагогики. Европейские педагоги, начиная, по крайней мере, с XVII в., признавали, что девочки учатся лучше, чем мальчики, но неудачи мальчиков, как правило, приписывали плохим преподавателям, неправильным методам обучения или лености учеников, тогда как девочек постоянно объявляли «неспособными» к тому или другому.

Некоторые психологи объясняют отставание девочек по математике, физике и химии повышенной склонностью девочек к выученной беспомощности. Сравнительное исследование обычных и интеллектуально одаренных (принадлежащих к 6 %‑ной элите) восьмиклассников баварских гимназий (177 девочек и 215 мальчиков, средний возраст 14,5 лет), впервые начавших изучать физику, показало, что через полгода после начала занятий девочки, в том числе и одаренные, действительно обнаружили более высокие уровни выученной беспомощности, чем мальчики, но ни одна из принятых ими самими объяснительных гипотез (недостаток способностей, слабое предшествующее знание физики, недостаток уверенности в себе, представление о неизменности своих способностей, недостаток интереса к физике, тревожность, слабый самоконтроль) не подтвердилась (Ziegleretal., 2005).
Сравнение учебной успеваемости, самооценки себя как ученика, наличия интереса и мотивации к занятиям математикой у 181 одаренных и 181 средних немецких шестиклассников показало, что хотя у девочек самооценочные показатели ниже, чем у мальчиков, причем у одаренных школьников эта разница больше, чем у средних, с математически способностями как таковыми это не связано (Preckeletal, 2008).

Может быть, дело в локусе контроля:ассоциирует ли ребенок представления о своих успехах и поражениях преимущественно с внешними (экстернальный локус) или внутренними (интернальный локус) обстоятельствами? Судя по имеющимся данным, мальчики чаще винят в своих неудачах внешние факторы или других людей, тогда как девочки принимают вину на себя (Marcotte et al., 1999). Иногда это ослабляет их конкурентоспособность. Столкнувшись с учебными трудностями, девочки чаще мальчиков выбирают более легкие лабораторные задачи, избегают соревновательных ситуаций, а в случае неудачи их уровень притязаний заметно понижается. Если их отметки по выбранному предмету ухудшаются, девочки чаще мальчиков меняют его на более легкий, они хуже, чем могли бы, справляются с трудными тестами и с задачами, выполнение которых ограничено по времени. Мальчики, склонные обвинять в своих неудачах внешние факторы (внешний локус контроля), на этом фоне выглядят более сильными и конкурентоспособными. Но экстернальный локус, особенно в сочетании с недостаточной рефлексивностью, мешает ребенку осознать допущенные им ошибки. Среди слабоуспевающих учеников мальчиков, как правило, вдвое больше, чем девочек, у них больше проблем с учебной мотивацией, и они чаще бросают школу.
Интересный, но слабо разработанный сюжет – связь интеллектуальной одаренности, гендера и типа личности. По обобщенным данным 14 разных исследований (19 отдельных выборок школьников 11‑12‑х классов, общее число испытуемых 5 723 человека), одаренные подростки отличаются от средних более высокой интровертированностью (по типологии Myers‑Briggs) и повышенной эмоциональной чувствительностью, причем это характерно как для девочек, так и для мальчиков (Sak, 2004). Это дает одаренным подросткам интеллектуальные преимущества, но одновременно порождает проблемы (Hebert, 2002). Многие одаренные мальчики имеют более широкий круг способностей (иногда это называют мультипотенциальностью), чем девочки. Это делает для них выбор занятий или профессии более затруднительным, вызывая у некоторых из них тревогу, беспокойство или апатию. Хотя по статистике депрессии и суицида одаренные мальчики не отличаются от обычных, у них есть свои дополнительные риски. В частности, перфекционизм (гипертрофированное стремление к совершенству) порождает повышенную самокритичность и сопутствующий ей пессимизм.
Внутренние психологические трудности усиливаются сознанием своих отличий от сверстников. Одаренные мальчики эмоционально более чувствительны и ранимы, а чуткость, рефлексивность и эстетические интересы считаются немужскими чертами. Одаренному мальчику часто приходится выбирать между учебой и спортивными достижениями, которые в мальчишеской среде ценятся выше интеллектуальных. Поскольку имидж у сверстников и у девочек ему важнее всего остального, одаренный подросток, желая быть «настоящим мужчиной», нередко отказывается от реализации своих интеллектуальных способностей и талантов ради спортивных достижений, где ему приходится соревноваться с менее умственно развитыми, но более сильными и умелыми парнями. В результате у него появляется чувство неполноценности, которое серьезно затрудняет его самореализацию. Иными словами, налицо конфликт между нормативной гегемонной маскулинностью и индивидуальными свойствами личности.
Подведем итоги.
1. Различия в когнитивных процессах, способностях и склонностях мальчиков и девочек в направлении, предсказанном эволюционной психологией, определенно существуют. Ярче всего они проявляются в пространственньк (в пользу мальчиков) и вербальных (в пользу девочек) способностях.
2. Однако эти различия а) значительно меньше, чем принято думать, б) существенно варьируют с возрастом и в) обусловлены не только природными факторами, но и формирующейся в процессе социализации направленностью интересов.
3. Наиболее социально значимые и заметные различия между мальчиками и девочками наблюдаются не в трудноопределимых «способностях» и «задатках», а в направленности интересов и предпочитаемых деятельностях, которые сильно зависят от господствующих гендерных стереотипов.
4. Ослабление поляризации деятельности мальчиков и девочек уменьшает гендерные различия как на нормативном, так и на поведенческом уровне, облегчая проявление индивидуальных особенностей ребенка. Тем не менее, гендерные стереотипы оказывают сильное влияние на учебную мотивацию и направленность интересов ребенка, а тем самым – на его будущую профессиональную судьбу.
4. Интеллектуальные и личностные профили одаренных мальчиков‑подростков менее подвержены жесткой гендерной типизации, более разнообразны и индивидуальны, чем профили их менее способных сверстников. Это расширяет крут интересов и занятий таких мальчиков, но одновременно порождает конфликты с традиционными образами маскулинности и ценностями мальчишеской субкультуры. От способа разрешения этих конфликтов во многом зависят как учебные достижения, так и психологическое благополучие мальчика.

Игрушки и игры. Психолого‑этнографическая интерлюдия

Познание атома – детская игра по сравнению с загадками детской игры.
Альберт Эйнштейн

Психологические тесты и школьные отметки, посредством которых оцениваются способности мальчиков и девочек, заданы и строго контролируются взрослыми. А как выглядят гендерные различия в сфере игр и игрушек, в выборе которых дети значительно свободнее? Психолого‑педагогические данные здесь можно сопоставить с этнографическими и этологическими.
Судя по этнографическим данным, практически у всех народов наряду с общими игрушками, которыми пользуются и мальчики, и девочки, существует значительная гендерная дифференциация. Многие детские игрушки и игры связаны с той деятельностью, которой мальчикам и девочкам предстоит заняться в будущем. Мальчишеские игры, как правило, более активны и разнообразны. Например, в описании традиционной культуры детства нанайцев упомянуты 27 мальчишеских игр и только 4 девичьих (Сем, 1988). Впрочем, это может объясняться и привычным невниманием ученых, да и вообще мужской культуры, ко всему женскому. По ироническому замечанию Маргарет Мид, мужчины могут стряпать, ткать, одевать кукол или охотиться на колибри, но если эти занятия считаются мужскими, то все общество, и мужчины, и женщины, будут признавать их очень важными. Когда то же самое делают женщины, эти занятия объявляют менее важными (Мид, 2004. С. 154–155).
То, что дети большей частью предпочитают гендерно‑стереотипные игрушки, этнографы и педагоги часто объясняли сознательной гендерной социализацией. Однако сходные предпочтения существуют и у животных, особенно у приматов.

Вопрос о психологических функциях детской игровой деятельности (использование игрушек лишь малая ее часть) очень сложен. До недавнего времени в этологии и зоопсихологии соперничали две теории. Первая рассматривает игру прежде всего в контексте сенсорно‑моторного и когнитивного развития, как средство выработки и совершенствования навыков, необходимых для взрослой деятельности животного, будь то охота, избегание хищников, драка с сородичами, привлечение сексуального партнера или уход за детенышами. Вторая теория выдвигает на первый план выработку социальных и коммуникативных навыков общения с другими животными разного пола, возраста и статуса. В последнее время, когда ученые стали уделять больше внимания не только «объективным» функциям, но и мотивам поведения, игру все чаще рассматривают как самостоятельную нефункциональную деятельность, цель которой – развлечение, удовлетворение любознательности, поиск новых ощущений и т. п. Нас интересуют лишь половые различия.
Исследования разных видов обезьян и приматов (макак, бабуинов, шимпанзе, горилл и др.) показывают, что частота, тип игры и выбор партнеров по игре тесно связаны с полом детенышей, но хотя «мальчики» нередко играют больше, энергичнее и разнообразнее «девочек», содержательных выводов сделать нельзя, слишком велики межвидовые и средовые различия.
Неожиданные результаты дала серия экспериментов, когда взрослым обезьянам верветкам предлагали поиграть с типично мальчишескими (машина и мячик) и типично девичьими игрушками (кукла, тряпочный мишка): самцы дольше играли с мальчишескими, а самки – с девичьими игрушками, тогда как при использовании гендерно‑нейтральных игрушек половых различий не наблюдалось (Alexander, Hines, 2002). Авторы предполагают, что полодиморфические предпочтения предметов определенного типа могли сформироваться в ходе эволюции еще до появления человека, в связи с поведенческими особенностями самцов и самок, и это может сказываться на предпочтениях современных детей, независимо от особенностей их гендерной социализации. В другом исследовании приматологи сравнивали предпочтения макак резусов (11 самцов и 23 самки), имевших возможность выбора типично мальчишеских (машины с колесами) и типично девичьих (мягкие плюшевые) игрушек. Самцы‑резусы, подобно мальчикам, определенно предпочитали игрушки с колесами, самки же одинаково охотно играли с обоими типами игрушек. Поскольку обезьян этому никто не учил, ученые считают их выборбиологически обусловленным, но объяснить его не берутся (Hassettetal., 2008).

С детьми все еще сложнее. Как справедливо заметил И. А. Морозов, на труды которого я широко опираюсь в изложении этой темы, даже отличить мальчиковую игрушку от девичьей зачастую непросто (Морозов, 2006). Например, утверждение, что в куклы играют только девочки, требует уточнения: что именно подразумевается под «куклой»? Если речь идет об антропоморфных и, тем более, зооморфных игровых предметах, данное утверждение окажется неверным, потому что мальчики до определенного возраста активно используют в своих играх игрушки типа «солдатиков», «мишек» или фигурки (их называют actionfigures),изображающие персонажей современных детских мультипликационных и киносериалов («ниндзя», «покемоны», «терминаторы»).

Кроме того, необходимо учитывать исторические условия. Применительно к русским деревенским детям XIX – начала XX в. утверждение этнографа, что «в куклы играют почти исключительно девочки, редко вместе с ними встретишь и мальчика; но одни мальчики, можно сказать, никогда не играют в куклы» (Покровский, 1895. Цит. по: Морозов, 2006), было справедливым. Основными игрушками деревенских мальчиков были либо абстрактные предметы (вроде кубаря, свайки, костей животных, различных самоделок из веточек и палок и т. п.), либо предметы, имитировавшие хозяйственный инвентарь и средства передвижения (плуг, борона, телега, лодка), иногда фигурки домашних животных или хозяйственные сооружения (мельница, плотина, овин). Игровые предпочтения мальчиков и девочек были направлены на сферы хозяйственно‑бытовой деятельности, закрепленные в традиционном обиходе за представителями соответствующего пола. Пересечение игровых интересов детских гендерных групп и, как следствие этого, возникновение детских игровых сообществ было возможно лишь в играх, направленных на оттачивание и тренировку двигательных навыков (типа «классиков», «в скакалки» или игры с мячом), совместного действия, смекалки и речевых умений (сюжетные игры с текстами, разновидности «жмурок» и «пряток», детские круговые игры‑хороводы).
У современных детей выбор антропо– и зооморфных фигурок гораздо богаче, и современные мальчики гораздо чаще используют их в своих манипулятивных играх, не боясь упреков в утрате маскулинности. Сильное влияние на формирование игровых предпочтений современных детей оказывает массмедиа, а также серийное изготовление игрушек, изображающих героев популярных детских фильмов (Чебурашка, Шрек, Гарри Поттер, персонажи «Корпорации монстров» и «Ледникового периода» и др.).

Оценивая детские игровые предпочтения, подчеркивает И. А. Морозов, необходимо иметь в виду, что прагматика мальчишечьих игр существенно отличается от прагматики игр девочек. «Девочки, играя с „куклами“, моделируют различные типы женской деятельности („магазин“, „больница“, „школа“) и внутрисемейные ситуации, включая взаимоотношения родителей, уход за детьми, различные домашние работы и т. п. Мальчики же в своих манипулятивных играх с антропоморфными предметами гораздо больше места уделяют приключенческо‑авантюрным сюжетам с ситуациями конфликта и насилия, жесткой соревновательности и конкуренции (различные „войны“, „бандитские разборки“, земные и космические путешествия с использованием различных „транспортных средств“ и т. п.). Можно, конечно, вручить мальчикам кастрюльки и заставить их с ними играть, но вполне возможно, что они превратят их в вездеходы, бронетранспортеры или космические корабли» (Морозов, 2006).
Производители игрушек эти различия учитывают. Например, сравнительный анализ кукол типа Барби и мальчиковых фигурок (actionfigures)показал, что последние рассчитаны на более активные действия, более подвижны и соединены в нескольких местах, тогда как Барби подвижна только в плечах и бедрах (Klugman, 2000).
Гендерные различия присутствуют и в других формах игровой активности детей и подростков, причем изменение игрового репертуара и его прагматики тесно связано с возрастными характеристиками игровых групп и сообществ. Например, исследуя особенности традиционных и современных детских игровых сооружений («домик», «шалаш», «будка», «штаб»), И. А. Морозов столкнулся с гендерно‑возрастной дифференциаций и разной прагматической направленностью таких игр у мальчиков и девочек.
Игры девочек, как и вся их деятельность, более подконтрольны взрослым, отсюда локализация их «домиков» возле жилых построек, в поле видимости родителей и нянек (во дворе дома, в палисаднике, на лавочке или завалинке под окнами) или в специально построенных родителями сооружениях, имитирующих дом. Прагматическими доминантами девичьих «домиков» являются игровая имитация ведения домашнего хозяйства, вступления в брак, воспитания детей и связанные с этими темами ролевые и кукольные игры.
Игры мальчиков менее подконтрольны взрослым, отсюда тяготение к нежилому и «тайному» пространству (пустырь за домом, сад или огород, старые дома, заброшенные производственные помещения, свалки, лесные заросли и т. п.). Прагматическими доминантами мальчиковых «домиков» являются исследование и освоение пространства (поисковые игры), игры с мотивом соперничества и овладения пространством противника (типа «войнушка»), охота на мелких животных и птиц, экстремальные развлечения – от тарзанки и лазания по деревьям до экспериментов с огнем и водой (купание и обливание водой, плавание на плотах, строительство плотин, поджигание сухой травы и кустарника и т. п.). Прагматикой мальчишечьих игр обусловлена близость их игровых сооружений к источникам воды, дорогам, природным возвышенностям и т. п., а также символизация «игрового дома» как транспортного средства (автомобиль, вертолет, самолет, корабль), что позволяет воспринимать игру в «доме» как путешествие, сопровождающееся исследованием окружающей местности (Осорина, 1999).
Хотя девочки и мальчики, в зависимости от возраста, предпочитают разные типы игровых домиков, наряду с преобладающими типами всегда существуют отклонения, особенно если в девчачьих типах игр в качестве исключения принимают участие мальчики, и наоборот. При этом игровые сооружения на возвышении, в частности домики на деревьях, больше предпочитают мальчики, а наземные – девочки. По мнению Морозова, в этом можно увидеть реализацию старой культурной символики, представляющей оппозицию «мужского» и «женского» как противопоставление «верха» и «низа».
О стабильности и одновременно изменчивости гендерных различий игр и игрушек свидетельствуют и психолого‑педагогические исследования.
Больше 30 лет назад американские психологи сравнили игрушки и другие предметы, находившиеся в спальнях 1‑6‑летних детей (Rheingold, Cook, 1975). Оказалось, что у мальчиков и девочек было одинаковое количество книг, музыкальных предметов, плюшевых животных и предметов мебели. Игрушек у мальчиков было больше, они были разнообразнее и сильно отличались от девичьих. У мальчиков было значительно больше транспортных средств (машины, грузовики и т. д.) – 375 против 17 у девочек, больше предметов техники, спортивных игрушек и инвентаря, игрушечных животных, гаражей, складов, военных игрушек и образовательных материалов, некоторые из них были гендерно‑нейтральными. Куклы имелись как у мальчиков, так и у девочек, но разные. У девочек было в 6 раз больше кукол, изображающих женщин, и в 9 раз больше кукол‑младенцев. Количество мужских кукол у мальчиков и девочек было одинаково, но это были разные персонажи, у мальчиков фигурки чаще представляли солдатиков и ковбоев.
Сразу же возник вопрос: почему? Таковы детские предпочтения, или это взрослые дарят детям гендерно‑специфические игрушки? Последующие исследования показали, что имеет место и то и другое. Мальчики чаще просят и получают больше спортивного снаряжения, транспортных средств, военных игрушек и предметов, связанных с ориентацией в пространстве и времени (часы, компасы). При этом дети просят более гендерно‑стереотипные игрушки, чем те, которые родители дарят им по собственной инициативе.
Нередко вокруг этого разворачивается настоящая борьба. Некоторые взрослые сознательно покупают детям, особенно мальчикам, гендерно‑стереотипные игрушки, считая, что это помогает их правильному воспитанию, а другие, желая преодолеть гендерное неравенство, этому всячески противятся. Но не все зависит от взрослых.
На международном профессиональном нетворке сексологов, который я посещаю, коллеги однажды спонтанно поделились опытом своих родительских неудач в устранении гендерных предпочтений в выборе игрушек. Любуясь, как его 6‑летняя дочка играет с машинами и грузовиками, знаменитый профессор‑психолог радовался, что ему удалось преодолеть гендерные границы; однако на вопрос, во что она играет, девочка ответила, что большой грузовик – это папа, лимузин – мама, а малолитражка – ребенок. Второй отец подарил трехлетнему сыну гендерно‑нейтральный набор ЛЕГО, но мальчик тут же смастерил из него подобие ружья. Другому трехлетке принципиально не дарили игрушек, напоминающих оружие, но однажды в ресторане родители обратили внимание, что мальчик обкусывает пирожное так, что оно начинает напоминать ружье.
Центральный теоретический вопрос нашей темы: какова последовательность формирования разных форм гендерно‑типического игрового поведения? По некоторым данным, гендерная самоидентификация, определение себя как мальчика или девочки, предшествует другим аспектам гендерно‑ролевого поведения, таким как гендерная сегрегация в игровых группах, а предпочтение гендерно‑типичных игрушек предшествует появлению гендерной сегрегации в группах сверстников. К среднему детству, а то и раньше, возникают «нормативные половые диморфизмы», которые Даяна Рубл называет «параллельными тенденциями развития». Однако в этой сфере многое остается неясным. Одни формы детского поведения нормативно допускают больше индивидуальных вариаций, поэтому они менее стабильны, чем другие. Степень гендерной типизации разных видов игрового поведения неодинакова, корреляция их друг с другом умеренна, а то и вовсе отсутствует. Неоднозначность результатов усугубляется недостатком лонгитюдов и тем, что используются разные методы исследования.
Особенно интересен вопрос, как соотносятся друг с другом выбор товарищей по играм и особенности детского игрового стиля. Единственное, что мы знаем точно, это то, что существующие в детской культуре нормативные предписания значительно строже у мальчиков, чем у девочек. Склонных к «девчоночьему» стилю игры мальчиков наказывают сильнее, чем девочек, играющих в мальчишеские игры, а вовлеченные в девчачью деятельность мальчики подвергаются более сильному социальному остракизму, чем мальчики, просто играющие с девочками (Fridell et al., 2006). Иными словами, мальчик может играть с девочками, но лишь при условии, что при этом он не оставляет своей «мужской» роли. Это способствует взаимному социальному дистанцированию мальчиков и девочек.
Отечественные данные указывают в том же направлении. Описывая игры, в которые они играют, московские шестилетки (80 мальчиков и 109 девочек) говорят практически то же, что и взрослые. Хотя репертуар мальчишеских игр обширнее девчачьего, он довольно стереотипен, преобладают игры с погонями и перестрелками (Егорова и др., 2001). Реальная игровая гендерная дифференциация, по мнению исследователей, слабее, чем считают взрослые, да и сами дети. Однако многие мальчики демонстративно говорят, что не знают девчоночьих игр:
«Я не девочка, не знаю».
«Не знаю девчоночьих игр».
Девочки мальчишеские игры знают, но описывают с осуждением:
«(Игры у мальчиков) некрасивые, плохие, быстрые, немилосердные».
«У нас мальчики чаще играют в войну, мне это совсем не нравится».

Добрые психологи

Некоторых гуманистически ориентированных психологов соревновательность детских, особенно мальчишеских, игр смущает. Им хотелось бы не только смягчить, но и устранить все то, что, по их мнению, противопоставляет детей друг другу. По словам Е. О. Смирновой и В. М. Холмогоровой, «воспитание нравственных чувств должно базироваться на следующих принципах:
1. Безоценочностъ.Любая оценка (независимо от ее валентности) способствует фиксированное™ на собственных качествах, достоинствах и недостатках. Именно этим обусловлен и запрет на любое вербальное выражение отношения ребенка к сверстнику. Минимизация речевых обращений и переход к непосредственному (экспрессивно‑мимическому или жестовому) общению может способствовать безоценочному взаимодействию.
2. Отказ от реальных предметов и игрушек.Как показывает практика, появление в игре любого предмета отвлекает детей от непосредственного взаимодействия. Дети начинают общаться «по поводу» чего‑то, и само общение становится не целью, а средством взаимодействия.
3. Отсутствие соревновательного начала в играх.Поскольку фиксированность на собственных качествах и достоинствах порождает яркую демонстративность, конкурентность и ориентацию на оценку окружающих, мы исключили игры, провоцирующие детей на проявление данных реакций.
Главная цель воспитания толерантности заключается в формировании общности с другими и возможности видеть в сверстниках друзей и партнеров. Чувство общности и способность «увидеть» другого являются тем фундаментом, на котором строится нравственное, толерантное отношение к людям. Именно это отношение порождает сочувствие, сопереживание, сорадование и содействие» (Смирнова, Холмогорова, 2003).
Исходя из этих положений, авторы разработали систему игр для детей 4‑6‑летнего возраста и проверили ее на 50 дошкольниках. По мнению экспериментаторов, опыт себя оправдал: неконкурентные игры сделали поведение детей более просоциальным, чем в контрольной группе. Не оценивая эксперимент сам по себе, я сомневаюсь в его долгосрочном эффекте. Соревновательность, оценочность и опредмечивание – фундаментальные свойства не только детской игры, но и всякой иной коллективной человеческой деятельности. Думаю, что как только психологи ушли, дети стали играть в свои обычные игры. Чтобы изменить их природу, надо создать новый биологический вид. Советский опыт создания «нового человека» успехом не увенчался.

Задача раскрытия психологического смысла гендерно‑специфических игр и игрушек, если не сводить ее к подготовке ребенка к выполнению заранее известных и четко очерченных социальных ролей и функций, гораздо труднее, чем кажется на первый взгляд.

Отобрав с помощью воспитательниц детских садов 50 игрушек, Миллер предложила студентам оценить их по 12 параметрам типа «можно ли этой игрушкой манипулировать», «является ли она средством символической или реальной игры», «можно ли использовать ее для выражения заботливости», «поощряет ли она агрессию», «можно ли использовать ее для создания чего‑то нового» (Miller, 1987). Кроме того, студентам было предложено оценить, подходит ли данная игрушка больше мальчикам или девочкам. Из 50 игрушек 41 признали мальчишескими или девчоночьими, остальные – нейтральными. Разделение было вполне традиционным. В мальчишеский список попали прежде всего машины, мячи, ружья и конструкторы. Игрушки мальчиков, по мнению студентов, больше поощряют игровую фантазию символического характера или оторванную от домашнего быта, тогда как девичьи игровые фантазии тесно связаны с домашней жизнью. Это значит, что мальчики могут использовать свои игрушки для построения чего‑то нового или для воображаемого полета во внешнее пространство, тогда как девчоночьи игрушки помогают ориентироваться в домашнем мире. Кроме того, игрушки мальчиков больше ориентированы на общение, стимулируя групповую игру, что способствует проявлению соревновательности, агрессивности и конструктивности. Вообще, мальчишеские игрушки сильнее девчоночьих стимулируют активность ребенка.
Более современное и методологически совершенное исследование (Blakemore, Centers, 2005) состояло из двух этапов. Сначала 292 студента классифицировали 126 современных детских игрушек по пяти категориям: строго маскулинные, умеренно маскулинные, нейтральные, умеренно фемининные и строго фемининные. После этого другие 706 студентов индивидуально оценили разные типы игрушек по 26 шкалам, причем мужские и женские оценки игрушек и их свойств оказались очень похожими. Девчоночьими считаются куклы и игрушки, сосредоточенные на домашней жизни, тогда как оружие, машины и двигающиеся фигуры, представляющие агрессию или насилие, воспринимаются как мальчишеские. В целом, игрушки мальчиков были признаны более энергичными, соревновательными, возбуждающими и порой опасными, чем девчоночьи. Эти игрушки больше способствуют развитию искусства ориентировки в пространстве, сами могут двигаться и тем стимулировать визуальное наблюдение и ориентацию в пространстве. Однако гипотеза, что мальчишеские игрушки больше поощряют социальную игру, не подтвердилась. В целом, авторы полагают, что нейтральные или умеренно‑маскулинные игрушки способствуют оптимальному развитию ребенка больше, нежели гендерно‑типичные.

Общее ослабление гендерной поляризации проявляется и в мире игрушек. Анализ детских писем Санта‑Клаусу показал, что девочки, вслед за мальчиками, стали чаще просить настоящие транспортные средства, спортинвентарь и мужские фигурки, а мальчики, вслед за девочками, все чаще просят предметы одежды, а также образовательные и художественные игры. В том же направлении действует электронизация и компьютеризация мира (Cassell, Jenkins,1998). Американские производители игрушек отмечают, что современные девочки быстрее вырастают из игровой фазы развития (Pressler, 2006). Кукла Барби, которой раньше увлекались в 7–8 лет, теперь интересует лишь 3‑4‑летних девочек. По словам руководителя крупной компании по производству игрушек, мальчики остаются с игрушками до 12 лет, а девочки уже в 8 лет теряют интерес к традиционным игрушкам, переключаясь на другие товары. По данным одного опроса, 92 % 9‑11‑летних мальчиков сказали, что при посещении супермаркета они обязательно или вероятно заглянули бы в отдел игрушек; среди девочек так ответили лишь 76 %. Остальные предпочитают смотреть и покупать одежду, модные аксессуары и обувь. «Я думаю, что водораздел между мальчиковыми и девичьими игрушками становится менее четким», – говорит маркетолог. На первый план выходят гендерно‑нейтральные товары.
Общая тенденция развития состоит в том, что современные дети быстрее взрослеют, их интересы становятся более похожими на интересы взрослых мужчин и женщин, в жизни которых заметную роль играет всякого рода техника. Консервативные взрослые усматривают в этом «маскулинизацию девочек». На самом деле дети, в отличие от идеологически ангажированных взрослых, просто живут в современном, а не воображаемом – ив этом смысле кукольном – мире.
Вероятно, в России эти сдвиги меньше, чем на Западе. Давно ли у нас вообще появились компьютеры и многим ли детям они доступны? При опросе учащихся начальной школы (119 девочек и 115 мальчиков) о любимых игрушках и играх (Попова, 2000 г.) наибольшие гендерные различия обнаружились в степени приобщенности детей к техническим видам игр, включая компьютерные. В качестве любимой игрушки компьютер упомянули 31 % мальчиков и лишь 6,5 % девочек‑первоклассниц. В четвертом классе в перечне особо понравившихся подарков на день рождения у девочек появляется косметика, украшения, энциклопедии для девочек, а у мальчиков преобладают слайзеры, ролики, джойстики, компьютерные игры, игрушки с пультом управления, футболки с символами любимых команд. В младшем школьном возрасте по приобщенности к компьютерам российские мальчики опережают девочек примерно на 1,5 года. В дальнейшем это обеспечивает им преимущества в мире высоких технологий и закладывает базу для овладения высокостатусными профессиями. За разным доступом к компьютерам часто скрывается социально‑экономическое неравенство (Собкин, Хлебникова, 2000).
Тем не менее гендерная разница уменьшается. На Западе многие девочки уже не только догнали, но и обошли мальчиков по освоению компьютеров (Whitley, 1997). Поданным исследования Tesco Computers, неуверенно себя чувствуют рядом с компьютерами 6 % девочек и 10 % мальчиков. К семи годам 73 % девочек уже могут использовать поисковики, а 62 % – редактировать документы (ВВС News, 29. 02. 2008). Так же будет и в России. Так что, плакать по этому поводу?

Подведем итоги.
1. Поскольку психологические тесты и школьные отметки заданы и строго контролируются взрослыми, их анализ необходимо дополнить изучением гендерных различий детских игр и игрушек, в выборе которых дети значительно свободнее, а психолого‑педагогические данные корректируются историко‑этнографическими и этологическими.
2. В сфере детских игр и игрушек определенно существуют гендерные инварианты, которые воспроизводятся из поколения в поколение, кажутся стабильными, кросскультурными и даже межвидовыми, но они, тем не менее, видоизменяются вместе с обществом и культурой.
3. Игровые предпочтения мальчиков и девочек – не столько продукт социализационных стратегий и сознательных усилий взрослых, сколько результат относительно самостоятельного детского выбора.
4. Этот выбор не столько индивидуальный, сколько групповой, решающую роль в нем играют гендерные стереотипы детской культуры. Навязать детям то, чего они не хотят, взрослые не могут.
5. Дети спонтанно, но вполне эффективно корректируют педагогические усилия взрослых, не учитывающих социальные и психологические реалии. С одной стороны, дети блокируют попытки радикальных воспитателей уничтожить гендерные различия, дав мальчикам и девочкам одинаковые игры и игрушки. С другой стороны, современная детская культура, которая по примеру взрослого общества существенно ослабляет гендерную поляризацию, блокирует усилия традиционалистов, мечтающих о возврате к «прежнему», «настоящему» детству.
6. Если бы взрослые педагоги и политики были чуточку поумнее и обладали лучшей антропологической и психологической культурой, то вместо шумных идеологических кампаний по поводу «хороших» и «плохих» игрушек они бы присмотрелись и прислушались к реальным, а не воображаемым детям.
7. Для понимания долгосрочных тенденций в этой сфере жизни необходимы систематические профессиональные лонгитюдные, когортные и кросскультурные исследования детской игровой культуры.
В заключение – несколько личных впечатлений. Май 2008 г. я провел в Вашингтоне и посвятил много времени посещению музеев, причем смотрел не только на экспонаты, но и на публику. Национальная художественная галерея и Музей авиации и космонавтики, который считается самым посещаемым музеем в мире, – два разных гендерных мира. В Национальной галерее много детей и подростков, они приходят туда либо с родителями, либо со школьными экскурсиями, с учителями. Особой разницы в поведении мальчиков и девочек не заметно, все чинно и благородно. Самое приятное зрелище – мальчики, пришедшие с отцами. Если у отца интеллигентное лицо, то и у сына глаза осмысленные. Но многим мальчикам тут откровенно скучно. То ли они до классической живописи еще не дозрели, то ли она им вообще не понадобится. Девочки отсутствие интереса хотя бы маскируют, а мальчики нет.
В Музее авиации и космонавтики ты сразу погружаешься в мир мальчишества. Сюда тоже приходят и группами, и семьями. Среди посетителей много женщин и девочек, в экспозиции они тоже представлены, есть даже отдельная выставка, посвященная американским женщинам – военным пилотам. Но тон в музее явно задают мальчики. Они бегают, шумят, живо обсуждают увиденное, упражняются на всевозможных тренажерах, скучающих лиц нет. Если подросток пришел с девушкой, он обязательно ей что‑то объясняет, и она признает (или делает вид, что признает) его компетентность.
Можно ли изменить эти пристрастия и сделать так, чтобы мальчики и девочки одинаково интересовались техникой и классической живописью? Думаю, что нет, да и зачем? Есть мальчики и девочки, которым одинаково близко и то и другое. Другие счастливо живут в соответствии с традиционными гендерно‑возрастными стереотипами. Третьи этим стереотипам не соответствуют и пытаются жить вопреки им. Индивидуальные способности, интересы, занятия и игры могут выстраиваться по гендерному шаблону, но это не обязательно. Библейская формула «Всякое дыхание да славит Господа!» единообразия не предполагает.

Эмоции и эмоциональная культура

Если мальчикам не позволяют плакать слезами, некоторые из них будут плакать пулями.
Уильям Поллак

Чем отличаются эмоциональные реакции, степень осознания и вербализации эмоциональных состояний, эмоциональный словарь и характер эмоционального контроля мальчиков и девочек? Различие эмоциональных реакций мальчиков и девочек видно невооруженным глазом: мальчишки кричат, спорят, толкаются. Но за этим стоит сложная проблема. Недаром мужчинам (мальчикам) приписывают две противоположные особенности: с одной стороны, эмоциональную несдержанность и импульсивность, а с другой – жесткий самоконтроль вплоть до неспособности адекватно выражать свои чувства.
Наличие гендерных различий как на психофизиологическом уровне (непосредственная эмоциональная реактивность), так и на уровне эмоциональной культуры (нормативные предписания, регулирующие формы проявления тех или иных эмоций) доказано. Однако интерпретация этих данных противоречива.
Судя по словесным самоотчетам, в стрессовых ситуациях женщины во всех возрастах значительно чаще мужчин испытывают тревогу и страх. Однако объективное, с помощью кожно‑гальванической реакции, измерение эмоциональных реакций показывает, что гендерные различия невелики. Сопоставляя эти факты с тем, что мужская роль запрещает мальчику испытывать страх, ученые предполагают, что мальчики просто подавляют или утаивают часть своих, не соответствующих канону маскулинности, чувств и переживаний, о которых женщины говорят открыто. Недаром у мужчин по этим вопросам более высокие показатели по контрольным шкалам «лжи» и «психологической защиты». В отличие от психофизиологов, которые говорят просто о «пониженной эмоциональности» мужчин, социальные психологи подчеркивают роль социального контекста: мужчины столь же эмоциональны, как женщины, но их эмоции возникают в несколько ином контексте и имеют другие формы выражения (Larson, Pleck, 1999).
Эмпирические данные о гендерно‑возрастной динамике эмоциональности фрагментарны (Saarni et al., 2006). У младенцев и ползунков последовательных гендерных различий в выражении эмоций мало, но мальчики чаще проявляют раздражительность и гнев, а девочки – пугливость. В младшем дошкольном возрасте мальчики начинают скрывать такие отрицательные эмоции, как грусть, а девочки реже выражать гнев и эмоции, которые могут задеть чувства других. В подростковом возрасте девочки значительно чаще мальчиков выражают чувства грусти, стыда и вины, говорят, что сильно переживают эти чувства, тогда как мальчики склонны их наличие у себя отрицать.
Как показывают многолетние исследования Нэнси Айзенберг и ее сотрудников, важную роль в формировании эмоциональной культуры мальчиков играет семейная гендерная социализация (Eisenberg, Fabes, Spinrad, 2006). Судя по родительским самоотчетам и данным непосредственного наблюдения, родители по‑разному реагируют на проявления эмоций мальчиками и девочками. В целом, на мальчиков «давят» сильнее, побуждая их контролировать плач и вообще проявление эмоций. Но это давление избирательно. Проявления гнева у мальчиков матери воспринимают терпимее, чем у девочек, в то же время проявлениям гнева у 2–3,5‑летних мальчиков придают больше значения, на гневающихся девочек просто не обращают внимания либо наказывают их. Матери редко говорят с дочерьми о гневе. Впрочем, родительские реакции зависят от возраста ребенка и от того, на кого направлен его гнев.
В общем, родители считают девочек более эмоциональными существами, чем мальчиков. Эмоциональные состояния 1,5‑годовалых девочек обсуждаются в семье значительно чаще, чем эмоциональные состояния мальчиков того же возраста. Поскольку у девочек раньше появляется эмоциональный словарь, 2‑летние девочки чаще и детальнее описывают свои эмоциональные переживания, чем их ровесники‑мальчики. Из общения со взрослыми девочки узнают, что они не должны проявлять гнев, зато их печаль находит у взрослых отклик. Матери чаще говорят с девочками об эмоциональных состояниях, тогда как с мальчиками обсуждают главным образом их причины и следствия, особенно отрицательные: плакать или проявлять раздражение – плохо.
Девочки и женщины во всех возрастах говорят об эмоциях больше, чем мальчики и мужчины. Некоторые авторы объясняют это более ранним развитием у девочек вербальных способностей, что облегчает родителям разговор с ними, тогда как мальчики многих слов еще не понимают. Хотя это предположение логично, взаимосвязь темпов когнитивного созревания мальчиков и девочек, родительских гендерных стереотипов и других аспектов гендерной социализации остается неясной.
Пол ребенка может влиять на характер родительской экспрессивности:матери по‑разному выражают свои чувства к сыновьям и дочерям как словами, так и тактильно – путем прикосновения. Общеизвестно, что маленьких девочек трогают значительно чаще, чем маленьких мальчиков, а прикосновение – универсальный способ передачи эмоционального тепла. Повышенная потребность в тактильных контактах сохраняется и у взрослых женщин.
В подростковом и юношеском возрасте различия в эмоциональном словаре мальчиков и девочек увеличиваются. Например, у студенток Уральского политехнического университета словарь эмоций на всех курсах и на всех специальностях богаче, чем у студентов. Иными словами, девушки имеют в своем активном словаре больше понятий, описывающих разнообразные эмоции, чем их сверстники. В то же время для юношей характерно наличие большего, чем у девушек, количества индивидуальных, несвойственных их сверстникам, названий эмоций (Иванова, 2007).
Повышенная эмоциональная реактивность и более богатый словарь эмоций дают девочкам значительные преимущества как в распознании и передаче собственных чувств, так и в интуитивном понимании чужих переживаний (эмпатия). Впрочем, конкретные результаты сильно зависят от контекста и методологии исследования (самоотчеты показывают больше гендерных различий, чем физиологические измерения или данные скрытого наблюдения), а также от характера наличных гендерных стереотипов. В экспериментальных ситуациях женщины обычно демонстрируют более высокие уровни симпатии и эмпатии, чем мужчины, но при физиологическом контроле эта разница порой исчезает. Видимо, девочки просто конструируют имидж, соответствующий положительному для них стереотипу «чувствительности», который для мальчика нормативно неприемлем.
Мальчики и девочки по‑разному реагируют на стрессовые ситуации. 538 американских восьми– и десятиклассников от 13 до 18 лет (средний возраст 14,9 лет) из 18 разных школ фиксировали в дневнике «самые худшие события» и то, как они на них реагировали непосредственно в момент их происшествия и 6 и 12 месяцев спустя (Hankin, Mermelstein, Roesch, 2007). Оказалось, что девочки имели больше стрессоров и реагировали на них острее мальчиков, но главное – их напрягали разные события. У девочек преобладали межличностные стрессоры, взаимоотношения с другими людьми – родителями, учителями или сверстниками; девочки переживали расстройства в связи с ними вдвое чаще мальчиков. Мальчики острее переживали неприятности, связанные с недостаточными успехами в учебе или спорте. Кроме того, девочки реагировали на личные неприятности сильнее; например, в случае романтической ссоры с мальчиком девочка будет чувствовать себя подавленной, а мальчик постарается чем‑то развлечься.
С возрастом, благодаря развитию самоконтроля, непосредственная эмоциональная реактивность как у мальчиков, так и у девочек уменьшается. Степень эмоционального самоконтроля зависит, в частности, от того, насколько то или иное чувство или переживание гендерно приемлемо. Мужчины и мальчики охотнее рассказывают об эмоциях, связанных с властью, типа гнева, а женщины и девочки – о чувствах, связанных с бессилием (грусть, страх, стыд и вина). Сравнение психолингвистических данных по 37 странам показывает, что эти различия культурно‑универсальны и мало зависят от реального социального положения и степени эмансипации женщин (Fischer et al., 2004).
Гендерно‑типическое восприятие эмоций, при всей тонкости этих различий, имеет свои поведенческие последствия. Одна и та же ситуация, например риск, может вызывать у мужчин гнев (anger),а у женщин – отвращение (disgust).Но гнев – чувство активное, порождающее желание устранить трансгрессию (нарушение, угрозу) посредством агрессии, тогда как отвращение направлено на то, чтобы предотвратить заражение чем‑то опасным и нежелательным, это может быть достигнуто путем ухода (Fessler, Pillsworth, Flamson, 2004).
Не менее сложен вопрос о вербальном выражении эмоций. Мы постоянно слышим о мужской эмоциональной «нечувствительности» и «невыразительности». Для описания этого феномена существует специальный психиатрический термин алекситимия(греч. а– отрицание, lexis– слово, thyme – чувство) – неспособность индивида осознавать и называть переживаемые им самим или другими людьми эмоции, утрата контакта с собственным внутренним миром.
Как показывают экспериментальные исследования на довольно больших выборках, эмоциональная реактивность мальчиков сильно зависит от идеологии маскулинности, которая побуждает их опасаться не только таких откровенно «немужественных» чувств, как страх, тревога или нежность, но и любых аффективных состояний, ассоциирующихся с потерей самообладания (Jakupcak et al., 2003). Подавление и скрывание эмоций – один из механизмов контроля над своими переживаниями и опытом. Мужчины, придерживающиеся менее жесткого канона маскулинности, обладают более богатым и сложным эмоциональным миром, чем те, которые считают, что «мужчина всегда должен держать себя в руках». И формируется это все в детстве.

«Мальчики не плачут». Культурологический экскурс

Плакать хотел ты и не знал, можно ли? Ты плакать боялся, ибо много людей на тебя смотрело. Можно ли плакать на людях?
Николай Рерих

Согласно привычным стереотипам, мужчина должен быть выдержанным, уравновешенным, беспристрастным; в отличие от женщины, он не может позволить себе покапризничать или поплакать. Поэтому развитие эмоциональных реакций, не соответствующих данным установкам, активно подавляется в процессе социализации ребенка. Как показал И. А. Морозов, особенно жестко табуируются мужские слезы (Морозов, 2007).
Во многих культурах распространено представление, что для мужчины прослезиться, а тем более заплакать означает нарушить нормы мужественности, воздержание от слез даже под угрозой пыток или мученической смерти – наивысшая доблесть и проявление мужской силы. Это представление можно считать кросскультурной универсалией, проявляющейся как в архаической мифологии, так и в современной масскулыуре.
Согласно мифу хантов, верховный бог Торум, разгневавшись на нарушившего его запрет сына, приказывает сжечь его заживо: «Сложите дрова в костер и сожгите его на костре! Пусть он сгорит, пусть пропадет! Такой человек недостоин жить!» Народ так и сделал. Разожгли большой костер, бросили юношу в середину пламени. Он не сказал ни слова, не пролил ни слезинки, а огонь горел день и ночь.
В большинстве культур, как современных, так и древних, плач жестко регламентируется возрастными (рыдающему или хнычущему ребенку внушают: «Не плачь, ты уже взрослый/ая!») и гендерными ролями (над мальчиком или мужчиной насмехаются: «Что ты плачешь как девчонка/женщина/баба!»).
Эти предписания и в настоящее время широко распространены, в том числе у русских: «Пока дети маленькие, большого различия [между девочками и мальчиками] нет. Ну, может быть, лет до восьми, до десяти. А вот уже, скажем, постарше дети, тут уже начинается. Ну, скажем, мальчику там: "Ты не должен плакать, все равно должен держаться… <… > Терпи, казак, атаманом будешь! – Вот в этом смысле. – Только девочки плачут, мальчики должны терпеть в подобных ситуациях…" <… > Как говорится, если все по женскому подобию начнут нюни распускать, это уже будет слишком!.. <… > Ну, вот, скажем, если бывают какие‑то трудные ситуации, кто‑то, скорее всего мужчина, должен взять на себя какие‑то обязательства, все взять под контроль и не дать всему пойти на самотек…» (Цит. по: Морозов, 2007).
Плач со слезами допускается только в определенных ситуациях, которые маркируются как экстремальные (оплакивание умерших, прощание, мольба), и только для лиц определенного статуса и пола (родственники, чаще всего женщины и дети). В этих случаях по этикету могут плакать и мужчины.
Слезы табуируются не сами по себе, а как проявление слабости. В древности и в Средние века выражение сильных чувств для мужчин считалось нормальным (Кон, 2005. С. 60–92). Персонажи героического эпоса не только «гомерически хохочут» и легко приходят в ярость, но и публично, при всех, рыдают:

Сдержать не может слез великий Карл,
С ним плачет вся стотысячная рать…
Рвет бороду, сдержать не может гнев,
Рыдает он, и с ним бароны все…
Нет рыцаря и нет барона там,
Чтоб в грудь себя не бил и не рыдал…
Без чувств от горя многие лежат…
Над нею, сострадая, он заплакал.

(Песнь о Роланде)

Это не буквальное описание (эпос имеет свою стилистику), но такое поведение не противоречило правилам рыцарского этикета. Более нежные чувства в то время были слабо отрефлексированы в культуре, а в дальнейшем стали считаться женскими.
Впрочем, так было не всегда. В последней трети XVIII в., в эпоху сентиментализма и романтизма, сострадание и слезы стали главными символами сердечных отношений образованных юношей. Они плачут, созерцая природу, плачут, встречаясь и прощаясь друг с другом, от разделенной и от безответной любви, от прочитанной книги и т. п. «Слеза сближает друзей» – написал юный Фридрих Шиллер в дневник своему другу Фердинанду Мозеру. А вот как описывается встреча друзей в культовом романе Жан Поля (Ф. Рихтера) «Зибенкэз»: «И когда Фирмиан вошел в их общую комнату, освещенную лишь угасающей алой зарей, его Генрих обернулся, и они молча, с поникшей головой, упали друг другу в объятия и пролили все горевшие в их душах слезы. Но то были и слезы радости, и они положили конец объятиям, но не прервали молчания» (Цит. по: Кон, 2005).
Однако упоение собственной чувствительностью было достоянием лишь небольшого слоя образованной мужской молодежи и не меняло традиционного канона маскулинности.

Мальчишеская культура всегда старается копировать культуру взрослых мужчин. За табуированием слез в ней скрывается табуирование слабости и страха. В фильме Звягинцева «Возвращение» мать находит своего младшего сына Ивана сидящим на вышке, куда его привели приятели, чтобы испытать, сможет ли он прыгнуть оттуда в воду. В отличие от старшего брата, Иван прыгнуть не решился и остался наверху, боясь, что если он спустится по лестнице, то ребята поднимут его на смех. Он плачет, и это слезы обиды и страха.
«"Мамочка!" – "Я же запретила вам сюда ходить!" – "Мамочка!" – "Ну‑ка, одевайся! Ну‑ка, одевайся…" – "Я не могу!" – "Почему?" – "Я должен прыгнуть, я не могу спуститься по лестнице". – "Почему?" – "Если я спущусь… Если я спущусь, они будут называть меня трусом и козлом". – "Да об этом никто не узнает! Ты что?!.. " – "Но ведь ты будешь знать! Ты будешь знать, что я… не прыгнул. Что я… Что я спустился по лестнице". – "Да глупости, сынок! Я об этом никому не скажу! А ты прыгнешь в другой раз, когда ты сможешь". – "Правда?" – "Конечно!" – "Мам, я тут сидел, мне было так страшно!.. Если бы ты не пришла, я бы умер!" – "Ну что ты, миленький, ну что ты говоришь! Я же здесь, с тобой!.."»
Отрицая собственную слабость, не признаваясь в ней даже самому себе, мальчик тем самым преодолевает ее, и это хорошо. Но гипертрофия подавления способствует развитию алекситимии, от которой, по данным известного американского психолога Роналда Леванта, в большей или меньшей степени страдают четыре пятых американских мужчин (Levant, Richmond, 2007). Если спросить мужчину, что он чувствует, он, скорее всего, расскажет, что он думает, многие мальчики даже не замечают разницы между этими вопросами. Это затрудняет мужчинам эмоциональное самораскрытие и обедняет их человеческие взаимоотношения, в том числе любовные и отцовские.
Но снова на первый план выходят индивидуальные различия: одни мальчики страдают от избыточного самоконтроля, а другие – от недостатка самоконтроля и повышенной импульсивности, причем и то и другое связано с типом личности.

Новейшие исследования показывают, что эмоциональность связана с интеллектом гораздо теснее, чем думали раньше. Помимо всем известного IQ, существует так называемый эмоциональный интеллект (ЭИ), от которого во многом зависит жизненная успешность человека, включая его профессиональный и карьерный рост. Первая и наиболее известная модель ЭИ была предложена в 1990 г. Питером Сэловеем и Джоном Мэйером, которые определили ЭИ как «способность отслеживать собственные и чужие чувства и эмоции, различать их и использовать эту информацию для направления мышления и действий». Теория ЭИ быстро приобрела популярность и существует в нескольких вариантах. Московский психолог Д. Б. Люсин определяет ЭИ как способность к пониманию своих и чужих эмоций и способность к управлению ими (Люсин, 2004; Роберте и др., 2004).
Первая способность состоит в том, что человек может распознать эмоцию (то есть установить факт наличия эмоционального переживания у себя или у другого человека), идентифицировать ее (установить, какую именно эмоцию испытывает он сам или другой человек) и найти для нее словесное выражение, а также понимает причины, вызвавшие данную эмоцию, и следствия, к которым она приведет. Вторая способность состоит в том, что человек может контролировать интенсивность эмоций, прежде всего – приглушать чрезмерно сильные эмоции, контролировать внешнее выражение эмоций и при необходимости произвольно вызвать ту или иную эмоцию.
Соотношение ЭИ с другими психологическими категориями пока неясно. Например, изучение связи ЭИ и учебной успеваемости 246 австралийских первокурсников показало, что, хотя высокий ЭИ коррелирует с более высокой удовлетворенностью жизнью, лучшим решением проблемных ситуаций, способностью преодолевать трудности и с меньшей тревожностью, после выравнивания личностных черт и когнитивных способностей ковариации между ЭИ и жизненными навыками не превышают 6 % (Bastianetal., 2005). Тем не менее, ЭИ имеет гендерный аспект. При обследовании большой группы австралийских подростков девочки обнаружили значительное превосходство над мальчиками как по распознанию, выражению («Я могу сказать другим, что я чувствую») и пониманию эмоций («Я понимаю, что чувствуют другие»), так и по ЭИ в целом (Downeyetal., 2007). При сравнении ЭИ, типа личности, удовлетворенности жизнью и некоторых показателей здоровья 500 канадских и 200 шотландских студентов выяснилось, что ЭИ отрицательно коррелирует с алекситимией и пьянством и положительно – с удовлетворенностью жизнью и качеством социального общения (Austinetal., 2005).

Общий вывод современной психологии сводится к тому, что эмоциональная закрытость мальчиков – фактор скорее неблагоприятный, способствующий накоплению психологических трудностей. Острее всего эти проблемы стоят у подростков, которым эмоциональная немота затрудняет самораскрытие и общение со сверстниками. Стремление всегда и всюду выступать с позиции силы – одна из причин культуры насилия, наркозависимости и немотивированной подростковой жестокости. О необходимости повышения эмоциональной грамотности и культуры мальчиков пишут видные американские психологи Уильям Поллак, Джеймс Гарбарино и другие.
Показателен в этом смысле бестселлер Дэна Киндлона и Майкла Томпсона «Воспитывая Каина» (Kindlon, Thompson, 1999). Обращаясь к американским отцам, психологи говорят:

«Позвольте мальчикам иметь внутреннюю жизнь и испытывать весь спектр человеческих эмоций, чтобы они могли лучше понять себя и общаться с другими.
Признайте и примите высокий уровень активности мальчиков и дайте им безопасные мальчишеские места, где они могли бы эту активность проявлять.
Говорите с мальчиками на их языке, уважая их гордость и маскулинность. Будьте откровенны с ними, используйте их в качестве консультантов и помощников при решении проблем.
Учите мальчиков тому, что эмоциональная смелость – это действительно смелость и что смелость и эмпатия – источники настоящей силы в жизни.
Используйте дисциплину для того, чтобы формировать у мальчиков характер и совесть, а не выращивать из них врагов.
Учите мальчиков тому, что есть много путей стать мужчиной».

Это не просто призывы. Разработаны специальные программы обучения мальчиков эмоциональной грамотности. Вопреки догмам маскулинной идеологии, мальчики здоровее и счастливее, если у них есть прочный эмоциональный ресурс и доступ ко всем аспектам собственного «Я». Учить мальчика эмоциональной культуре – значит, прежде всего, обогащать его эмоциональный словарь. Маленького ребенка нужно учить распознавать и выражать свои чувства, например сказать сыну: «Ты выглядишь печальным» или «Мне кажется, ты чем‑то разочарован?» Простая фраза «Я испугался, а ты?» может облегчить мальчику выражение собственных чувств. Нужно больше слушать ребенка и развивать его эмоциональный словарь, особенно в том, что касается таких отрицательных и табуируемых эмоций, как страх и тревога. Это не формальные уроки, а всего лишь повышение собственной открытости с сыном.

Больше рассказывайте сыну о своих собственных чувствах.
Описывайте чувства других людей. Объясняйте, что могут чувствовать другие люди.
Обсуждайте чувства других мужчин.
Используйте для исследования чувств музыку, литературу и кино.
Учите мальчиков эмоциональной смелости.
Давайте мальчикам возможность проявлять заботу, помогать дома и соседям, стимулируйте старших братьев помогать младшим.
Не забывайте положительно оценивать чувствительность мальчика.
Самое главное – не жалейте времени!

О том, что «важно научить мальчиков плакать»,говорит автор самого успешного американского бестселлера о воспитании мальчиков гарвардский профессор Уильям Поллак.

Подведем итоги.
1. Гендерно‑возрастные различия в эмоциональности – не только психофизиологическая данность, но и социокультурный норматив, на который дети ориентируются.
2. Мальчики и девочки различаются не столько по степени своей эмоциональности, сколько по тому, какие именно эмоции у них поощряются, а какие табуируются.
3. Традиционная маскулинная идеология и основанная на ней эмоциональная социализация поощряют и культивируют у мальчиков сильные эмоции, связанные с отношениями господства и власти (гнев, любовь к острым ощущениям) и блокируют проявление и осознание слабости, будь то страх, нежность или стыд. Эти установки имеют биоэволюционные предпосылки, но приносят психологические издержки.
4. Разные мальчики от природы и в силу особенностей развития в раннем детстве неодинаково восприимчивы к той или иной эмоциональной культуре. Это заставляет их притворяться, преувеличивать одни и отрицать другие чувства. Отсюда – трудности эмоционального самоконтроля, эмоциональная заторможенность, бедный эмоциональный словарь.
5. В современных условиях, когда гендерные границы стали более подвижными и проницаемыми, это сопряжено с социальными и психологическими издержками как для общества, так и для самих мальчиков. Гегемонная маскулинность нередко формирует у мальчиков такие черты, от которых многие взрослые мужчины хотели бы избавиться.
6. Социально‑педагогическая стратегия не может равняться на один‑единственный образец. В зависимости от индивидуальности конкретного ребенка ему нужно помогать восполнить то, чего ему недостает. Воспитание чувств должно быть ориентировано не только на самоконтроль, но и на свободное индивидуальное самовыражение. Интересы общества и личности в этом вопросе совпадают.

Агрессивность и принятие риска

Недостаток котенка в том,
Что однажды он станет котом.
Огден Нэш

Понятие агрессии многозначно (Берковиц, 2002; Реан, 2002, 2003а). В общем виде, агрессивными называются действия, умышленно направленные на причинение вреда кому‑либо другому (или самому себе). По способу действия различают агрессию физическую и вербальную, активную и пассивную, прямую и косвенную, а по мотивации – враждебную (когда главной целью является причинение вреда жертве) и инструментальную (когда агрессия является не самоцелью, а только средством достижения каких‑то других целей, например приобретения господства, власти и т. п.). В рамках косвенной агрессии выделяют вербальную агрессию (словесные оскорбления и причинение душевной травмы), социальную агрессию, направленную на причинение вреда социальному статусу и самоуважению жертвы, и реляционную (от англ. relation– отношение) агрессию – причинение вреда другому путем умышленного манипулирования и ухудшения его взаимоотношений с третьими лицами (например, сплетни). Кроме того, нужно различать агрессивность как индивидуальное свойство (одни люди агрессивнее других) и агрессию как специфический способ достижения целей и разрешения конфликтов.
Частота и типичные формы проявления агрессии у детей меняются с возрастом (Dodge, Coie, Lynam, 2006; Farrington, 2004). У младенцев преобладают выражения гнева и зачатки физической агрессии. На втором году жизни физическая агрессия становится одним из способов разрешения межличностных конфликтов (например, средством отнять чужую игрушку). Лонгитюдные исследования больших выборок детей от младенчества до зрелости показывают, что пик физической агрессии приходится на возраст между 2 и 4 годами. К счастью, возможности ребенка причинить серьезный вред другому невелики. С появлением речи физическая агрессия дополняется и частично вытесняется вербальной, в связи с чем возникают гендерные различия; у младенцев и ползунков их еще мало, зато у дошкольников и в любых естественных детских группах они становятся заметными.
С возрастом частота физической агр ессии уменьшается. Например, в отчетах обследованных Национальным Институтом детского здоровья США матерей 1 195 детей самая распространенная форма ранней детской агрессии – ребенок кого‑то бьет – присутствует в описаниях 70 % 2‑3‑годовалых детей, в 20 % описаний 4‑5‑летних и в 12 % описаний третьеклассников. Ослабление физической агрессивности объясняется не столько внешним контролем, сколько усилением эмоционального самоконтроля. Этот процесс имеет свои психофизиологические предпосылки: созревание центров мозга, ответственных за самоконтроль, ослабляет спонтанную агрессию. Одновременно ребенок обретает способность отсрочить получение ожидаемого удовольствия, что делает его поведение более рациональным. Агрессивное поведение от этого не исчезает, но становится более дифференцированным и мотивационно сложным.
Кроме того, дети начинают предвидеть и принимать во внимание реакцию окружающих – родителей, учителей и сверстников.
Психологи первой половины XX в. были склонны считать повышенную агрессивность всеобщим свойством мальчиков. Современная картина выглядит более нюансированной. При тестировании в школах США 491 ребенка с 3‑го по 6‑й класс подавляющее большинство детей (почти 80 % мальчиков и девочек) оказались неагрессивными, а у агрессивных детей различие между мальчиками и девочками обнаружилось не столько в уровнеагрессивности, сколько в способах ее проявления:мальчики, желающие кому‑то навредить, чаще прибегают к физической агрессии, стараются ударить, причинить боль, а девочки – к агрессии реляционной, пытаясь испортить своим врагам отношения с другими детьми (Crick, Grotpeter, 1995). Это соответствует старой теории, утверждающей, что у женщин, в отличие от открытой мужской агрессии, проявлением которой является гнев, чаще наблюдается скрытая враждебность. А поскольку реляционная агрессия менее заметна, чем физическая, девочки выглядят менее агрессивными, чем мальчики.
Более высокая агрессивность мальчиков может объясняться не только свойствами их эмоциональной реактивности, но и тем, что они отстают от девочек по способности выражать свои чувства и по умению улаживать конфликты путем переговоров. При сравнении агрессивных и неагрессивных 9‑11‑летних школьников выяснилось, что девочки знают больше конструктивных способов разрешения конфликтов, чем мальчики, причем разница между агрессивными и неагрессивными девочками в этом отношении была больше, чем между мальчиками (Keltikangas‑Jarvinen, Kangas, 1988. Цит. по: Реан, 2002. С. 310). Наиболее важные различия между агрессивными и неагрессивными детьми, независимо от их пола, не столько в силе агрессивной мотивации, сколько в умении находить конструктивные решения. Это очень важно с социально‑педагогической точки зрения: если вы хотите ослабить мальчишескую агрессивность, нужно не столько осуждать и подавлять ее, сколько помочь детям находить более эффективные способы разрешения конфликтных ситуаций.
Типичные формы проявления агрессии имеют свои гендерно‑возрастные особенности. В младшем подростковом возрасте у мальчиков преобладает физическая агрессия, тогда как девочки отдают предпочтение вербальной агрессии. В 12–13 лет самой выраженной формой агрессии у детей обоего пола становится негативизм, оппозиционная манера поведения, направленная против любого авторитета; второе место по частоте у мальчиков занимает физическая, а у девочек вербальная агрессия. У14‑15‑летних мальчиков лидируют негативизм и физическая агрессия, а у девочек – вербальная агрессия (Семенюк, 1996; Реан, 2003а. С. 286).
Исследования мальчишеской агрессивности высвечивают взаимосвязь психофизиологических и социокультурных аспектов маскулинности. На биологическом уровне агрессивность тесно связана с секрецией тестостерона, который стимулирует агрессивное поведение как у животных, так и у человека, причем у подростков и юношей от 13 до 20 лет уровень тестостерона и агрессия связаны значительно теснее, чем у мужчин старше 35 лет (Archer, 2004). О наличии такой связи говорит и пальцевый индекс: мужчины, у которых второй палец намного короче четвертого, имеют больше спортивных достижений и воспринимаются женщинами как более доминантные и маскулинные, в то же время эти мужчины подвержены повышенному риску аутизма и иммунодефицита. Но этот показатель относителен: низкий пальцевый индекс коррелирует у мужчин (только у мужчин!) с физической агрессией, другие формы агрессивного поведения (вербальная агрессия, гнев, общая враждебность) с ним не связаны (Bailey, Hurd, 2005).
Еще проблематичнее поведенческие корреляты тестостерона. У животных уровень тестостерона обычно повышается вместе со статусом или успехом в разрешении конфликтной ситуации. У людей все сложнее. Сравнение уровней тестостерона, агрессии и социального статуса 13‑летних мальчиков, которых систематически обследовали на протяжении семи лет, показало, что он теснее связан с социальным статусом, чем с агрессией (Schaal et al., 1996). Психологи предлагали незнакомым сверстникам оценить по первому впечатлению степень «крутизны» и лидерских качеств мальчиков. Мальчики, которых их новые знакомые сочли «крутыми» и лидерами, действительно имели более высокий уровень тестостерона, но постоянные сверстники и учителя этих мальчиков не считали их физически агрессивными. Напротив, у мальчиков, которые выглядели «крутыми», но не лидерами, уровень тестостерона был не выше среднего, даже если соученики и учителя считали этих «крутых нелидеров» очень агрессивными. Это значит, что лидерство, агрессивность и те внешние признаки, по которым мальчики определяют то и другое, не совпадают, а их корреляции с уровнем тестостерона неоднозначны. Не вполне ясны и возрастные тенденции. Например, мальчики, которые были очень агрессивными между 6 и 12 годами, в 13 лет, вопреки ожиданиям, обнаружили более низкий уровень тестостерона, чем мальчики, которые в начальной школе дрались редко.

У 106 английских подростков, которые были объектом лонгитюдного исследования с 1983 по 1987 г., в период полового созревания все формы агрессивного поведения, кроме агрессивных импульсов, ослабели. Если в начале пубертата мальчики были агрессивнее девочек, то к концу его различия исчезли, и это привело ученых к заключению, что ни гендерный, ни пубертатный статус, ни гормоны сами по себе, по отдельности, подростковую агрессию не объясняют.
В большом 10‑летнем лонгитюде в Северной Каролине (GreatSmokyMountainsStudy – GSMS), где 1 073 ребенка и их родители обследовались с 1992 по 2002 г., увеличение числа поведенческих расстройств у мальчиков с 9 до 15 лет проявилось прежде всего в усилении нефизического агрессивного поведения, которое коррелировало с увеличением свободного тестостерона и дружбой с девиантными сверстниками, тогда как связи тестостерона с физической агрессией не обнаружено. Хотя, в целом, высокий тестостерон связан с социальной доминантностью, у мальчиков, имеющих девиантных друзей, он коррелирует с симптомами неагрессивных поведенческих расстройств, а у мальчиков с недевиантными друзьями – с лидерством. Иначе говоря, важен социальный контекст: с кем обследуемые мальчики дружат (Roweetal., 2004).
Другой лонгитюд (179 мальчиков обследовали с 12 до 22 лет) показал, что высокий тестостерон положительно коррелирует с социальным влиянием и с одобрением агрессивного/антисоциального поведения, причем это связь опосредствована темпом полового созревания, но ключевым фактором и здесь является наличие в подростковом возрасте контактов с девиантными сверстниками (Reynoldsetal., 2007).
В рамках большого нидерландского лонгитюда (1 160 подростков) у 96 мальчиков с 12 лет до 21 года регулярно брали пробы тестостерона и оценивали социальное поведение. Результаты оказались противоречивыми: мальчики с криминальным опытом имели в 16 лет более высокий уровень тестостерона, чем остальные, подтверждая наличие связи между тестостероном, агрессией и правонарушениями, но в целом по выборке период драматического роста тестостерона сопровождался снижением агрессивного и противоправного поведения (VanBokhovenetal., 2006).

Короче говоря, связь между тестостероном, агрессией и доминантностью неоднозначна. Повышение тестостерона чаще коррелирует у мальчиков не с агрессивностью, а с одержанной победой и связанным с нею ростом уверенности в себе (то же самое установлено в экспериментах с животными). После соревнований по дзюдо и по некоторым чисто интеллектуальным соревнованиям тестостерон заметно повышался у победителей, а у проигравших оставался таким же, что и до соревнования. В серии из двух экспериментов (McCaul et al., 1992) юноши‑студенты колледжа в зависимости от успеха в игре, результаты которой были чисто случайными (подбрасывание монеты), могли выиграть или проиграть по пять долларов. В обоих экспериментах настроение у победителей становилось лучше, чем у проигравших и у тех, кто в соревновании не участвовал. Уровень тестостерона у победителей также был существенно выше, чем у проигравших, однако уровень кортизола (гормон, связанный со стрессом и возбуждением) у обеих групп оставался одинаковым. Это доказывает, что выигрыш может повышать уровень тестостерона у мужчин, причем посредствующим звеном здесь служит настроение, но никаких жестких прогнозов и заключений о соотношении тестостерона и агрессивности, тем более на длительные сроки, ученые не делают. Это верно и относительно принятия риска.

Прирожденные брокеры?

Интересны данные о связи пренатального тестостерона и финансовых рисков (Coates, Gurnell, Rustichini, 2009; Stein, 2009). Хотя биржевая игра выглядит делом строгого расчета, в действительности брокеры вынуждены принимать ответственные решения в спешке, и эти решения во многом зависят от их эмоционального настроя, связанного с секрецией тестостерона. Изучив поведение 17 молодых брокеров, кембриджские нейрофизиологи нашли, что больше всего денег эти брокеры делали в такие дни, когда уровень тестостерона у них был особенно высок. Но насколько стабильна такая связь? Чтобы ответить на этот вопрос, ученые замерили пальцевый индекс 44 лондонских брокеров, участников самых «шумных» и «быстрых» торгов, и сравнили их доходы за 20 месяцев, с 2004 по 2007 г. Оказалось, что мужчины, которые в зародышевой фазе развития подверглись самому сильному воздействию тестостерона, заработали в 6 раз больше тех, у кого это воздействие было минимальным. Таким образом, избыток пренатального тестостерона не только предрасполагает взрослых молодых мужчин к принятию риска, но и улучшает их способность принимать быстрые решения. Однако это вовсе не значит, что они будут успешными всегда и во всем. В тех сферах деятельности, где важна не столько быстрота реакции, сколько тщательное обдумывание, такие мужчины могут оказаться уязвимыми, а в периоды финансовых кризисов – нести наибольшие потери.

Как и эволюционная психология, экспериментальные исследования современных детей показывают, что мальчишеская агрессивность – не только индивидуальный, но и групповой, социально‑психологический феномен. Отождествление маскулинности с доминированием и агрессией присуще любой мальчишеской субкультуре. Иерархии, основанные не столько на разнице в физической силе, сколько на драчливости (желание и готовность драться), существуют уже у 6‑летних мальчиков, эта тенденция зафиксирована не только у европейцев, но и в Эфиопии, у индейцев хопи, японцев и др. Половое созревание лишь усиливает уже существующий между мальчиками дух соперничества. Но поскольку мотивы этого соперничества могут быть разными, обсуждать его возрастные пики без серьезных лонгитюдных и сравнительных данных бессмысленно.
Представления мальчиков о маскулинности как о доминантности с возрастом корректируются и усложняются. Обычно они ассоциируются с определенным телесным образом, соединяющим «крутизну» (toughness),физическую привлекательность, атлетизм, физическую силу и раннее половое созревание. Эти ценности отличаются удивительной стабильностью от 6 до 16–17 лет и практически одинаковы в разных культурах. Русское слово «крутизна» более или менее эквивалентно английским cool и tough (слово «кул» вошло в русский молодежный сленг), но здесь есть важные смысловые оттенки. Cool означает, прежде всего, абсолютную невозмутимость, решительность и хладнокровие, которое ничем не перешибешь («холодный как огурец»). Tough– не просто самодостаточность, но и сила, жесткость и грубость (американское tough значит опасный хулиган, бандит). Это как бы разные оттенки или типы маскулинности.
Более агрессивным мальчикам легче завоевать господствующее положение в иерархической структуре мальчишеской группы, потому что их облик и поведение соответствуют нормативному канону «гегемонной маскулинности», который предъявляется остальным в качестве нормы. Нравится это им самим или нет, мальчики учат друг друга драться, быть «крутыми» и не допускать «нежностей телячьих». Они значительно чаще девочек бывают как агентами (субъектами) насилия, так и, за исключением сексуального насилия, его объектами (жертвами). Об этом говорит не только педагогическая, но и криминальная статистика. Например, в США мальчики в 4 раза чаще девочек вовлекаются в драки, вдвое чаще совершают насильственные преступления и т. д. Среди опрошенных обычных московских школьников 7, 9 и 11‑х классов в последние два месяца участвовали в драках 43,4 % мальчиков, не участвовали 31,2 %, вообще не дерутся 25,3 % (у девочек соответствующие цифры 14,3, 24,9 и 60,8 %). Среднее количество драк в течение 3 месяцев на каждого мальчика 483, а на девочку 170(Собкинидр., 2005).
Но здесь есть важные смысловые нюансы. «Драться», «бить» и «избивать» – совсем не одно и то же. Драка – «нормальный» способ выяснения отношений между равными, «бьют» слабых и зависимых, а «избивают» чужаков и нелюбимых.
Внутригрупповое неравенство и межгрупповое соперничество усугубляются макросоциальными факторами. В бедной и социально неблагополучной среде насилие – необходимое средство выживания. Формированию хронической агрессивности способствуют также неблагоприятные семейные условия: отсутствие материнского тепла, отрицательная оценка ребенка родителями, завышенные или непоследовательные дисциплинарные требования и особенно телесные наказания. В частности, недавний метаанализ показал последовательную корреляцию между телесными наказаниями и агрессивным поведением ребенка (Gershoff, 2002).
Развитию детской агрессивности немало способствуют СМИ, которые гипертрофируют и усугубляют реальные поведенческие различия. Например, на российском телеэкране, который вообще перегружен сценами агрессии, ее субъектом, как правило, является мужчина (соотношение сцен мужской и женской агрессивности выглядит как 57,4 % к 12,3 %). Половина конфликтов между мужчинами на телеэкране завершается убийством, треть – дракой или избиением (Собкин, Хлебникова, Грачева, 2000). Не удивительно, что мальчики начинают считать такое поведение нормальным и даже обязательным.
Школьные драчуны и хулиганы, издевающиеся над более слабыми детьми, прежде всего над другими мальчиками (побить девочку не подвиг, на этом можно даже потерять лицо – «молодец среди овец»), чаще происходят из неблагополучных семей. Их повышенная агрессивность – следствие и бессознательная компенсация и гиперкомпенсация отсутствия понимания и эмоционального тепла, а также чувства своей социальной неполноценности. Эти установки очень устойчивы. 12‑летний канадский лонгитюд (1 037 мальчиков из бедной среды изучали с детсадовского возраста) показал, что группу повышенного риска ранней включенности в девиантные группы составляют в первую очередь гиперактивные, бесстрашные и несклонные к просоциальным действиям мальчики из бедных районов и выросшие в неблагоприятной семейной среде (Lacourse et al., 2006).
Как повышенная агрессивность мальчика влияет на его взаимоотношения со сверстниками? Многочисленные исследования показывают, что большинство детей, будь то дошкольники, младшие школьники или подростки, не любят агрессивных сверстников, считают их неприятными и предпочитают не общаться с ними (Реан, 2002, 2003а). Нелюбовь сопровождает их даже при переходе в другой коллектив. В одном исследовании психологи в течение шести недель наблюдали за общением группы переведенных из другой школы и ранее не знакомых мальчиков‑четвероклассников, которые в прежней школе считались «отверженными». Теперь они получили новый старт, но уже на третьей неделе новые товарищи также отвергли большинство из них, потому что эти мальчики часто проявляли физическую и вербальную агрессию, затевали драки и т. п.
Чтобы добиться господствующего положения в классе или игровой группе, агрессивные мальчики обычно группируются с себе подобными, это помогает им терроризировать остальных детей. Но стоит им потерпеть поражение в драке, как созданная ими иерархия разваливается, а сами они оказываются внизу социальной пирамиды (вспомним «Очерки бурсы»). Это напоминает взаимоотношения самцов в животных сообществах.
Однако далеко не все агрессивные дети отвергаются ровесниками. Многое зависит от характера и мотивов агрессии. Агрессия в ответ на прямой вызов воспринимается детьми, и особенно мальчиками, положительно, как умение постоять за себя. Хорошие лидерские и вообще социальные навыки также могут компенсировать мальчику агрессивность и тем самым помогут избежать отторжения коллективом. Очень важен и соционормативный контекст: корреляция между агрессивностью ребенка и его отвержением сверстниками у девочек вдвое выше, чем у мальчиков, для которых агрессивность нормативно более приемлема, причем разные мальчишеские подгруппы имеют на сей счет собственные правила и нормативный порог терпимости к агрессии.
Отношение детей к агрессии меняется с возрастом. Если маленькие дети, как правило, не любят агрессивных сверстников, то в среднем детстве агрессивные подростки часто приобретают популярность, занимают центральное положение в своих группах, становятся предметом восхищения и подражания. Полуторагодичное лонгитюдное исследование 334 американских школьников 11–12 лет показало, что более агрессивные мальчики, а также мальчики, которые выделяются из общей массы, становятся более популярными у сверстников, особенно у девочек. Напротив, мальчики, поведение которых выглядит детским (например, они хорошо ведут себя в классе), популярность теряют (Bukowski et al., 2000). Исследователи объясняют это теорией «разрыва в созревании» (Moffitt, 1993): младшие подростки хотят дистанцироваться от детства и используют отношения в группе как средство приобретения некоторых признаков взрослого статуса. Лонгитюдное исследование социального развития 905 детей от 10 до 14 лет показало, что по мере того, как дети становятся старше, агрессия все реже вызывает у них неприязнь, наоборот – она становится групповой нормой (Cillessen, Mayeux, 2004). А если ребенок поступает в соответствии с групповыми нормами, каковы бы они ни были, он уже не вызывает неприязни ни на игровой площадке, ни в школьном классе. Поскольку у младших подростков агрессия становится нормативной, более агрессивные мальчики все чаще становятся групповыми лидерами. По данным П. А. Ковалева (Цит. по: Реан, 2003а), среди подростков с высоким социометрическим статусом («эмоциональные лидеры», которым сверстники оказывают предпочтение) 48 % составляют лица с уровнем агрессии выше среднего. Это способствует криминализации подростковой культуры и росту демонстративно‑агрессивного поведения отдельных мальчиков. Кроме того, в подростковой среде появляется насилие, связанное с сексуальными и романтическими мотивами, которого раньше не было.

Соотношение агрессивности и популярности у сверстников в разных средах варьирует. Недавнее обследование учащихся (101 мальчик и 111 девочек от 11 до 15 лет) нескольких московских школ показало, что мальчики больше склонны к физической, а девочки к непрямой агрессии. Но у мальчиков связи между агрессивностью и популярностью среди соучеников не обнаружено, а у девочек она отрицательна, они отвергают агрессивных сверстниц (Бутовская, Тименчик, Буркова, 2006). В другом исследовании, сравнивавшем русских и армянских подростков, агрессия коррелирует с популярностью у мальчиков, но не у девочек. Популярные дети во всех возрастах имеют более высокие показатели по кооперации, дружественному поведению и соблюдению правил поведения. Более богатый репертуар коммуникативных навыков и способов примирения позволяет им успешно манипулировать другими и поддерживать социальное равновесие в группе, что и делает их популярными.

Иными словами, в более высокоорганизованной среде агрессивность не вознаграждается. По мере усвоения детьми новых социальных ролей и коммуникативных навыков специфически подростковая агрессия, связанная с необходимостью отстаивать свою автономию от старших и завоевывать статус у сверстников, ослабевает, уступая место более сложным формам соперничества и кооперации (Moffitt, 1993).
Разница между мальчиками и девочками в этом отношении также сильно преувеличена. Соревновательность, иерархия и агрессивность присутствуют не только в мужском, но и в женском мире. Знаменитый антрополог Сара Хрди еще в 1981 г. показала, что поведение самок обезьян не менее эгоистично, соревновательно и ориентировано на господство, чем поведение самцов, и может быть не менее жестоким. Самки нарушают друг другу репродуктивные циклы, монополизируют ресурсы, подчиняют и сексуально манипулируют самцами и даже убивают чужих детенышей. Нет никаких оснований идеализировать и девочек. Хотя они уступают мальчикам в открытой физической агрессии, непрямая агрессия может быть не менее жестокой. С ослаблением гендерной поляризации мы все чаще видим воинственно агрессивных девочек.
То, что мальчики чаще прибегают к физическому принуждению, а девочки к хитрому манипулированию, зависит не столько от гендерной принадлежности и индивидуальных особенностей, сколько от социальной ситуации, причем девочки и мальчики, стоящие на вершине групповой иерархии, имеют между собой много общего. Изучение 1 723 учащихся (913 девочек и 810 мальчиков) с 5‑го по 10‑й класс (средний возраст 14 лет) из пяти разных школ Западного Берлина подтвердило, что мальчики считают себя и воспринимаются сверстниками как более «крутые», доминантные, чаще прибегающие к физической агрессии, чем девочки. Мальчики чаще признают, что для них очень важно влияние и что они успешно добиваются признания сверстников. Однако многое зависит от положения подростка в иерархической системе его группы. Мальчики и девочки, обладающие наибольшим контролем над групповыми ресурсами, социально‑психологически мало отличаются друг от друга и применяют одни и те же стратегии манипулирования другими (Hawley, Little, Card, 2008). Хотя в среднем для мальчиков нормативна прямая, а для девочек непрямая агрессия, социально‑доминирующие мальчики и девочки могут, не теряя популярности и авторитета у сверстников, пользоваться обеими стратегиями: «топ‑мальчики» могут интриговать и распускать сплетни, а «топ‑девочки» – драться. Иначе говоря, гендерные нормативы, представления о том, что подобает или не подобает мальчику и девочке, обязательны не для всех, а только для «средних», не самых влиятельных подростков. «Бистратегические» мальчики и девочки социально успешнее тех, кто жестко следует своему гендерному стереотипу.

Драка или силовая возня? Интерлюдия

Чрезвычайно интересный самостоятельный вопрос – соотношение реальной и условной, игровой агрессии. Силовые соревнования и драки, не только с чужими, но и среди своих – типичная черта всякой мужской культуры. В мужских развлечениях всегда присутствует «силовая» составляющая, причем победа и сила понимаются не только как физическое, но и как моральное превосходство над соперником. Нарочитая жесткость и грубость мужских игр и особенно наказаний проигравшего общеизвестна. Иногда весь смысл игры состоит именно в наказании, унижении проигравшего, которого ставят в смешное, унизительное положение. (Морозов, Слепцова, 2001). Мужская силовая игра предполагает выход за рамки обыденности, проникновение в чужое, опасное «пространство риска», а само соперничество часто описывается в сексуальных терминах или имеет какие‑то скрытые сексуальные компоненты. Нужно подмять соперника, «опустить» его, заставить просить о пощаде, отказаться от своего мужского достоинства.
Драки и соревнования, победа в которых определяет ранг отдельного мужчины или мужского сообщества, к которому он принадлежит, могут быть как индивидуальными (поединок), так и групповыми. Как правило, они рассчитаны не только на самих участников, но и на зрителей, то есть являются зрелищем (Морозов, 1998). Ритуальный характер драки при отсутствии личных счетов между драчунами не делает ее менее опасной, жестокой, подчас даже смертоубийственной. Этнография русской деревни полна описаний таких, казалось бы, бессмысленных драк, тем не менее людям они кажутся совершенно нормальными и неустранимыми. То же самое происходит и в городской среде: один двор против другого, Петроградская сторона против Выборгской, и в школе.

«Бойцы разделялись на две враждующие стороны, смотря по тому, на какой стороне класса сидели; отчего произошло название: выходила на бой сторона на сторону» (Розов, 2007. С. 144).

«Трудно, почти невозможно описать все, что творилось в Покровской гимназии. Дрались постоянно. Дрались парами и поклассно. Отрывали совершенно на нет полы шинелей. Ломали пальцы о чужие скулы. Дрались коньками, ранцами, свинчатками, проламывали черепа. Старшеклассники (о, эти господствующие классы!) дрались с нами, первоклассниками. Возьмут, бывало, маленьких за ноги и лупят друг друга нашими головами. Впрочем, были и такие первоклассники, что от них бегали самые здоровые восьмиклассники» (Кассиль, 1957. С. 54).

Какова природа этих явлений, являются ли они общими для человека и животных, и по каким признакам можно отличить враждебную драку, направленную на причинение вреда противнику, от просто грубой борьбы (rough‑and‑tumbleplay),«свалки» или возни (horseplay)?
Первым обратил внимание на сходство этих явлений знаменитый американский приматолог Гарри Харлоу (1962) при изучении макак резусов, в играх которых широко представлены беготня, преследование, борьба, удары открытой рукой, падения и условная, игровая драка. Маленькие резусы постоянно гоняются друг за другом, явно не намереваясь поймать жертву и делая при этом особое «игровое лицо», изображающее агрессию, но на самом деле шутливое.
Половые различия в силовой игре связаны с гормональными факторами. Крысы‑самцы занимаются силовой возней чаще, чем самки, а если новорожденного крысенка кастрировать, разница исчезает. Половой диморфизм присутствует и в соотношении актов «нападения» и «защиты»: самцы чаще нападают, чем защищаются, с половым созреванием игра становится более грубой (Pellis, 2002). Коль скоро силовые игры среди млекопитающих универсальны, возник вопрос: каковы их адаптивные функции? Этологи и антропологи предлагали разные объяснительные модели: а) эмоциональная разрядка, б) упражнение в силе и ловкости, в) создание статусной иерархии, г) отработка копулятивных навыков и позиций и т. д., свыше 30 разных функций.

Южноафриканский этолог Линда Шарп в течение шести лет наблюдала жизнь колонии сурикатов на юге пустыни Калахари (на телеканале «Культура» демонстрировался отличный документальный сериал о жизни этих симпатичных маленьких мангустов). Проследив судьбу 18 пар однополых сиблингов, она зафиксировала общее число, частоту и исход всех игровых схваток между ними. Оказалось, что эта деятельность не влияет ни на социальную гармонию, ни на групповую сплоченность стаи, ни на бойцовские качества и социальный статус отдельного животного. Сурикаты, которые позже, в результате настоящей драки, завоевывали доминирующее положение в своей группе, в детстве участвовали и побеждали в силовой возне не чаще тех, кого они при этом одолевали. Шарп не заметила в силовой возне ни борьбы за статус, ни самоутверждения. Наиболее вероятную биологическую функцию силовой игры она видит в том, что игра способствует развитию коры головного мозга (Sharpe, 2005). Вероятно, это не опровергает других гипотез, тем не менее вопрос остается открытым.

Соревновательные силовые игры мальчиков и мужчин не просто бытовое явление, они ритуализованы и институционализированы в качестве уважаемых видов спорта и связанной с ними индустрии развлечений (футбол, баскетбол, хоккей и т. д.). Успешность в них не только повышает групповой статус мальчика, но и способствует его общему развитию. По данным известного американского психолога Энтони Пеллегрини (Pellegrini, 1993, 2003, 2006), участие в таких играх положительно коррелирует со способностью мальчика решать свои социальные проблемы и с его школьной успеваемостью. Игровое чередование в принятии разных ролей, умение договариваться по принципу «брать и давать», устанавливать иерархию лидеров и исполнителей помогает и при решении учебных задач.
Поскольку всякая энергичная соревновательная физическая активность сопряжена с каким‑то риском, многие силовые игры, которые больше всего нравятся мальчикам, вызывают опасения у взрослых, особенно у женщин. Однако сами дети прекрасно отличают силовую возню от агрессии. По наблюдениям Пеллегрини, грубые силовые игры перерастали в акты агрессии лишь в 3 % случаев, а их общий объем составил менее 11 % всей игровой активности мальчиков.
Силовые игры и возня – не проявления агрессии, а способ создания и закрепления дружеских отношений между мальчиками.

Американские психологи Том Рид и Мак Браун наблюдали на игровой площадке естественные взаимоотношения 9 мальчиков от 6 до 9 лет и снимали все происходившее на видео. Взрослые в события не вмешивались, но потом расспрашивали мальчиков, как они понимают и интерпретируют смысл происходящего (Reed, Brown, 2000). За 30 часов наблюдений было записано 10 часов игры, из которых 3 часа были заняты силовой игрой. Характерными признаками ее были: взаимное принятие определенных ролей, наличие «игрового лица», резких движений и чередование ролей жертвы и агрессора. Самая типичная (и, увы, крайне неполиткорректная) игра называлась «Запятнай пидора» (SmeartheQueer). Роль «пидора», которого надо было догнать и запятнать, никаких особых сексуальных ассоциаций и враждебных чувств у мальчиков не вызывала, он был просто условной жертвой преследования, как при игре в казаки‑разбойники.
Несмотря на внешнюю грубость и агрессивность, силовая возня выполняет важные коммуникативные функции:
1) позволяет мальчикам без слов объясняться в дружбе и создавать отношения заботы друг о друге;
2) помогает устанавливать интимный телесный и психологический контакт, основанный на взаимопонимании игроков;
3) напоминает ритуализованную игру, требующую специфических знаний;
4) все постоянные игроки знают и соблюдают ее неписаные правила;
5) знание этих неписаных правил отделяет игроков от посторонних, создавая между игроками групповую солидарность.
На 119 силовых эпизодов зафиксирована только одна незначительная травма (мальчик оступился и подвернул колено, ничьей вины в этом не было).
При всей его грубости, силовой контакт не только соревнование, но и объяснение в дружбе, которая молчаливо считается условием участия в игре. В ситуации «куча‑мала» невозможно разобрать, кто сверху, кто снизу, часто кому‑то бывает больно, но это никого не обижает: «Мы же друзья». Мальчики буквально виснут друг на друге, правила игры позволяют им трогать друг друга так, как это не разрешено или не принято в обычных условиях. Телесная интимность, как и грубоватое подшучивание – одна из привилегий дружбы. Мальчик обычно сам проявляет заботу, не больно ли товарищу, не пострадал ли тот при падении или от неловкого движения, причем взаимное прощение гарантировано. Из последующей беседы видно, что мальчики понимают, что их телесные контакты похожи на объятия, хотя сами они этого слова не употребляют. Тем не менее, тут есть свои ограничения. Неподобающий телесный контакт, например умышленный захват гениталий, способен спровоцировать драку. Характерно, что от игры получают удовольствие все мальчики, независимо от выполняемой игровой роли, а посторонних к игре не допускают.
С возрастом, особенно с началом полового созревания, когда любой телесный контакт приобретает сексуально‑эротические тона, семантика силовой возни меняется, появляются дополнительные запреты. Прикосновения к гениталиям табуируются в мальчишеской возне не столько потому, что они болезненны, – болевые приемы мальчики применяют друг к другу постоянно, – сколько потому, что они вызывает сексуальное возбуждение, а вместе с ним подозрение в гомосексуальности. Тем не менее, а может быть именно поэтому, эти запреты часто нарушаются, придавая игре дополнительную прелесть.

Женщины, не прошедшие школы мальчишества, таких игр не понимают и не одобряют. Опрошенные социологами свыше 200 воспитательниц детских садов и учительниц начальных классов сказали, что считают подобные игры опасными и агрессивными и стараются их предотвращать, запрещать или останавливать. А для мальчиков это необходимая школа эмоционального общения.
Маленькие мальчики почти так же нежны и ласковы, как девочки, но после трех лет проявление подобных чувств им категорически запрещено. Нежность к сверстникам загоняется в подполье, силовая возня – единственный законный способ ее проявить, не рискуя показаться женственным. Условная агрессия – «камуфляж выражений интимности и заботы». Одиозное «квир» в названии игры обозначает не столько гомосексуала, как во взрослом языке, сколько неженку, плаксу. Для мальчика такое поведение недопустимо. Если две семилетние девочки, расставаясь, обнимутся и поцелуются, все сочтут это нормальным, а семилетним мальчикам сразу же скажут, что так делать нельзя, нужно ограничиться рукопожатием. Зная, что ласково прикасаться друг к другу им нельзя, мальчики проявляют свою нежность в форме толчков.
Те же правила действуют в языке, порождая особый мужской юмор, когда с друзьями и о друзьях говорят преимущественно в грубоватой, «сниженной» форме. «Отношения подшучивания», которые уже много лет изучают этнографы, едва ли не универсальная форма социальной и психологической интимности между мужчинами (Артемова, 2006).
Запрещать мальчикам силовую возню не только нелепо – они не послушаются, – но и вредно. Не исключено, что с ее помощью можно даже улучшить коммуникативные свойства наиболее агрессивных мальчиков. Важно лишь следить за тем, чтобы не было а) причинения физического вреда и б) постоянной виктимизации, когда определенным детям всегда достаются зависимые, подчиненные роли, которые становятся частью их постоянной эго‑идентичности и могут способствовать развитию таких сексуальных пристрастий, как «связывание и дисциплина» и «доминантность и подчинение». Однако возможности взрослых в этом отношении ограниченны.

Любители риска и острых ощущений

Любовь к острым ощущениям, новизне и риску, подобно соревновательности и агрессивности, имеет биоэволюционные истоки (Pawlowski, Atwal, Dunbar, 2008). Без потребности в новизне и тяги к освоению необычного человеческий род не мог бы развиться и распространиться по Земле. Охота и война, которыми занимались в первую очередь мужчины, невозможны без авантюризма. Но чрезмерная отчаянность может не способствовать выживанию и сохранению популяции, поэтому любовь к острым ощущениям неодинаково распространена у разных индивидов и в разном возрасте и неоднозначно оценивается культурой. Эти качества, подкрепленные соответствующими гормональными процессами (секреция тестостерона и адреналина), типичны для молодых мужчин, которые гораздо охотнее женщин принимают на себя риски при конфликтных ситуациях, в сексуальном поведении, при вождении автомобиля, несчастных случаях, азартных играх, принятии финансовых решений и т. п. Женщины находят рискованные ситуации более напряженными и стрессовыми, чем мужчины.
Особенно отличаются любовью к острым ощущениям мальчики‑подростки.

Рисковые американские подростки: статистический портрет

Американские ученые по заданию правительства обобщили результаты трех крупнейших национальных опросов – YouthRiskBehaviorSurveys (YRBS), NationalSurveyofAdolescentMales (NSAM) и NationalLongitudinalStudyofAdolescentHealth (AddHealth) – по десяти видам рискованного поведения: постоянное употребление алкоголя, регулярные пьянки, постоянное табакокурение, курение марихуаны, употребление других нелегальных наркотиков, драки, ношение оружия, суицидные мысли, суицидные попытки и рискованная сексуальная активность. В центре внимания были три вопроса: 1) изменения в принятии риска старшеклассниками в последние 10 лет; 2) распространенность и структура принятия подростками множественного риска (multiplerisk‑taking),то есть участия в нескольких видах рискованных действий, и 3) степень распространенности и структура множественного риска в школьных клубах, дискотеках, спортивных обществах и других подростковых учреждениях. Вот их главные выводы (Lindbergetal., 2000).
1. В общем и целом, принятие риска американскими старшеклассниками в 1990‑е годы снизилось. Доля учащихся, не участвовавших ни в одном из десяти видов рискованных действий, выросла, а число принимавших множественные риски заметно понизилось. Однако доля самых рисковых подростков, участвовавших в пяти и больше видах рискованных действий, осталась прежней.
2. Больше всего рисков принимают на себя любители множественного риска. Например, доля постоянных курильщиков составляет всего 12 %, но 85 % из них принимали и другие риски.
3. Почти все подростки, даже подвергающие себя множественному риску, делают и что‑то социально‑положительное (хорошо учатся, участвуют во внеклассных мероприятиях и т. п.). Но с повышением степени риска в поведении подростка его положительная активность уменьшается.
4. Вопреки распространенному мнению, самые рисковые подростки не являются социально изолированными, наоборот, у них больше внешкольных контактов.
Главное достоинство представленной картины в том, что она не черно‑белая, рисковые подростки не выглядят ни безнадежно больными, ни социально‑изолированными, ни несчастными. Это нормальные подростки, с которыми надо нормально работать в их естественной среде.
С точки зрения нашей темы важно, что среди рисковых подростков больше мальчиков, чем девочек. Мальчиков, вообще не участвующих в рискованных действиях, мало. Кроме того, мальчики значительно чаще девочек принимают множественные риски. Из общего числа обследованных школьников с 7‑го по 12‑й класс два и больше двух видов рискованного поведения отмечено у 31 % мальчиков и 26 % девочек. У рискованного поведения мальчиков и девочек разные социально‑возрастные траектории развития. Количество девочек, принимающих множественные риски, вырастает с 17 % в 7‑8‑х классах до 29 % в 9‑10‑х классах (прирост составляет 75 %) и на этом останавливается. У мальчиков же рост продолжается вплоть до окончания школы, а показатели множественных рисков удвоились: с 21 % в 7‑8‑х классах до 42 % в 11‑12‑х.

Что скрывается за этими и подобными цифрами – индивидуальные особенности, гендерные различия или социокультурные нормы? Высокая соревновательность, стремление к достижению и любовь к новизне и риску – классические нормативные мужские качества. Мальчик, желающий стать «настоящим мужчиной», делает все, чтобы обладать ими. Психологи, одержимые идеей воспитания «хорошего» (читай – послушного) мальчика, склонны оценивать стремление к риску отрицательно, связывая его с невротизмом, тревожностью и незрелостью («недостаточной социализированностью»). Напротив, профессор психологии Делавэрского университета (США) Марвин Зуккерман в 1960‑х годах предположил, что за ними стоит личностная черта, которую он назвал жаждой острых ощущений (sensationseeking).
Эта черта может проявляться по‑разному: и как погоня за напряжением, приключениями и физическим риском, включая необычный или экстремальный спорт; и как жажда нового эмоционального опыта, потребность в сопряженных с рисками увлекательных и сильных переживаниях; и как расторможенность, повышенная склонность не столько к физическим, сколько к социальным рискам, включая опасное для здоровья поведение (пьянство, незащищенный секс); и как повышенная чувствительность к скуке, нетерпимость к однообразию и монотонности. Разработав специальную шкалу измерения этого качества и проверив ее на множестве выборок, Зуккерман нашел, что жажда острых ощущений значимо коррелирует с множеством поведенческих характеристик (Zuckerman, 2007). Люди, имеющие полярные показатели по этой шкале, обычно придерживаются крайних, противоположных, позиций в выборе профессий, способах проведения досуга, спорте, личных отношениях и реакции на стимулянты. Любители острых ощущений предпочитают занятия, которые требуют взаимодействия с другими людьми и быстрых решений, предполагают испытание на прочность и риск. Они часто становятся летчиками, пожарными, торговцами, инвесторами, основателями нового бизнеса. Автомобиль они водят быстрее и лучше, но и чаще попадают в аварии. Они предпочитают громкую, сложную для восприятия современную музыку и картины с резкими цветами и линиями. Любят острую пищу, пьют больше алкоголя и охотнее экспериментируют с наркотическими веществами. Предпочитают экстремальный спорт, занимаются не одним, а несколькими его видами и экспериментируют в новых. Исследования показали, что существует тесная связь между степенью рискованности спорта и любовью занимающихся этим спортом людей, особенно спортивной элиты, к острым ощущениям (Breivik, 2007). Любителей острых ощущений привлекают экстремальные виды спорта, такие как альпинизм, ныряние с высоты или каякинг.
Больше всего любителей риска и острых ощущений встречается среди мальчиков‑подростков и юношей. По данным Зуккермана, жажда острых ощущений быстро нарастает между 9 и 14 годами, достигает своего пика в юности, в 20 с небольшим лет, после чего постепенно снижается.
Если искать этому самое простое объяснение, на ум приходит тестостерон. Возраст максимальной жажды острых ощущений – это также возраст максимальной секреции тестостерона, которая значимо коррелирует с «растормаживающими» тенденциями, а также с доминантностью, общительностью и активностью. С уменьшением секреции тестостерона эти тенденции начинают ослабевать. У 50‑59‑летних мужчин показатель любви к острым ощущениям вдвое ниже, чем у 16‑19‑летних. Но связь тестостерона с жаждой острых ощущений так же нелинейна, как с агрессивностью.

Изучение связи жажды острых ощущений и двух гормонов, тестостерона и кортизола, у американских студентов показало, что хотя молодые мужчины имеют по этой шкале более высокие показатели, чем женщины, ожидаемой положительной корреляции между ними и уровнем тестостерона не оказалось ни у тех, ни у других. Зато у мужчин обнаружилась обратная связь между жаждой острых ощущений и кортизолом (Rosenblittetal., 2001).
Не менее важно, на какие именно риски готов идти подросток. Исследование 300 мальчиков‑подростков (средний возраст 14,4 года) показало, что хотя уровень свободного тестостерона значимо коррелирует с готовностью подростка идти на риск, этот риск не обязательно сопряжен с агрессией. Гормональные сдвиги стимулируют мальчика к сближению с такими же рисковыми сверстниками, но какой именно риск они выберут – зависит от конкретных социальных условий (Vermeerschetal., 2008). Потребности подростка в сильных переживаниях и в новизне также могут не совпадать и сами по себе не предполагают готовности и желания чем‑то рисковать. Предложив 636 французским подросткам отдельные шкалы «потребности в интенсивных переживаниях», «любви к новизне», «импульсивности», «рискованного поведения» и «профессиональных интересов», ученые нашли, что эти показатели существенно расходятся (Mallet, Vignoli, 2007).
В исследовании 360 норвежских школьников от 12 до 16 лет, выяснилось, что положительное (скалолазание, каякинг, переправа на плотах и т. п.) и отрицательное (преступления и социально неприемлемые поступки, прием наркотиков и т. п.) рискованное поведение стимулируются разными социальными вызовами и не взаимозаменяемы (Hansen, Breivik, 2001).
Конкретных данных о гендерно‑возрастных различиях в принятии и восприятии риска в психологии развития мало. В одном исследовании 120 детям от 6 до 10 лет демонстрировали фотографии, изображавшие игры с различными степенями физического риска, например езду на велосипеде без шлема (Hillier, Morrongiello, 1998). Интервьюирование показало, что дети различают степени риска, причем младшие дети идентифицируют меньше факторов риска, чем старшие, а мальчики считают риск меньшим, чем девочки. Мальчики признают поведение рискованным только при возможности получения серьезной травмы, тогда как девочки фиксируют любую возможность травмы. То есть мальчики склонны недооценивать степень возможного риска.

По понятным причинам больше всего исследований посвящено рискованному поведению подростков. Теория Лоуренса Стайнберга (Steinberg, 2008) фиксирует следующие моменты:
1. Поведение подростков нужно всегда рассматривать в реальном контексте принятия риска.
2. Подростки больше склонны вовлекаться в рискованные поступки в группах, нежели в одиночестве. Их реальные жизненные ситуации наполнены эмоциями, повышенным возбуждением и эйфорией, которых нет в искусственных экспериментальных ситуациях.
3. Чувствительность (сензитивность) подростка к вознаграждению отличается от взрослой, побуждая его для получения такого же удовольствия желать более высоких степеней новизны и стимуляции.
4. Саморегуляция включает способность прервать рискованные действия, думать, прежде чем действовать, и выбирать между разными способами действия, но ответственные за саморегуляцию мозговые структуры созревают позже других структур головного мозга.
Поскольку повышенная рискованность поведения подростка биологически нормальна, вместо того чтобы пытаться устранить ее, нужно стараться избежать ее наиболее опасных последствий.
Исследования Стайнберга и его коллег интересны прежде всего тем, что они связывают эмоциональные аспекты подростковых рисков с социально‑групповыми процессами. В одном из экспериментов подростки играли в видеоигры, в которых они должны были водить автомобиль в присутствии сверстников или в одиночестве. Оказалось, что в присутствии сверстников игроки‑подростки выбирают рискованные комбинации вдвое чаще, чем в одиночестве, тогда как на поведение взрослых игроков присутствие зрителей не влияет.
Рискованная езда и связанная с нею аварийность – одна из главных опасностей мальчиков‑подростков. Как влияет на нее наличие в автомобиле пассажиров разного пола и возраста? В одном исследовании на парковках десяти американских средних школ регистрировали пол и возраст (подросток или взрослый) водителей и пассажиров всех выезжавших машин, а затем с помощью электронной аппаратуры фиксировали скорость езды и реакцию водителей на ситуацию на дороге, дорожные знаки и т. п. (Simons‑Morton, Lerner, Singer, 2005). Оказалось, что водители‑тинейджеры склонны вести машину быстрее и допускать больше рискованных маневров, чем взрослые, причем в присутствии другого мальчика‑подростка эта склонность усиливается. В присутствии мальчика‑пассажира подростки‑водители обоего пола допускали гораздо больше рисков (превышение скорости, опасный обгон), чем когда ехали в одиночестве или когда пассажиром была девочка. В ситуациях мальчика‑водителя и мальчика‑пассажира очень рискованная езда встречалась вдвое чаще, чем в других обстоятельствах. То есть мальчики выпендриваются не столько перед девочками, сколько друг перед другом.
Многочисленные исследования показывают, что рискованная езда обусловлена целым рядом объективных и субъективных факторов (Allen, Brown, 2008). Это и общая склонность мальчика‑подростка к риску как способу доказать собственную взрослость; и желание понравиться сверстникам, заслужить у них уважение, особенно если собственный групповой статус подростка невысок; и страх социальной изоляции, который многие подростки переживают острее, чем физическую угрозу жизни. То, что происходит в машине, где сидят его товарищи, для подростка зачастую важнее происходящего на дороге. Сидящий за рулем мальчик не видит тех, кто сидит сзади и «давит» на него своими шутками и подначками, и не может оценить степень их серьезности. Его внимание разделено, нередко он больше реагирует на сверстников, чем на дорожные знаки. Ему хочется показать нечто необычное, и пассажиры его к этому стимулируют. Соперничество с теми, кто сидит в его машине, и с попутными и встречными водителями сплошь и рядом превращает обычную езду в командные соревнования без четких правил. Мальчишке надо не только вести машину, но одновременно кричать, махать руками и т. п. Болтовня с пассажирами (или разговоры по мобильнику при езде на мотоцикле) резко увеличивают число дорожных происшествий. Плюс громкая возбуждающая музыка и т. п. Причем у мальчиков все это выражено значительно сильнее, чем у девочек.
Сходные тенденции наблюдаются в видеоиграх. Американские психологи (Padilla‑Walker et al, 2009) опросили 813 студентов колледжей (500 девушек и 313 юношей, средний возраст около 20 лет), как часто они играют в видеоигры и в какие именно, и сравнили электронный досуг респондентов с их рискованным поведением (выпивка, наркотики, секс), самооценкой и с тем, как они оценивают качество своих отношений с родителями и друзьями. Выя снилось, что студенты, которые больше увлекаются видеоиграми, независимо от пола, чаще пристращаются к выпивкам и наркотикам, а их отношения с близкими ухудшаются. При этом юноши играют в видеоигры втрое чаще девушек и в 8 раз чаще отдают предпочтение жестоким играм. Исследование не было лонгитюдным, речь идет не о причинно‑следственной связи, типа «компьютерные игры способствуют опасному сексу, алкоголизму и наркозависимости», а лишь о статистической корреляции (вполне возможно, что именно бедность эмоциональной жизни побуждает молодых людей проводить больше времени за компьютером). Тем не менее, проблема существует. То, что мальчики‑подростки вдвое чаще своих ровесниц играют в агрессивные «взрослые» видеоигры (Olson et al., 2007), подвергает их дополнительным рискам. Убедить в этом мальчика трудно.
Любовь к острым ощущениям, новизне и риску, воплощающая в себе традиционные ценности маскулинности и отличающая мальчиков‑подростков как от девочек, так и от старших мужчин, дает значительные преимущества подростку перед менее крутыми ровесниками. По данным лонгитюдного исследования (Feldman et al., 1995), такие мальчики в 6‑м классе пользовались наибольшей популярностью у сверстников, в старших классах сохранили лидирующее положение, раньше других начали сексуальную жизнь, пользовались успехом у девушек и т. д. Но – оборотная сторона медали! – пониженный порог восприятия риска толкает таких юношей на совершение социально и личностно опасных действий, в результате чего они оказываются в группах риска по незащищенному сексу, инфицированию ВИЧ и ЗППП, участию в изнасиловании, алкоголизму, наркозависимости и преступности. Но ведь мальчик не выбирает свой тип личности, от которого зависит стиль его жизни!
Мальчишеская «рисковость» не сводится к одной только эмоциональной составляющей. В каждом конкретном случае присутствует, как минимум, три аспекта: 1) психологическая диспозиция, склонность к риску, 2) принятие решения и 3) условия среды. У 196 студентов колледжа замерили любовь к острым ощущениям, локус контроля, воспринимаемые риски, ожидаемые выгоды, степень вовлеченности в риски, влияние сверстников, предполагаемое участие сверстников и ожидаемые выгоды, после чего предложили отреагировать на несколько сценариев рискованного поведения. Результаты показали, что участию в рискованных действиях способствуют любовь к острым ощущениям, предполагаемое участие сверстников и ожидаемые выгоды. Твердость принимаемого решения связана с предполагаемым участием в рискованном поступке других людей. Кроме того, студенты принимали во внимание степень их личного риска (Rolison, Scherman, 2003).
Социальная психология требует различать а) восприятие риска, включающее в себя оценку предвидимых последствий действия и степени вероятности наступления этих последствий, и б) мотивацию принятия риска – кажется ли этот риск возбуждающим или пугающим, испытывает ли субъект потребность в острых ощущениях и т. п., и как он относится к воспринимаемому риску. Готовность рисковать зависит от выгодности воспринимаемого риска, его степени и от ситуативных факторов.
Экспериментально доказано, что любовь к риску не является постоянным личностным свойством; индивид, готовый принять на себя высокую степень риска в одной сфере, например в спорте, может быть весьма умеренным в другой (например, в финансах). Менеджер, готовый рисковать казенными деньгами, может быть осторожным в расходовании собственных средств, а скалолаз, охотно совершающий рискованные восхождения, может очень бояться опоздать на поезд. Это существенно и для понимания гендерных различий.
Чтобы понять «предметно‑специфические» факторы принятия риска (Domain‑SpecificRiskTaking),психологи разработали три отдельные шкалы: шкалу принятия риска («Насколько вероятно, что вы могли бы включиться в данный вид деятельности или вести себя таким образом, окажись вы в подобной ситуации?»), шкалу восприятия риска
(«Насколько опасной и рискованной вам кажется данная деятельность или ситуация?») и шкалу ожидаемых выгод («Какую пользу вы могли бы извлечь из данных действий или ситуаций?»). Затем были сформулированы 40 суждений, относящихся к пяти предметным сферам: финансовые риски (например, проиграть в казино дневной заработок), риски, связанные со здоровьем и безопасностью (типа гулять в опасном районе или не пристегиваться ремнем безопасности в автомобиле), рекреационные риски (например, заниматься опасным видом спорта), этические риски (делать что‑то нравственно рискованное) и социальные риски (например, публично защищать непопулярную позицию или спорить с другом по вопросу, в котором ваши мнения расходятся). Исследования, в том числе большой немецкой выборки (Weber, Blais, Betz, 2002; Johnson,Wilke, Weber, 2004), показали, что во всех перечисленных сферах жизни, кроме социальной, женщины склонны принимать на себя меньше рисков, чем мужчины, причем все эти риски кажутся им более серьезными, чем мужчинам. В сфере социальных рисков гендерных различий не оказалось, иногда женщины даже готовы идти на больший риск, чем мужчины, да и сами эти риски кажутся им менее серьезными. При изучении 657 калифорнийских студентов (средний возраст 18,5 лет) женщины обнаружили меньшую склонность участвовать в рискованных рекреационных действиях, в действиях, опасных для здоровья, и в азартных играх, считая их, в отличие от юношей, не только опасными, но и менее увлекательными (Harris, Jenkins, Glaser, 2006).
За этим стоят не только эмоциональные, но и социально‑статусные факторы. Одно и то же поведение может быть для одной социальной группы объективно более рискованным, чем для другой. Богатым и влиятельным людям некоторые поступки кажутся менее рискованными, чем бедным и зависимым не потому, что они «по природе» смелее или более склонны к риску, а потому, что у них больше реальных возможностей контролировать ситуацию и тем самым минимизировать свой риск. Кроме того, при оценке разных видов деятельности сказываются традиционные представления (например, езда на автомобиле считается менее рискованной, чем полет на самолете). В этом вопросе различия между мальчиками и девочками не столь универсальны, как принято думать.
Проблема риска, как и все остальное, имеет свой макросоциальный аспект. Современное общество часто называют обществом риска. Хотя многие традиционные опасности и угрозы человеческому существованию за последние сто лет заметно ослабели, о чем свидетельствует рост средней продолжительности жизни, быстрые социальные изменения делают нашу жизнь уязвимой и непредсказуемой, причем связанные с этим риски осознаются значительно острее, чем в эпоху, когда люди верили, что все происходит по воле божьей, а от тебя самого мало что зависит (эту проблему подробно анализируют социологи Энтони Гидденс и Ульрих Бек, а в России – О. Н. Яницкий).
Складывается противоречивая ситуация. С одной стороны, общество и особенно его социализационные системы всячески пытаются уменьшить угрожающие нам риски. Вся система воспитания детей направлена на то, чтобы их избежать: «безопасный транспорт», «безопасный секс», «безопасные технологии», есть даже школьный курс «Основы безопасности жизнедеятельности» (ОБЖ). В этом смысле современную культуру вполне можно назвать «культурой осторожности», где любой добровольный, выходящий за пределы необходимости, риск представляется нежелательным, девиантным и безответственным. С другой стороны, личная свобода и индивидуальность бытия неотделимы от выбора и риска, в каждом человеке Homoprudens (человек осторожный) борется с Homoaleatorius (человек, бросающий жребий) (Adams, 1995). Не только поэзия, но любое творчество, тем более собственное жизнетворчество – «езда в незнаемое». Так кому же, как не мальчику, отстаивать свое право на риск?! А вы говорите – «гормоны», «незрелый подростковый мозг»…

Подведем итоги.
1. В соответствии с предсказаниями эволюционной биологии мальчики ведут себя агрессивнее девочек, и эти различия связаны с определенными гормональными процессами, прежде всего секрецией тестостерона. Однако психологически это скорее разные формы проявления агрессии (физическая агрессия, в отличие от вербальной и косвенной) и способы разрешения конфликтов.
2. Мотивационно мальчишеская агрессия тесно связана с соревновательностью, борьбой за статус и место в иерархии. Формы этой соревновательности зависят не столько от пола ребенка, сколько от его места в системе внутри– и межгрупповых отношений, а также от его индивидуальной межличностной компетенции. С возрастом, по мере своего социального и когнитивного развития, дети реже прибегают к физическому насилию.
3. Следует тщательно различать реальную и условную, игровую, агрессию. Силовая игра, возня, занимающая большое место в жизни молодых самцов млекопитающих, не является проявлением враждебности и выполняет важные, хотя не вполне ясные, социализационные функции, Соревновательные силовые игры не только помогают мальчикам выстраивать иерархии, но и служат средством эмоциональной коммуникации, выражения дружеских чувств и табуируемой нежности.
4. Индивидуальный потенциал агрессивности ребенка зависит от его природных и воспитанных в раннем детстве качеств. В дошкольном и младшем школьном возрасте дети, как правило, не любят и избегают агрессивных сверстников, тем самым сдерживая их агрессивность. У младших подростков картина меняется. Более сильные и агрессивные мальчики нередко становятся лидерами в своих возрастных группах, а позже, поскольку эти черты ассоциируются с маскулинностью, приобретают популярность и у девочек. Это способствует возникновению специфической подростковой культуры насилия, локализация и нейтрализация которой является одной из сложнейших задач социально‑педагогической стратегии. Ключевой фактор здесь – детская нормативная культура.
5. За повышенной агрессивностью мальчиков часто стоят неблагоприятные социальные условия их развития – бедность, напряженные отношения в родительской семье, авторитарное воспитание и, особенно, телесные наказания.
6. Высокая соревновательность и поисковая активность мальчиков способствуют развитию у них любви к риску и острым ощущениям. Эта черта является одновременно индивидуально‑личностной и гендерно‑возрастной. В подростковом возрасте она становится для мальчиков социально‑нормативной и сильнее всего проявляется в ситуациях группового общения со сверстниками, что благоприятствует возникновению особой культуры риска.
7. Важнейшая предпосылка правильной оценки мальчишеской агрессивности, соревновательности и любви к риску – определение соотношения индивидуально‑типологических и соционормативных свойств соответствующего поведения.

Психическое здоровье: данность или проблема?

Бык на арене тоже неврастеник, а на лугу он здоровый парень, вот в чем дело.
Эрнест Хемингуэй

Психофизиологические особенности мальчиков накладывают отпечаток и на состояние их здоровья.
Как потенциальный мужик, мальчик по определению предполагается «здоровым». Увы! Рождение и воспитание мальчика с самого начала содержит больше рисков и обходится родителям дороже, чем рождение и воспитание девочки. Хотя за последние 35 лет родовая сверхсмертность мальчиков в развитых странах уменьшилась, многие мальчики рождаются преждевременно или имеют недостаточный вес, что сказывается в дальнейшем на состоянии их здоровья (Drevenstedt et al., 2008). Мальчики реже рождаются естественным путем, при их появлении на свет врачам чаще приходится прибегать к родостимуляции, наложению щипцов и кесареву сечению. Так что повышенная забота некоторых архаических обществ о рождении мальчиков, возможно, объясняется не только более высокой социальной оценкой мальчиков, но и трудностями их сохранения. И в дальнейшем мальчики систематически опережают девочек по целому ряду болезней. Поэтому, описывая особенности развития и социализации мальчиков, я обязан, не претендуя на систематичность и не вторгаясь в область педиатрии (Иовчук, Северный, Морозова, 2006), коснуться и некоторых глобальных проблем мальчишеского (не)здоровья. В первую очередь тех, которые чаще всего заботят учителей и родителей и являются по природе своей междисциплинарными.
Прежде всего, это синдром дефицита внимания и гиперактивности(СДВГ), объединяющий такие черты, как повышенная активность, импульсивность, непоседливость и неспособность сосредоточиться на чем‑то одном. Явление очень распространенное: по разным данным, СДВГ страдают от 3–4 до 4–9% детей дошкольного и школьного возраста, невропатологи ставят такой диагноз в 30 % случаев впервые обращающихся детей. Эти дети имеют нормальный интеллект, но, как правило, плохо учатся в школе. СДВГ свойственен мальчикам значительно больше, чем девочкам. По числу обращений за медицинской помощью соотношение выглядит как 10:1, а по данным популяционных и лонгитюдных исследований – как 3:1; такое же соотношение (3:1) существует и у взрослых (Gershon, 2002). Разница в цифрах объясняется тем, что на мальчиков обращают больше внимания, да и самый синдром проявляется у них в более резких формах и, как правило, связан с расстройствами поведения, которые у девочек встречаются реже.
Правильная и своевременная диагностики СДВГ очень важна, но педагоги и психологи слабо информированы о нем. По данным Института возрастной физиологии РАО, слышали о таком заболевании 14 % российских педагогов, 9 % воспитателей, 46 % психологов и 17 % родителей, а как осуществляется его диагностика, знают только 4 % педагогов, 0,5 % воспитателей и 5 % родителей. К тому же СДВГ весьма неоднороден (Безруких и др., 2006). Хотя некоторые его компоненты, по‑видимому, заданы генетически, нередко такое поведение бывает просто проявлением индивидуальности или реакцией импульсивного мальчика на чрезмерно «заорганизованное» обучение и избыточный школьный прессинг. Иногда достаточно дать ребенку отдохнуть или найти к нему индивидуальный подход. Для учительницы главная проблема с такими мальчиками в том, что они «трудноуправляемы». Диагноз СДВГ подчас переводит стрелки с неумелых преподавателей и завышенных ожиданий взрослых относительно управляемости ребенка на самого ребенка. Заклейменный «нервнобольным» и посаженный на лекарства мальчик, вдобавок к своим психофизиологическим трудностям, резко снижает самооценку, компенсируя это в присущем ему психофизиологическом ключе. Учителям, требующим лечения ребенка от гиперактивности, не приходит в голову обратиться к невропатологу, чтобы он помог им самим стать поактивнее.
Те же проблемы возникают при обсуждении трудностей обученияи неспособности к обучению(последняя связана с нарушениями интеллекта и относится к области дефектологии). Статистически преимущество здесь на стороне девочек. По данным американской медицинской статистики, в 2004 г. неспособностью к обучению в разных ее формах страдали 10 % мальчиков и 6 % девочек от 3 до 17 лет (Child Trends, 2004).
Самые серьезные трудности у мальчиков связаны с чтением. Дислексия(от лат. dis– нарушение и греч. lexsikos– касающийся слова, речи) – это комплексное нарушение чтения и письма (письменной речи) у детей с нормальным интеллектом при нормальных социокультурных условиях развития (Безруких, Фарбер, 2006). Вопрос о природе и величине гендерных различий в этой сфере вызывает споры. В 1990 г. статья влиятельных авторов в профессиональном журнале поставила более высокую распространенность дислексии среди мальчиков под вопрос, так как в ней высказывалось предположение, что путающая статистика основана на сравнении клинических данных, а мальчиков приводят к врачу чаще, чем девочек. Однако известный английский психолог Майкл Раттер, проанализировав вместе сколлегамистатистику четырех больших лонгитюдных исследований в Великобритании и Новой Зеландии (более 10 000 школьников от 7 до 15 лет несколько раз выполняли стандартный тест по чтению, причем никаких сведений о наличии у них учебных трудностей не было), нашел результаты всех четырех исследований сходными: дислексией страдают от 18 до 22 % мальчиков и от 8 до 13 % девочек (Rutter et al., 2004). Соотношение выглядит почти как 2:1, с учетом IQ и без него. Так что дело не в предвзятости исследователей или методах обучения, а в биологии.
Дислексия может быть не связана с другими умственными способностями, она не помешала некоторым страдавшим ею мужчинам стать выдающимися учеными, художниками и даже писателями. Тем не менее, это серьезная психологическая проблема. Она не только затрудняет мальчикам учебные достижения, но и отрицательно сказывается на их самоуважении и образе «Я». Страдающие дислексией мальчики, даже при выравненных социодемографических и психиатрических факторах, чаще бросают школу и думают о возможности самоубийства.
Еще более пестрая группа заболеваний – расстройства поведения (поведенческие расстройства)и эмоциональные расстройства и расстройства поведения, начинающиеся обычно в детском и подростковом возрасте,включающие в себя агрессию по отношению к людям и животным, вандализм, уничтожение собственности, обман, ложь и воровство, серьезные нарушения правил и «вызывающее оппозиционное поведение». По всем этим диагнозам мальчики существенно опережают девочек.

Согласно мировой психиатрической статистике, расстройства поведения встречаются у мальчиков в 2–2,5 раза чаще, чем у девочек. По данным репрезентативного лонгитюдного исследования 2 232 близнецов, уже в 4,5‑5‑летнем возрасте эти симптомы были представлены у 6,6 % мальчиков и 2,5 % девочек (Kim‑Cohenetal., 2005).
Из 3 300 обследованных канадских детей расстройствами поведения страдают 7 % мальчиков и 3 % девочек. С началом полового созревания, между 11‑ю и 13‑ю годами, поведенческие расстройства становятся более разнообразными и специфическими. Особенно велики гендерные различия детей с рано возникшими поведенческими проблемами. Если в нормальной подростковой популяции соотношение поведенческих расстройств у мальчиков и девочек 1,5:1, то у «хронических агрессоров» оно выглядит как 10:1. Чем раньше появляются симптомы поведенческого расстройства, тем вероятнее, что в дальнейшем они сохранятся и усилятся. Исследование шести независимых лонгитюдных выборок в трех странах – США, Новой Зеландии и Канаде – показало, что у мальчиков от 7 до 13 лет ранняя склонность к физической агрессии не только сохраняется, но и усиливается, дополняясь другими антисоциальными действиями. У девочек такой тенденции нет, и даже у тех девочек, которые с раннего детства отличались хронической физической агрессивностью, ее уровень ниже, чем у хронически агрессивных мальчиков (BroidyetaL, 2003).

В свете того, что мы знаем об особенностях эмоциональной реактивности мальчиков (повышенная импульсивность) и специфических нормах мальчишеской культуры (культ силы и агрессии), удивляться тут нечему. Нередко кумулятивный эффект еще больше усиливается так называемым негативным эхом: мальчику, который продемонстрировал какое‑либо одно расстройство поведения, сверстники и взрослые автоматические приписывают другие действия и мотивы подобного рода. Эти «предсказания» могут действовать как самореализующийся прогноз, побуждая мальчика оправдывать ожидания окружающих на его счет, особенно если такое поведение приветствуется его группой или субкультурой.
Если в расстройствах поведения пальма первенства определенно принадлежит мальчикам, то гендерно‑возрастная динамика таких эмоциональных расстройств,как тревожность и депрессия, неоднозначна. Последняя американская классификация психических расстройств (DSM‑IV TR 2000) подразделяет тревожностьна шесть подклассов: тревожность, связанная с отделением; общая тревожность (постоянное состояние озабоченности, сочетающееся с беспокойством, быстрой утомляемостью, трудностью сосредоточения, раздражительностью, мускульным напряжением, расстройством сна); обсессивно‑компульсивная (навязчивая) тревожность; посттравматическая тревожность; острый стресс; тревожность, связанная со специфическими фобиями. За исключением посттравматического стресса, тревожность встречается у девочек чаще, чем у мальчиков, но по разным подклассам показатели существенно расходятся, а по общей тревожности противоречивы: в детстве она характернее для мальчиков, а в подростковом возрасте девочки их опережают (Graber, 2004). По данным лонгитюдного исследования И. В. Дубровиной и ее сотрудников (Особенности развития…, 1988), общий уровень тревожности у московских девятиклассников по сравнению с семи– и восьмиклассниками резко снижается, но в 10‑м классе снова повышается, в основном за счет роста самооценочной тревожности. У юношей сильнее, чем у подростков, выражены гендерные и индивидуальные различия в степени тревожности и в характере вызывающих ее факторов (успеваемость, положение среди сверстников, особенности самооценки, тревожность, связанная с типом нервной системы).
Депрессиейчаще страдают девочки. Это типичная подростковая проблема. Существенная разница между мальчиками и девочками появляется около 13 лет, у 15‑летних подростков соотношение (в пользу девочек) составляет 2:1, причем у девочек депрессивные состояния более устойчивы.
Однако сравнивать эти цифры сложно, потому что депрессивные состояния могут вызываться у мальчиков и девочек разными причинами (Подольский, Идобаева, Хейманс, 2004).
Положение мальчиков отягощается тем, что их психологические трудности, будь то дефицит внимания или депрессия, как правило, дополняются дисциплинарными проблемами и поведенческими расстройствами, которые часто провоцируют криминальное, противоправное поведение, а оно, в свою очередь, усиливает депрессию (Marcotte et al., 1999). Кроме того, как уже было сказано, мальчики систематически, я бы даже сказал – катастрофически, недоосознают, подавляют и не выражают в словах свои эмоциональные состояния и перепады настроений. Мальчику стыдно чувствовать себя грустным, подавленным и одиноким, он всегда должен быть «о'кей». Поэтому для многих мальчиков, как и для взрослых мужчин, характерны скрытые формы депрессии, имеющие наиболее опасные долгосрочные последствия. Выделен даже специфический «мужской дистресс», снижающий субъективное благополучие мальчиков‑подростков и усиливающий вероятность депрессии (Moller‑Leimkiihler, Heller, Paulus, 2003). У мальчиков‑подростков депрессия нередко проявляется в форме агрессивного, враждебного поведения.
Мальчишескую депрессию нередко «просматривают» не только сами мальчики, но и их родители, воспитатели и врачи, воспринимая ее просто как девиантное поведение, на которое они реагируют дисциплинарными мерами. Новейшие лонгитюдные исследования, в частности финский лонгитюд, проследивший развитие детей с 3 до 12 лет, убедительно показывают, что совершенные в самом раннем детстве агрессивные и деструктивные поступки служат хорошими предикторами будущих подростковых и юношеских проблем (Pihlakoski, Sourander et al., 2006). Отсюда – необходимость ранней диагностики и психолого‑педагогического вмешательства, позволяющего если не предотвратить, то хотя бы предвидеть, смягчить и минимизировать ожидаемые издержки.
В свете теории гендерной социализации мальчики и девочки научаются по‑разному реагировать на стресс: девочки отвечают на него путем интернализации, влекущей за собой депрессию, тогда как мальчики экстернализируют свое раздражение в виде противоправного поведения (делинквентность). Социально‑медицинская статистика подтверждает эту гипотезу: у девочек и женщин выше показатели по депрессии, а мальчики и мужчины совершают больше преступлений. Однако за различиями нельзя не замечать сходств. Тщательное исследование данных американского национального лонгитюда Add Health (12 958 подростков‑школьников обследовали с 7‑го по 12‑й класс) показало, что, несмотря на различия в результатах, мальчики и девочки развиваются параллельными путями и предотвращению нежелательных последствий способствуют одни и те же факторы (Meadows, 2007).
Те же закономерности прослеживаются и в таких специфических практиках, как курение, алкоголизми наркозависимость.Хотя в России, как и на Западе, гендерные различия среди вовлеченных в них подростков быстро уменьшаются (Егоров, 2003; Корнилова и др., 2005; Нормальная молодежь, 2005), по всем этим параметрам мальчики остаются группой повышенного риска.
Начнем со статистики курения.

По данным Всемирного опроса о курении среди молодежи, охватившего 747 000 девочек и мальчиков 13–15 лет, являющихся учениками 9 900 школ в 131 стране мира, наибольшее число курящих подростков проживает в странах Европы: 18 % 13‑15‑летних школьников курят. Второе место занимает Америка, где вредной привычке подвержено 17,5 % подростков. Третье место у Африки – 9,2 % подростков. В США преобладают курящие девочки, в Европе мальчики курят несколько чаще (19,9 %), чем девочки (15,7 %). Зато в Китае число курящих мальчиков в 3 раза выше, чем девочек (GlobalYouthTobaccoSurvey).
Согласно отчету о политике по борьбе с табакокурением в Европейском регионе (2002 г.), курят около 30 % 15‑18‑летних, причем среди 15‑16‑летних гендерные различия меньше, чем у взрослых: у взрослых соотношение курящих мужчин и женщин в процентах 34,5 против 12,5 % (разница 22 %), а среди подростков – 29 против 25 % (разница всего 4 %). Судя по сопоставимым данным по 13 странам, процент курящих среди 15‑16‑летних девушек сегодня выше, чем среди взрослых женщин, тогда как мальчики традиционно отстают от взрослых мужчин (29,5 против 36).
В США, по данным за 1991–2005 гг. (CigaretteUseAmongHighSchoolStudents – UnitedStates, 1991–2005), девочки по уровню курения не только догнали, но и перегнали мальчиков. Те же тенденции наблюдаются в употреблении алкоголя и наркотических веществ, отпускаемых по рецепту. Хотя в последние несколько лет уровень потребления наркотиков американскими подростками в целом снизился, у девочек тенденции обратные. Девочки говорят, что понимают риски, связанные с наркотиками, алкоголем и сигаретами, но это не мешает им пить, курить и употреблять наркотические вещества.
В России, по словам главы Минздравсоцразвития Татьяны Голиковой, число курильщиков ежегодно возрастает на 1,5–2%, в том числе за счет женщин и подростков. Темпы роста курящих в России одни из самых высоких в мире, а количество сигарет, выкуриваемых россиянами, ежегодно увеличивается на 2–5%. В стране курят более 40 миллионов человек: 63 % мужчин, 30 % женщин, 40 % юношей и 7 % девушек (ИТАР‑ТАСС. 29. 07. 2008). По подростковому курению Россия занимает первое место в мире. Однако цифры неоднозначны. По данным Государственного научно‑исследовательского центра профилактической медицины, средний возраст приобщения к курению составляет у мальчиков 10, а у девочек 12 лет; в среднем по России курят 35,6 % мальчиков и 25 % девочек моложе 15 лет; в 16‑17леткурят45 % юношей и 18 % девушек. При опросе 2 497 школьников от 10 до 17 лет, проведенном сотрудниками Института возрастной физиологии РАО в нескольких регионах страны, опыт курения признали 58 % мальчиков и 28 % девочек, причем 31 % мальчиков курили уже в 10–11 лет (Безруких, Макеева, Филиппова, 2005; Психология подростка, 2003. Гл. 16). Среди московских старшеклассников активное приобщение подростков к курению происходит между 7‑м и 9‑м классом (число курящих мальчиков вырастает с 7,1 до 31 %, а девочек– с 8,7 до 27,4 %) (Собкин и др., 2005).

Об уменьшении гендерных различий свидетельствует и статистика употребления подростками алкоголя и наркотиков (Шереги и др., 2004), хотя в этих данных есть большие региональные различия. Например, в Краснодарском крае и Самарской области число юношей, пробовавших наркотики, в 2–3 раза выше числа девушек, тогда как в Республике Коми, где общая наркотизация молодежи выше, разница не превышает 10 % (34 против 24) (Нормальная молодежь, 2005. С. 41).
Вопреки мнению ряда российских экспертов, ослабление гендерных различий не означает их исчезновения, просто они становятся тоньше.
Не исключено, что повышенная мужская склонность к употреблению наркотических веществ, подобно жажде острых ощущений, имеет биологические истоки. Но за «простой» поведенческой статистикой часто стоят сложные зависимости. Чтобы оценить силу воздействия генетических и средовых факторов табакокурения на возраст начала курения и на его интенсивность, психологи опросили 32 359 пар калифорнийских близнецов и обнаружили, что возраст начала курения у девочек больше, чем у мальчиков, зависит от среды (влияние друзей, семьи и социальных условий), тогда как продолжение курения лучше коррелирует с другими факторами (Hamilton et al., 2006).
Чтобы понять социальную динамику разных форм зависимости, нужно учитывать тонкие мотивационные различия (Drinking patterns, Europe 2006; 2007 Annual report), за которыми скрываются культурно‑исторические процессы.
У мальчиков курение, алкоголь и наркотики издавна входят в число желанных признаков взросления и обретения независимости от старших, для них это нормальное социально‑групповое поведение. Напротив, у девочек поведенческие сдвиги связаны с долгосрочной переоценкой культурных ценностей. Курение всегда маркировало определенную социальную позицию. В начале XIX в. завзятым курильщиком мог быть только мужчина, особенно военный или моряк. Респектабельная дама заниматься этим не могла и не хотела. Постепенно оценочные критерии менялись. Для первых феминисток курение стало одной из форм демонстрации своей социальной независимости, нежелания признавать мужские привилегии, символом эмансипации и факелом свободы (Greaves, 1996). Эти установки, не без помощи табачной рекламы, продержались до середины XX в.
А что сейчас? Считать ли женское табакокурение знаком гендерного равноправия, или женщины просто подражают мужчинам? Статистическое сравнение гендерных различий курения по 16 европейским странам (Pampel, 2001) и по 106 странам мира (Pampel, 2006) показало, что женское курение сильнее распространено не в тех странах, где достигнуто большее гендерное равенство, а там, где табакокурение раньше стало нормативным компонентом мужской культуры. Иными словами, курящие женщины по инерции продолжают равняться на мужские стандарты.
Еще острее стоят эти проблемы в молодежной культуре. Многим девочкам курение облегчает общение с мальчиками и более старшими юношами, позволяет им выглядеть современными, раскованными, «своими в доску». На самом деле это не всегда воспринимается именно так. Много лет назад старшеклассники одной советской школы, не помню уже где и какой, самостоятельно открыли метод отучения своих девочек от курения. В самодельной анкете мальчиков спрашивали, нравятся ли им курящие женщины, но по нескольким градациям: просто девушка, твоя девушка, твоя сестра, твоя мать, твоя жена. Оказалось, что просто «курящая девушка» вызывала у парней положительные эмоции: она своя, с ней проще. Но чем ближе вопрос подходил к их личной жизни, тем отрицательнее становились оценки. После оглашения этих данных многие девочки в той школе от сигарет отказались.
Исследования показывают, что отношение подростка к курению сильно зависит от его положения в групповой иерархии и специфических ценностей этой иерархии. В каждом школьном классе есть свои «главные» девочки, «главные» мальчики, середняки обоего пола, низкостатусные ученики, возмутители спокойствия и одиночки. Так вот, отношение отдельно взятого ученика к курению зависит от того, а) какой смысл оно имеет для каждой из первых трех групп и б) как именно данный мальчик хочет себя маркировать, к какой группе он стремится принадлежать (Kirkland, Greaves, Devichaud, 2004). Без учета этих и многих других конкретных обстоятельств антиникотиновая пропаганда – пустая трата времени и денег.
Обсуждая особенности мужского и женского пьянства,чаще всего говорят о биологических различиях и о том, что алкоголь приносит женскому организму больше вреда (более быстрое привыкание и т. д.), чем мужскому. Это верно, но многие социокультурные и мотивационные различия остаются при этом необъясненными (Holmila, Raitasalo, 2005; Brown, McGue, Maggs etal., 2008).

Интересное исследование было проведено на базе репрезентативной национальной выборки швейцарских подростков (7 088 школьников с 8‑го по 10‑й класс, средний возраст 14,6 лет). Исследователей интересовала связь между участием подростка в одноразовых рискованных выпивках (то, что мы называем «попойкой» или «пьянкой») и его полом, возрастом и относительным возрастным статусом (старшинство) в классе (Kuntscheetal., 2006). Выяснилось, что чаще всего в пьянках участвуют: а) мальчики, которые старше своих одноклассников (их иногда называют «переростками») или б) учащиеся старших классов. Чем выше средний возраст учеников данного класса, тем больше различий в частоте попоек между мальчикам и девочками (мальчики устраивают их чаще, чем девочки) и тем меньше сказывается влияние индивидуального старшинства в классе. Казалось бы, мелочь? Между тем из нее вытекают социально‑педагогические рекомендации: в младшем и среднем подростковом возрасте профилактика пьянства должна быть нацелена на то, чтобы воспрепятствовать подражанию старшим одноклассникам, а у старших подростков на первый план выходят специфически‑гендерные мотивы.

О своеобразной «проекции и трансляции полоролевых моделей поведения взрослых в подростковую субкультуру» московских старшеклассников пишет и В. С. Собкин (Собкин и др., 2005).
Много тонких гендерных различий существует и в употреблении наркотиков. Мальчиков привлекает прежде всего новый рискованный опыт, позволяющий проверить себя и войти в контакт с «крутыми» ребятами, тогда как у девочек один из самых распространенных мотивов начала токсикомании – стремление сбросить лишний вес. Юные американки употребляют в четыре раза больше диетических пилюль и таблеток, чем мальчики, а потом привыкают к ним. Кроме того, девочки гораздо чаще злоупотребляют лекарствами, отпускаемыми по рецепту. Они курят и пьют, чтобы восстановить уверенность в себе, снять стресс, улучшить настроение и т. д. Эти мотивы есть и у мальчиков, тем не менее структура мальчишеской мотивации иная.
Отвечая на вопрос о возможных мотивах приобщения к наркотикам, 14‑16‑летние питерские подростки указали, в числе прочих, любопытство (76 % мальчиков и 12,8 % девочек), подражание кумирам (56 и 5,1 %), подражание сверстникам (60,9 и 25,7 %). Заметная разница существует и по другим мотивам (Шабалина, 2004).
При всем гендерном сближении мальчики не только употребляют наркотики чаще девочек, но и значительно чаще пользуются тяжелыми, наиболее опасными наркотиками. Так что уменьшение гендерной разницы не освобождает от обязанности изучать и учитывать ее.
Важный гендерный аспект имеет и самоубийство(см. Психология подростка, 2003. Гл. 17). Суицид и суицидальное воображение, мысли и настроения – одна из серьезнейших проблем подросткового и юношеского возраста. Согласно мировой статистике, мужчины совершают втрое меньше суицидных попыток, чем женщины, но втрое чаще реально кончают с собой. В этом есть и возрастные закономерности. Например, в США 15‑24‑летние мужчины кончают с собой в 4 раза чаще женщин, но суицидное поведение меняется с возрастом: до 9 лет суицидальные показатели у мальчиков и девочек одинаковы, в 10–14 лет мальчики убивают себя в два раза, в 15–19 лет в четыре, а в 20–24 года в шесть раз чаще девочек (WHO, 2000). По американским данным, в группе 15‑19‑летних соотношение мужских и женских самоубийств выглядит как 12,6 и 3,5 на 100 000 (National Center for Injury Prevention, 2007).
Новейшие лонгитюдные и популяционные исследования высвечивают, в том числе, гендерно‑специфические риски суицида. Особенно важны указания на связь повышенной ранимости мужчин с традиционной маскулинной идеологией, обязывающей мужчину всегда и везде быть первым (Moller‑Leimkuhler, 2003). Для России, где соотношение мужских и женских самоубийств выглядит как 38,8 % к 8 %, эта тема крайне актуальна.
Поучительны и подростковые суициды. Российские СМИ часто однозначно связывают подростковую «моду» на суициды с материальными трудностями или влиянием каких‑то молодежных субкультур вроде эмо. На самом деле вопрос значительно сложнее. Изучение, казалось бы, немотивированных или недостаточно мотивированных подростковых самоубийств не только проливает свет на природу мальчишеской импульсивности, но и помогает понять изменчивую систему юношеских ценностей.

В одном из исследований, входящих в состав финского национального лонгитюда, из 550 16‑летних подростков, которых обследовали с 8 лет, наличие суицидных мыслей или забот признали 14 % девочек и 7 % мальчиков (Souranderetal., 2001). Это коррелирует с сообщениями родителей и учителей о наличии у этих детей уже в 8‑летнем возрасте эмоциональных и поведенческих проблем, особенно антисоциального характера, и с депрессивными симптомами, о которых поведал сам 8‑летний ребенок. Хотя суицидные проявления 16‑летних связаны с проблемами интернализации и экстернализации эмоций и с низкой социальной (коммуникативной) компетентностью, лишь пятая часть этих детей обращалась за психотерапевтической помощью. В ходе десятилетнего исследования 2 348 18‑летних мальчиков (опрашивали не только самих мальчиков, но и их родителей и учителей) фиксировалась частота мыслей и действий по сознательному нанесению себе вреда. Выяснилось, что многие саморазрушительные мысли и действия 18‑летних можно предугадать уже по их самоотчетам о депрессивных настроениях в 8‑летнем возрасте. Но взрослые об этом не знали или не обращали внимания (Haavisto, Souranderetal., 2004).

Один из главнейших факторов мальчишеского (нездоровья, тесно связанный с традиционной маскулинной идеологией, – нежелание обращаться к врачу.Это большая проблема во всем мире.
Уже в конце 1990‑х годов американские ученые признали важнейшим фактором высокой заболеваемости 11‑18‑летних мальчиков их нежелание рассказывать кому‑то о своих проблемах, особенно сексуального характера. Среди переживших стресс подростков никому не сказали об этом 21 % мальчиков и 13 % девочек. Отсутствие социальной и эмоциональной поддержки способствует развитию более серьезных депрессивных расстройств. Соотношение диагностированного эмоционального расстройства в США у мальчиков и девочек выглядит как 4:1. Ретроспективное исследование 1 677 15‑19‑летних юношей в рамках National Survey of Adolescent Males подтвердило, что мальчики избегают показываться врачу, считая это «немужским» занятием и признаком слабости (Marcell et al., 2007). Особенно не любят они признаваться в наличии психологических и сексуальных трудностей. Это существенно повышает риск заражения ВИЧ и другими инфекциями, передаваемыми половым путем. С психологическими трудностями, даже если дело доходит до грани самоубийства, ситуация не лучше. «Настоящий мужчина» никому не жалуется, в слабостях не признается, у него все проходит и решается само собой…
По России подробной информации нет, специально здоровьем мальчиков никто особо не занимается, а о сексуальности открыто говорят только «развратные» СМИ, которые некоторые деятели рады были бы запретить, да не знают, как это сделать. Между тем, по словам главного психиатра РФ Т. Е. Дмитриевой, почти 40 % негодных к службе в армии по состоянию здоровья российских призывников отбраковываются по психиатрическим показателям, а 30 % солдат‑срочников, увольняемых из армии в течение первого‑второго года службы из‑за проблем со здоровьем, имеют психические заболевания (РИА Новости, 4 июня 2008).
Ни заботиться о своем здоровье, ни говорить о нем мальчиков не учат. Немногочисленные и нерепрезентативные исследования свидетельствуют, что девочки охотнее мальчиков рассказывают врачу о своих болезнях и недомоганиях, это не только облегчает им душу, но и способствует ранней диагностике. Например, при обследовании 50 подростков от 13 до 18 лет девочки жаловались на боли в сердце в 2,6 раза, мышечную слабость в 2 раза, повышенную утомляемость в 1,7 раза, сонливость в 2 раза чаще мальчиков (Булыгина, Гуляева, 2005). Может быть, у девочек и правда здоровье хуже, кто знает? Но когда юноши‑старшеклассники, солдаты‑новобранцы и даже юные хоккеисты то и дело неожиданно умирают во время совсем не экстремальных тренировок – сколько уже было таких трагедий! – только ли спортивные тренеры и офицеры в этом виноваты? Не скрывается ли за этим низкий уровень национальной культуры мужского здоровья, невинными жертвами которого становятся мальчики?

Подведем итоги.
1. Психофизиологические и социальные особенности мальчиков сказываются на состоянии их физического и психического здоровья. Мальчики и девочки не имеют в этом отношении абсолютных преимуществ друг перед другом, но у них есть свои специфические трудности и факторы риска.
2. Наиболее значительные трудности мальчиков отражены в таких психиатрических диагнозах, как синдром дефицита внимания и гиперактивности, дислексия, алекситимия и расстройства поведения. Выраженную гендерную специфику имеют также эмоциональные расстройства, тревожность, депрессия и суицидальное поведение.
3. Мальчики образуют группу повышенного риска по табакокурению, алкоголизму и наркозависимости.
4. Все типичные формы мальчишеского (не)здоровья имеют под собой какие‑то природные, биологические основы, но они также тесно связаны с особенностями мальчишеской культуры. Поэтому их профилактика и лечение могут быть только комплексными.
5. Резко отрицательное воздействие на состояние психического здоровья и благополучие современных мальчиков оказывает гегемонная маскулинность (традиционная маскулинная идеология), которая абсолютизирует различия мужского и женского, игнорирует индивидуальные особенности мальчиков и девочек, предписывает мальчикам заведомо нереалистические нормы поведения и препятствует осознанию и вербализации чувств и переживаний, от которых во многом зависит их здоровье и субъективное благополучие.

Глава 3. Сексуальность

Маскулинность и сексуальность

Мы – сумма всех мгновений нашей жизни; всё, что есть мы, заключено в них, и ни избежать, ни скрыть этого мы не можем.
Томас Вулф

Один из стержневых аспектов маскулинности, оказывающий колоссальное влияние на жизнь и сознание любого мальчика, – сексуальность{4}. Понятия «психосексуальное развитие» и «гендерная социализация» описывают не разные явления, а одно и то же, только с противоположных точек зрения. Говоря о психосексуальном развитии, мы ставим в центр внимания внутренние процессы развития индивида, тогда как при изучении гендерной или сексуальной социализации в фокусе оказывается то, как общество воспитывает, обучает ребенка, приобщая его к соответствующей системе гендерных ролей и сексуальных ценностей. Но одно не существует вне и помимо другого. Любое нарушение последовательности или сроков критических периодов половой дифференцировки может роковым образом отразиться на будущем сексуальном поведении и самосознании ребенка, а без соответствующей социализации он также не сможет вырасти сексуально благополучным.

Мальчик, который хочет быть девочкой. Интерлюдия

Обычно гендерное самосознание ребенка формируется в соответствии с его биологическим полом, причем мальчики с раннего детства всячески открещиваются от всего женственного. Но из всех правил бывают исключения.

Британский мальчик десяти лет повесился после того, как сказал матери, что хочет стать девочкой. Самоубийство привлекло большое внимание общественности и вызвало бурные дебаты в СМИ. Камерон Мак Уилльямс всегда любил надевать вещи для девочек и незадолго до смерти спрашивал, можно ли ему делать макияж. Мама мальчика сообщила, что тот выражал желание быть девочкой. Последнее время его очень сильно дразнили в школе, так как дети узнали, что он надевал вещи своей сводной сестры.
Родители узнали, что сын тайком надевает женские вещи, полтора года назад. Семья была достаточно либеральной, ему не запрещали это делать, но настаивали, что он не должен носить женские вещи и ходить с макияжем в школу и при посторонних. Мама запретила ему пользоваться косметикой, «пока он не вырастет и не сможет решать, что делать». Мальчика дразнили в школе, играть с другими мальчиками ему никогда не нравилось. Он проводил все время дома, где смотрел научно‑документальные фильмы, читал и играл на компьютере. Мать до сих пор не может поверить, что это было самоубийство, и настаивает, что это был несчастный случай. Однако расследование полиции не оставляет сомнений: мальчик намеренно повесился на ремне в своей комнате.

Состояние, когда индивид не может принять свой гендерный статус мужчины или женщины и испытывает острую неудовлетворенность им, сексологи называют гендерной дисфорией(греч. dysphoria– непереносимость). Крайние случаи гендерной дисфории, когда индивид полностью отвергает свой гендерный статус и добивается его «перекодирования», смены паспортного пола и т. д., называются расстройством гендерной идентичности(РГИ), другие названия – трансгендеризм или транссексуализм.
Неприятие своего пола/гендера – не каприз. Исследования ДНК показывают, что за желанием сменить пол часто стоят отклонения генетического и гормонального порядка. Но как быть с маленькими детьми? Новорожденный еще не знает, кем он хочет или может стать, решение за него принимают врачи и родители. Расстройство гендерной идентичности у детей– самостоятельный диагноз, подразумевающий расстройства, которые впервые появляются в детстве, задолго до пубертатного периода, и характеризуются постоянной выраженной неудовлетворенностью своим паспортным полом/гендером и настойчивым желанием принадлежать (или убежденностью в принадлежности) к противоположному полу или требованием признать его таковым (Zucker, 2002). РГИ проявляется в устойчивой озабоченности одеждой и/или занятиями, свойственными противоположному полу, и/или в отвержении собственного пола. Простой гендерной неконформности (мальчишеское поведение у девочек или девичье у мальчиков) для такого диагноза недостаточно, необходимо наличие глубокого нарушения чувства гендерной идентичности.
РГИ чаще встречается у мальчиков. Вот несколько клинических примеров из американской практики (Spiegel, 2008). Такая клиника существует и в России, но на Западе она лучше теоретически осмыслена.

Маленький Брэдли с самого раннего детства предпочитал девичью одежду, игры и куклы. Мать этому не препятствовала, но в 2,5 года пристрастие сына стало похоже на одержимость. Брэдли избегал общества мальчиков и играл исключительно с девочками. В 6 лет Брэдли однажды вернулся с игровой площадки с окровавленным лицом: два десятилетних мальчика, увидев, что он играет с куклой Барби, обозвали его «девчонкой» и вышвырнули с площадки. Матери стало ясно, что мальчик в опасности, и она обратилась к канадскому психологу Кеннету Зуккеру, который занимается такими случаями свыше 30 лет. После нескольких месяцев исследований Зуккер поставил Брэдли диагноз РГИ и рекомендовал родителям радикально изменить стиль семейного воспитания: не позволять Брэдли играть с девочками и с девичьими игрушками, запретить ему принимать девичьи роли и т. д. Почему? Если мальчик не изменит своего поведения, его ждет судьба изгоя: мальчики будут презирать его за девчоночьи интересы, а девочки предпочтут ему более маскулинных мальчиков. Родители послушались. Но хотя у мальчика постепенно, одну за другой, отобрали девчоночьи игрушки, он продолжал прятать их под подушкой, а на мальчишеские игрушки не обращал внимания. Вместо этого стал долгими часами рисовать, причем исключительно сказочных принцесс и нежно‑розовые закаты. По совету Зуккера родители попытались изменить это, попросили Брэдли нарисовать мальчика. После долгих усилий Брэдли сказал: «Мама, я не знаю, как это сделать… Я не могу нарисовать мальчика». Мать научила его, но нарисованные сыном изображения мальчиков оставались безжизненными.
Тем не менее, через несколько месяцев выбранная Зуккером терапия дала плоды. Брэдли научился играть с мальчиками, приобрел среди них нескольких друзей, признался, что ему нравится с ними общаться и что он больше не хочет быть девочкой: «Нет, нет! Я счастлив быть мальчиком!» Однако матери кажется, что сын ведет двойную жизнь. В школе он проводит время преимущественно с девочками, а дома его любимой игрушкой остается розовая кукла…
Когда Ионе было 2 года, его отец заметил, что мальчик не получает никакого удовольствия от игры в мяч, игрушечные грузовики и пожарные машины стоят нетронутыми, зато он охотно играет с куклами и даже плюшевых зверей называет женскими именами. С возрастом эти особенности усилились. Иона очень красив, многие принимают его за девочку. Обычных мальчиков такие ошибки возмущают, а Ионе это нравится. В 3 года Иона стал примерять материнскую одежду и белье, а затем постоянно одеваться по‑женски. Родителей это смущало, и они обратились за помощью к психологу Диане Эренсафт.
В отличие от Зуккера, Эренсафт считает трансгендеризм не болезнью, от которой ребенка нужно лечить, а индивидуальной особенностью. Когда встревоженная мать сказала ей: «Я готова смириться с тем, что Иона гей, но не хочу, чтобы он был трансгендером», психотерапевт засмеялась и сказала: «Вы знаете, 15 лет назад люди говорили мне: "Я не возражаю против того, чтобы он был немного женственным, лишь бы он не стал геем". Вместо того чтобы пытаться изменить поведение ребенка, Эренсафт посоветовала родителям принять его таким, каков он есть, то есть трансгендером. Если ребенок не страдает тревогой и депрессией, зачем ему психотерапия? В 5 лет Иона окончательно решил, что он девочка, ему дали женский вариант имени – Джона, родители говорят о нем «она». В детский сад Джона пошла уже в женской ипостаси, и, как ни странно, дети приняли это без возражений. Вроде бы всем хорошо. Но что будет, когда ребенок вырастет?! Позиции Эренсафт и Зуккера противоположны. Большинство американских психиатров разделяют мнение Зуккера, считая аналогию между трансгендеризмом и гомосексуальностью неправомерной. Зуккер приводит такое сравнение. Предположим, что вы врач и к вам привели четырехлетнего черного мальчика, который говорит, что он хочет быть и считает себя белым. Что вы сделаете – укрепите это его убеждение или постараетесь помочь ему принять реальный цвет его кожи и быть счастливым? До 10–11 лет называть ребенка «трансгендером» преждевременно, все еще может измениться. Но как помочь ребенку прожить то время, пока он сможет сам определиться? И что должны делать родители? Вот еще несколько историй.
С раннего детства Арманд надевал женское платье и требовал, чтобы его считали девочкой. Сначала говорил: «Я хочу быть девочкой», а потом просто: «Я девочка!» Никакие увещевания и запреты не помогали. Чтобы избавить ребенка от насмешек, родители договорились с ним, что он будет девочкой только дома. Ребенка это устроило, но почти все время он проводил в подвале и на заднем дворе, пользуясь одеждой и игрушками сестры. Чем старше становился ребенок, тем драматичнее становились домашние скандалы. Однажды разъяренный отец даже выставил 6‑летнего ребенка ночью за дверь, на улицу. В конце концов родители сдались, признали ребенка дочерью и дали ей женское имя Вайолет. В это время ей было 10 лет, она была счастлива, особых проблем в школе не было. Но ведь скоро пубертат, что делать тогда, как совместить женское имя и манеры с мужским телом?
Мнения медиков, как всегда, разделились. Одни считают, что нужно принимать окончательное решение: либо переделывать тело, либо отказаться от своей с таким трудом достигнутой гендерной идентичности. Другие, в частности бостонский детский эндокринолог Норманн Спэк, полагают, что решение можно отложить, отсрочив на 3–4 года путем временной медикаментозной блокады половых желез половое созревание. Технически это вполне возможно. Если яички мальчика не будут производить тестостерон, у него не будет ни оволосения тела, ни кадыка, ни скачка в росте. Такая терапия уже проводилась в одной нидерландской клинике. Но каковы побочные последствия этого, какую психотерапию проводить в это время и чем это все закончится? В данном случае у нас есть не только мнения отдельных специалистов, но и медицинская статистика. Увы, она тоже неоднозначна. В знаменитой английской детской психиатрической клинике Портман с 1989 г. лечили 124 ребенка с подобным диагнозом, и 80 % из них, повзрослев, предпочли сохранить свой биологический пол. А все 100 пациентов голландской клиники, наоборот, выбрали противоположный пол (Wallien, Cohen‑Kettenis, 2008; Zucker, 2008).
Не буду углубляться в психиатрические и эндокринологические подробности, это не моя специальность. Если, не дай Бог, у кого‑то из читателей или читательниц возникнут подобные проблемы с детьми, надо не пугать и не насиловать их, а сразу же обратиться к специалистам, но при этом иметь в виду, что и у них могут быть разные мнения.

Закономерности формирования нормальной детской сексуальности не столь драматичны, но не менее сложны.
Современная наука убеждена, что сексуальность – стержневой аспект человеческой жизни, от рождения до смерти. Хотя детская сексуальность качественно отличается от взрослой и эта сторона жизни для ребенка «периферийна», уже у новорожденных младенцев существуют сексуальные автоматизмы (например, эрекция пениса). Хотя никто не считает наблюдаемые у новорожденных мальчиков эрекции показателями сексуального возбуждения, маленькие дети обоего пола могут испытывать оргазмоподобные переживания. Раздражение и стимуляция половых органов вызывают у детей приятные ощущения и повышенное внимание к этим частям тела, порождая разнообразные сексуальные интересы.
Многие дети охотно показывают свои половые органы взрослым или ровесникам; часто это носит демонстративный и компульсивный (вынужденный) характер. Среди дошкольников широко распространены так называемые социосексуальные игры (в «папу‑маму», в «доктора»), когда дети показывают друг другу свои половые органы, ощупывают друг друга и даже имитируют половой акт.

По данным лонгитюдного исследования (около 200 детей наблюдали с момента рождения до 17–18 лет), до 6 лет в сексуальные игры вовлекалось 77 %всех детей. Если исключить отсюда мастурбацию, соответствующая цифра составляет 48 %. Сколько‑нибудь существенного влияния на психику 17‑18‑летних юношей и девушек эти игры не оказали.
При ретроспективном опросе в 1998–1999 гг. большой группы 18‑22‑летних студентов Индианского университета опыт сексуальных игр со сверстниками в детском саду (4–5 лет), в начальной школе (6‑11 лет) и в младших классах средней школы (12–14 лет) признали 87 % мужчин и 84 % женщин. С возрастом частота таких игр возрастает, у мальчиков они чаще включают генитальные контакты и прикосновения. Из 269 опрошенных шведских старшеклассников (средний возраст 18,6 лет) 83 % между 6‑ю и 12‑ю годами мастурбировали или как‑то иначе обследовали собственное тело, получая от этого сексуальное удовольствие, а 82,5 % занимались сексуальными играми, порой совершенно запретными, с другими детьми. Большинство опрошенных считают этот детский опыт безвредным, а треть полагает, что он принес им пользу.

Достаточно серьезных научных данных о влиянии ранней сексуальной активности ребенка на взрослую сексуальную жизнь нет. Два исследования, проведенные Институтом Кинзи с интервалом в 50 лет, свидетельствуют, что детское сексуальное экспериментирование со сверстниками статистически коррелирует с более ранней и более экстенсивной сексуальной активностью в юности, но этот эффект незначителен, а причинная связь явлений – детский опыт делает людей более сексуальными в юности, или оба эти аспекта развития суть проявление врожденных индивидуальных особенностей – неясна. Наиболее правдоподобной кажется средняя точка зрения: дети с врожденной повышенной склонностью к сексуальным удовольствиям чаще других инициируют сексуальные игры, но любой ребенок, участвующий в таких играх, если они не вызывают у него отвращения, будет после этого испытывать повышенный сексуальный интерес и удовольствие, причем степень этой сексуализации опять‑таки зависит от природных свойств ребенка.
Неадекватная реакция взрослых на подобные случаи может серьезно травмировать ребенка.
Из воспоминаний Юза Алешковского:

«Мне было лет пять‑шесть, когда меня застукали с девочкой Галей. Мы сидели на корточках в каком‑то преддверии сортира и разглядывали друг у друга пиписьки. Детишки это увидели, позвали воспитательницу, и они все вместе стали смотреть на нас. Я вдруг увидел их лица. Это не был обморок, я не упал, только временно потерял сознание, Наверное, от страха и стыда. Хотя нам нечего было стыдиться, мы были бесстыдны, как Адам и Ева до грехопадения. Тем не менее, это была тяжелейшая душевная травма. Долгое время я жил как бы в беспамятстве. Я ел, пил, играл в игрушки, но не понимал, где я, не ощущал никаких координат бытия. Это была настоящая болезнь, возможно породившая какую‑нибудь комплексугу в отношении к женщине».
Испорченного мальчишку исключили из детского сада, но он не исправился. Позже на даче он играл с двумя девочками в «папы‑мамы». Они «снимали штанишки, имитируя акт, но даже не знали, как это делается». Одна девочка рассказала родителям, разразился скандал. «Мама спрашивала: "Ты будешь еще когда‑нибудь этим заниматься?" Я сквозь слезы божился, что никогда в жизни этого не повторится, и слава богу, что я не сдержал клятву».

Мнение Фрейда о существовании «латентной фазы» психосексуального развития, когда ребенок якобы вообще не интересуется проблемами пола, современная сексология не подтверждает. Дети разного возраста просто неодинаково реагируют на стимулы, которые взрослые считают сексуальными. Когда маленький мальчик настойчиво вторгается в запретную область или нарушает принятые правила (например, демонстрирует свои половые органы или произносит «неприличные» слова), это не столько сексуальный, сколько социальный эксперимент – нарушение правила как способ его проверки. 7‑10‑летний ребенок уже знает основные правила приличия, поэтому его поведение более скрытно, а мотивы качественно отличаются от мотивов 3‑5‑летнего. Интерес к половой жизни и сексуальное экспериментирование не столько исчезают, сколько видоизменяются.
Очень многое зависит от морально‑психологической атмосферы, в которой протекает раннее детство. Доверительные отношения с родителями, особенно с матерью, общая эмоциональная раскованность и открытость семейных отношений; терпимое отношение родителей к телу и наготе, отсутствие жестких запретов на слова, готовность родителей откровенно обсуждать с детьми волнующие их деликатные проблемы – все это облегчает ребенку формирование здорового отношения к сексуальности. Семейная атмосфера, в свою очередь, зависит от социокультурных условий: образовательного уровня родителей, их морально‑религиозных принципов и их собственного сексуального опыта, а также от ценностных ориентации культуры, на которую осознанно или неосознанно равняются индивидуальные семейно‑бытовые отношения, вербальные запреты, телесный канон и т. п.
Ключевую роль в сексуальной социализации мальчика играет общество сверстников. Уже в предподростковом возрасте объем сексуальной информации, полученной от старших детей и в ходе общения со сверстниками, значительно перевешивает знания, получаемые от родителей. Чем строже эти темы табуируются в семье и школе, тем сильнее влияние сверстников и старших детей, со всеми вытекающими отсюда нежелательными, с точки зрения взрослых, последствиями.

Пубертат и его эффекты

В 14 лет мое тело как будто взбесилось.
Яков Вассерман

Половое созревание (пубертат) в популярной литературе часто отождествляют с созреванием половых желез (гона‑дархё),главными функциональными признаками которого считают менархе(начало регулярных менструаций) у девочек и эякулярхе(начало эякуляций, первое семяизвержение) у мальчиков. Однако активации гонад предшествуют активация гипофиза и созревание надпочечников (адренархе),которое происходит между 9‑ю и 10‑ю годами. Стероидные гормоны коры надпочечников ответственны за начинающееся оволосение лобка, стимулируют скачок в росте, активизацию функций кожных жировых желез (отсюда юношеские угри, так называемые прыщи), увеличение наружных половых органов и появление специфических телесных запахов. Эти процессы оказывают существенное влияние на эмоции, психику и социальное поведение детей, включая появление у них сексуально‑эротических интересов. Недаром первые сексуально‑эротические чувства и влюбленности возникают у мальчиков и девочек около 10 лет, еще до созревания гонад.
Средний возраст менархе колеблется сейчас в разных странах и средах от 12,4 до 14,4 лет, а эякулярхе – от 13,4 до 14 лет. В последние сто лет возраст полового созревания подростков, особенно девочек, почти повсеместно заметно снизился. Иногда половое созревание происходит явно преждевременно. Первое и пока единственное в мире национально‑репрезентативное исследование, проведенное в Дании на базе данных с 1993 по 2001 г. (Juul et al., 2006), показало значительно увеличение числа случаев преждевременного полового созревания девочек. У мальчиков такие случаи встречаются гораздо реже, в среднем они завершают пубертат приблизительно в том же возрасте, что и раньше, но его первые признаки все чаще появляются уже в 8‑12 лет.
По данным репрезентативного опроса 14‑17‑летних немецких школьников, за последние 25 лет возраст полового созревания обоих полов заметно снизился. В 1980 г. до 14 лет первую эякуляцию пережили 69 % мальчиков а в 2005‑м – 83 %, а до 12 лет – соответственно 7 и 16 % (Youth Sexuality, 2006).
Вопреки мнению, что все определяется «хорошим питанием», ускоренное протекание пубертата больше характерно для социальных низов.
Сроки начала и завершения полового созревания, как и формы его протекания, индивидуально‑изменчивы. Преждевременное (существенно опережающее статистическую норму) половое созревание порождает серьезные медико‑социальные проблемы, к которым ни дети, ни родители не готовы. А поскольку гормональные сдвиги могут на несколько лет опережать появление телесных признаков, по которым родители привычно определяют степень половой зрелости своих отпрысков, они не могут своевременно осознать проблему и обратиться за профессиональной помощью. Между тем маленькие мальчики еще не обладают достаточным самоконтролем, что бы вы им ни говорили, все приятное кажется им хорошим. Поэтому они легко вовлекаются в опасные ситуации, которых старший подросток мог бы избежать.
В последние годы сильно изменились научные представления о психологических коррелятах и последствиях пубертата.

Лонгитюдные исследования 1960‑1970‑х годов, обзор которых я представил советским читателям в своем учебнике психологии юношеского возраста (Кон, 1979), показывали, что ранний пубертат неблагоприятен для девочек, но выгоден для мальчиков.
Поскольку взрослые и сверстники воспринимают мальчиков‑акселератов как более зрелых, им легче завоевать положение и статус. Большинство лидеров в старших классах выходят из них, ретарданты же (отстающие в развитии) кажутся окружающим «маленькими» не только в физическом, но и в социально‑психологическом смысле. Ответной реакцией на это могут быть инфантильные, не соответствующие возрасту и уровню развития мальчика, поступки, преувеличенная, рассчитанная на внешний эффект и привлечение к себе внимания активность или, наоборот, замкнутость, уход в себя.
Сопоставление поведения детей от 5 до 16 лет с их внешностью и физическим развитием в рамках Калифорнийского лонгитюда (OaklandGrowthStudy и BerkeleyGuidanceStudies) показало, что рослые мальчики держались более естественно, меньше рисовались, требовали к себе меньше внимания и были намного послушнее, чем их низкорослые ровесники, хотя с возрастом связь между ростом и послушанием уменьшалась, сходя к 15–16 годам на нет. Максимальная разница между акселератами и ретардантами в степени «показного» поведения и сдержанности наблюдалась в 11–13 лет, когда акселераты вступали в период скачка в росте. Эти различия сохранялись и в юности. Обследование двух групп 17‑летних юношей показало, что ретарданты чаще акселератов испытывают чувство неполноценности, считают себя отвергнутыми и подавленными родителями; устойчивая потребность в опеке сочетается у них с подростковой мятежностью, жаждой автономии и освобождения от внешнего контроля. По данным Лейпцигского лонгитюда, у 13‑летних мальчиков‑ретардантов жалобы на трудности невротического порядка встречались гораздо чаще (у 58 %), чем у средних подростков (у 37 %) и у акселератов (12 %). У многих мальчиков позднее половое созревание коррелирует с ухудшением настроения, меньшими учебными достижениями, пониженным самоуважением и чувством счастья (Susman, Rogol, 2004).
Впрочем, некоторые авторы говорили, что оценивать раннее созревание в целом как благоприятный, а позднее – как неблагоприятный фактор развития мальчиков нельзя. Рано созревающий мальчик имеет в своем распоряжении меньше времени на то, чтобы консолидировать самосознание и волю, которые нужны, чтобы выдержать связанные с гормональными и физиологическими сдвигами испытания пубертатного периода, как бы положительно эти сдвиги ни воспринимались. Как писал Гарольд Пескин (1973), мальчик‑акселерат, будучи к началу полового созревания хронологически и психологически моложе своих поздносозревающих сверстников, испытывает тревогу по этому поводу. Признание, которое он получает со стороны окружающих, уменьшает эту тревожность, но одновременно вырабатывает у него устойчивую потребность в таком признании, чувство зависимости от группы, а также побуждает строже контролировать свои импульсы. Мальчик‑ретардант, имея длинный подготовительный период, может решать свои проблемы более гибко. Следы этих различий иногда можно обнаружить и у взрослых. Бывшие акселераты, обследованные после 30 лет, имели более высокие показатели по доминантности (напористость, стремление и способность главенствовать), социальной приспособленности и производимому хорошему впечатлению, тогда как у ретардантов наблюдалось больше психоневротических симптомов. Зато акселераты оказались более конформными и «приземленными», а ретарданты – психологически более тонкими и восприимчивыми.
Новейшие исследования, в том числе лонгитюдные и популяционные, подтвердили, что влияние темпа полового созревания неоднозначно не только для девочек и мальчиков, но и для разных мальчиков (Graber, 2004).
В лонгитюдном исследовании 236 девочек и 215 мальчиков из 451 семьи, которых ежегодно интервьюировали в течение четырех лет, ученые сопоставили особенности протекания пубертата и психологические свойства подростков с 7‑го по 10‑й класс (Ge, Conger, Elder, 2001). При этом они разграничили два понятия: «пубертатный статус» (степень физического созревания или уровень достигнутого физического развития‑допубертатный, находящийся в середине пубертата и постпубертатный статус) и «пубертатное время», или «темп пубертата» (timing)– происходит ли этот процесс вовремя, раньше или позже, чем у других детей того же пола и возраста. Выяснилось, что психологические эффекты этих двух факторов могут не совпадать друг с другом. Поскольку многочисленные предшествующие исследования показали, что пубертатный эффект у мальчиков проявляется главным образом в виде агрессии, вспышках гнева или раздражительности, исследователи разграничили два ряда индикаторов: 1) симптомы интернализованного дистресса (чувство депрессии, тревога, телесные недомогания, нарушения сна и т. п.) и 2) экстернализованные чувства враждебности (желание что‑то разбить, поссориться и т. п.). Кроме того, мальчиков опрашивали о произошедших с ними в течение года травматических, стрессовых событиях, например: переживали ли они смерть кого‑то из членов семьи, исключение из школы, потерю близкого друга и т. п. – всего 43 события. Это позволило представить достаточно полную и сложную картину психосоциального развития подростка. Выяснилось, что мальчики, которые в 7‑м классе были физически лучше развиты, чем их ровесники, в 8‑10‑х классах обнаружили больше экстернализованной враждебности и интернализованного дистресса, причем эта симптоматика непосредственно связана с возрастом их полового созревания, даже при выравненных показателях психологических трудностей в 7‑м классе. Иными словами, представление о благоприятном воздействии раннего полового созревания на мальчиков вызывает сомнения.
Исследование более 4 000 подростков моложе 15 лет в рамках Национального лонгитюдного исследования AddHealth показало, что рано созревающие мальчики и девочки чаще вовлекаются в различные рискованные сообщества и виды деятельности (Halpernetal., 2007). Напротив, 39‑летний лонгитюд (TermanLife‑CycleStudy) жизни 460 мужчин показал, что мальчики, опередившие своих ровесников по темпу полового созревания, сделали более успешную карьеру и больше удовлетворены своими браками. По курению и употреблению алкоголя они от своих ровесников не отличаются (Tagaetal., 2006).

Поскольку пубертат – чрезвычайно важный психофизиологический и социальный процесс, то любые отклонения от нормативного, статистически среднего сталкивают подростков с теми или иными трудностями, преодоление которых зависит как от психобиологических процессов, так и от специфических стрессоров (жизненных событий, вызывающих стресс) и от того, как подросток и окружающие на эти стрессоры отреагируют. Это побуждает психологов конкретизировать исследовательские вопросы.
Если говорить о телесном облике, то рано созревающие мальчики, телосложение которых больше соответствует идеалу маскулинности и способствует спортивным достижениям, определенно имеют преимущества перед ретардантами (McCabe, Ricciardelli, 2004). Ретарданты чаще испытывают недовольство своим телом и вовлекаются в рискованные диеты и физические упражнения, чтобы это исправить. Поздно созревающие мальчики также больше склонны заниматься соревновательным спортом и вообще «зацикливаться» на спорте, чем мальчики, обладающие атлетическим телом от природы (у девочек картина обратная: тело поздно созревающих девочек больше соответствует идеалу фемининности).
Многие поведенческие сдвиги, происходящие в период полового созревания и поэтому приписываемые пубертату, непосредственно с половыми гормонами не связаны. Психофизиологи предполагают, что организационный эффект пубертатных гормонов уменьшается с возрастом (Schulz, Sisk, 2006), поэтому их влияние на рано созревающих мальчиков (например, готовность к принятию риска) сильнее, чем на созревающих поздно (Steinberg, 2008). Тем более что гормональные факторы усиливаются социальными: младшие подростки значительно чувствительнее к мнению окружающих, чем старшие.
Рано созревающие мальчики чаще вовлекаются в девиантные и противоправные действия, причем темп полового созревания влияет на агрессивность и проблемное поведение подростка сильнее, чем его хронологический возраст (это верно как для мальчиков, так и для девочек) (Graber, 2004).

Наличие связи между ранним половым созреванием и проблемным поведением установлено не только у белых американцев, но и у афроамериканских и мексикано‑американских подростков – все три группы обнаружили повышенный уровень как насильственной, так и ненасильственной преступности. По мнению авторов, эти данные лучше согласуются с теорией равной доступности сверстников (рано созревающие подростки имеют больше возможностей примкнуть к старшим товарищам), чем с теорией рассогласованности между стимулируемой тестостероном агрессией и социально‑когнитивными факторами развития (Cota‑Robles, Neiss, Rowe, 2002). Это значит, что рано созревающие мальчики требуют к себе повышенного внимания и в каком‑то смысле составляют группу риска.

Неоднозначно влияние пубертата и на сексуальное поведение подростков. Большое панельное (повторенное через два года) исследование, сочетавшее анкетный опрос 1 400 американских подростков от 11 до 15 лет с гормональными измерениями, показало, что повышение секреции андрогенов в период пубертата помогает объяснить сексуальную мотивацию, внутренние сексуальные состояния и некоитальное сексуальное поведение девочек и мальчиков, а также возраст сексуального дебюта у мальчиков, причем эти эффекты в значительной мере являются биологическими. Однако чувства и сексуальное поведение подростка зависят не только от темпа его собственного созревания, но и от многих других факторов.

Сравнение объективных данных врачебного осмотра 7,5 тысяч американских подростков с результатами интервьюирования показало, что хотя возраст, когда подростки начинают ухаживать за девочками и назначать свидания, статистически связан с уровнем их индивидуального полового созревания, он еще больше зависит от хронологического возраста. Подростки начинают ухаживания не столько вследствие внутреннего «сексуального напряжения», обусловленного половым созреванием, сколько в соответствии с культурными нормами своей социально‑возрастной группы, которые диктуют им: «Надо ухаживать! Пора влюбляться!»
Сроки полового созревания и уровни сексуальной активности подростков сплошь и рядом не совпадают.
Например, при обследовании (Ямпольская, 1999 г.) 1 000 учащихся московских ПТУ (средний возраст 15,5 лет) каждый третий (31 %) из них имел показатели полового созревания ниже нормативных для мальчиков своего возраста, а 2,6 % подростков имели выраженную общую задержку физического развития. Большинство из них достигает нормального уровня развития только к концу профессионального обучения (средний возраст 18,5 лет). В то же время сексуальную жизнь учащиеся ПТУ начинают значительно раньше обычных школьников. По данным нашего опроса 1995 г., к 16 годам сексуальный опыт имели 44,1 % мальчиков‑школьников и 62,7 % учащихся ПТУ. Подобная тенденция – подростки из бедных и менее образованных семей позже созревают, но раньше начинают сексуальную жизнь – наблюдается и в других странах.

Чрезвычайно важна субъективная сторона дела: как сам подросток воспринимает, переживает и оценивает пубертатные события, такие как ночные поллюции и изменение своего телесного облика, подготовлен ли он к ним, вызывают ли они у него испуг или радость. Мальчик‑подросток вынужден заново оценивать, а иногда и переоценивать свою половую/ гендерную идентичность с точки зрения своего соответствия или несоответствия принятым в его среде представлениям о маскулинности. Мальчики, которые отстают в физическом развитии, испытывают беспокойство и с завистью смотрят на более маскулинных сверстников. Но бывает и обратное. Некоторые мальчики стесняются своих эрекций, возникающих в самых неподходящих ситуациях, им кажется, что все их замечают. Бестактные шутки и замечания взрослых или сверстников по этим поводам переживаются болезненно.
Хотя мальчики охотно говорят о сексе, многие из них более скрытны в этом отношении, чем девочки. Мальчики особенно стесняются собственной девственности. В одном американском исследовании (было опрошено 52 тысячи человек) молодые мужчины предположили, что девственников среди них только 1 %, а фактически таковых оказалось 22 %. В России в 1995 г., по данным нашего опроса, 22 % 19‑летних юношей еще не имели сексуального опыта. По данным международного опроса по единой анкете нескольких тысяч студентов от 18 до 24 лет в девяти странах мира – Австралии, Болгарии, Италии, Польше, России, Румынии, США, Франции и Японии (2003 г.), среди россиян к 20 годам оставались девственными 19,9 % юношей и 31,1 % девушек (Денисенко, 2006). Не зная этой статистики, такие мальчики считают себя белыми воронами и стыдятся этого.
Интересно изменение нормативных представлений о девственности. Для женщин ее сохранение всегда было значительно важнее, чем для мужчин. Отчасти такое представление остается и теперь, но изменился его смысл. Если многие молодые американки рассматривают свою девственность как подарок своему партнеру или возлюбленному, то юноши видят в ней стигму, от которой нужно скорее избавиться. Мысль, что друзья одобрили бы сохранение юношей девственности до брака, поддержали лишь 9,5 % опрошенных российских студентов (самая низкая цифра в международной выборке, в полтора раза ниже, чем у французов, и в 4 раза ниже, чем у американцев). Доля девушек, согласных с этим мнением, еще ниже – 5,4 %! Не удивительно, что парни торопятся с этой стигмой расстаться, даже если им не больно‑то и хочется.

Подростковая сексуальность

Этому возрасту с всеобщего согласия позволяются кое‑какие любовные забавы, и сама природа щедро наделяет молодость страстями.
Марк Туллий Цицерон

Характерная черта подростковой и юношеской сексуальности, отмеченная еще 3. Фрейдом, – разобщенность чувственного и нежного влечения, своеобразный дуализм «любви» и «секса». Прообразом возлюбленной для мальчика часто бессознательно служит мать, мысль о сексуальной близости с ней для него равносильна святотатству. В то же время подросток находится во власти сильного диффузного эротизма. Образ, на который проецируются его эротические фантазии, нередко представляет собой только «сексуальный объект», лишенный всех других характеристик. Иногда (в двенадцать‑четырнадцать лет) это групповой образ, общий для целой компании мальчиков. Похабные разговоры, сальные анекдоты, порнографические картинки вызывают повышенный интерес, позволяя «заземлить», «снизить» волнующие эротические переживания, к которым они психологически и культурно еще не подготовлены.
В этом нет ничего патологического (Korobov, 2005). Обсуждение запретных тем со сверстниками позволяет подростку снять эмоциональное напряжение и отчасти разрядить его смехом. Невозможность выразить в словах эротические переживания из‑за застенчивости или отсутствия общества сверстников может отрицательно повлиять на развитие личности. Мальчики, не способные выразить и «заземлить» волнующие их смутные переживания, иногда оказываются наиболее впечатлительными и ранимыми. То, что у других выплескивается в циничных словах, у этих отливается в глубоко лежащие устойчивые фантастические образы.
Наряду с мальчиками, гипертрофирующими физические аспекты сексуальности, есть и такие, которые всячески стараются отгородиться, спрятаться от них. Их специфическая психологической защита – подробно описанный Анной Фрейд аскетизм,подчеркнуто презрительное и враждебное отношение к чувственности, которая кажется такому подростку низменной и «грязной». Идеал «строгого юноши» – не столько умение контролировать свои чувства, сколько их подавление. Другая юношеская защитная установка – интеллектуализм.Если «аскет» пытается избавиться от чувственности, убедив себя в том, что она «грязна», то «интеллектуал» находит ее «неинтересной». Хотя моральная чистота и самодисциплина сами по себе положительны, их гипертрофия влечет за собой искусственную самоизоляцию, высокомерие, нетерпимость, в основе которых лежит страх перед жизнью.

Отличная художественная иллюстрация тому – образ Чарльза Фенвика из романа Торнтона Уайдлера «Теофил Норт». Выросший в изоляции от сверстников в строгой религиозной семье, подросток смущается при малейшем намеке на любые телесные отправления. Это вынуждает его к самоизоляции, которую окружающие принимают за снобизм и высокомерие. Когда Чарльз неожиданно вспыхнул, залился краской при упоминании названия музыкального инструмента – пикколо, молодой учитель понял, в чем дело:
«Для маленького мальчика слово «пикколо», благодаря простому созвучию, полно волнующе‑жутких и восхитительных ассоциаций с «запретным» – с тем, о чем не говорят вслух, а всякое «запретное» слово стоит в ряду слов, гораздо более разрушительных, чем «пикколо». Чарльз Фенвик в шестнадцать лет переживал фазу, из которой он должен был вырасти к двенадцати. Ну конечно! Всю жизнь он занимался с преподавателями; он не общался с мальчиками своего возраста, которые «вентилируют» эти запретные вопросы при помощи смешков, шепота, грубых шуток и выкриков. В данной области его развитие было замедленным» (Уайлдер, 1976. С. 191).
Выбранная учителем, с согласия матери мальчика и умного домашнего священника, терапия заключалась в том, чтобы понемногу вводить в разговор с Чарльзом неприличные «взрывчатые» слова, приучая подростка к тому, что обозначаемые ими вещи вполне естественны, их нечего стыдиться или бояться. По мере того как мальчик осваивается с этой сферой жизни, он становится терпимее и мягче с окружающими.

В подростковых увлечениях много нарочитого, придуманного. Влюбленность, ухаживание, обмен записочками, первое свидание, первый поцелуй важны не только и не столько сами по себе, как ответ на собственную внутреннюю потребность, сколько как социальные символы, знаки взросления. Как младший подросток ждет появления вторичных половых признаков, так юноша ждет, когда же наконец он полюбит. Если это событие запаздывает (а никаких возрастных норм здесь не существует), он нервничает, старается заменить подлинное увлечение придуманным и т. д. Собственные переживания, воспринимаемые в свете стереотипной гендерной роли, на первых порах важнее, чем объект привязанности. Отсюда – постоянная оглядка на мнение сверстников собственного пола, подражательность, хвастовство действительными, а чаще мнимыми «победами».
Бурный темп полового созревания опережает у мальчиков темп развития тонких коммуникативных качеств, включая способность к сопереживанию. Кроме того, сказывается влияние традиционного стереотипа маскулинности, согласно которому мужчина подходит к женщине с «позиции силы». Подросток этой силы в себе не ощущает, попытки симулировать ее только увеличивают его затруднения. Жажда любви часто сочетается со страхом «потерять себя», «подчиниться». Девочки, которым «сила» не предписана, свободны от этой заботы, зато вынуждены скрывать свои увлечения, оберегая девичье достоинство и репутацию. Разрешение этих противоречий во многом зависит от того, как складываются взаимоотношения юношей и девушек в более широком кругу.
По мере взросления у мальчиков закономерно усиливается интерес к эротике. Доля московских подростков, сказавших, что им нравится смотреть эротические сцены на телевидении, повышается от 7‑го до 11‑го класса с 31,5 до 50,1 % у мальчиков и с 3,7 до 19,2 % у девочек. А доля тех, кто сказал, что такие сцены им не нравятся, уменьшается у мальчиков с 17,4 до 5,1 %, а у девочек с 42,9 до 12,6 %. В целом по выборке, 41,4 % мальчиков и 11,4 % девочек признали, что им «нравится видеть обнаженные тела». Специально выбирают передачи с большим количеством эротики 11,7 % мальчиков и 2,6 % девочек (Проблемы толерантности…, 2003. С. 273).
На самом деле интерес подростков к эротическим вещам, вероятно, еще выше. Так было, есть и будет всегда. Если официальные СМИ не будут давать пищу эротическому воображению подростков, они без труда найдут ее в другом месте.
В полном соответствии с предсказаниями эволюционной психологии и нормами мужской культуры мальчики проявляют свои сексуальные интересы значительно откровеннее и грубее, чем девочки. Некоторым девочками это не нравится, но для многих это увлекательная игра.
Это хорошо видно в ответах подростков школьников на американском интернет‑сайте http://www.misterpoll. com/ results. 37158338

Мальчики смотрят девочкам под юбки

Мальчики:
Как часто ты смотришь девочке под юбку, находясь сзади нее на лестнице?Всегда, когда это удается – 75%
Иногда ‑12%
Никогда – 5%
Редко – 5%
1 221 ответов

Мальчики: Как часто ты смотришь девочке под юбку, если она сидит с расставленными ногами?
Всегда, когда это удается, – 81%
Часто ‑10%
Редко – 3%
Никогда – 3%
1 213 ответов

Девочки: Как часто, по‑твоему, мальчики смотрят тебе под юбку, когда ты идешь по лестнице?
Все время – 72%
Часто ‑15%
Никогда – 6%
Редко – 7%
797 ответов

Девочки: Что ты чувствуешь, когда мальчики смотрят тебе под юбку?
Я люблю это! Это позволяет мне чувствовать себя сексуальной! – 61%
Мне нравится внимание – 11%
Я не возражаю – 10%
Чувствую себя немного неуютно – 8%
Чувствую себя очень неуютно – 4%
Я ненавижу это! – 4%
776 ответов

Разнообразные сексуально‑эротические игры, в том числе с элементами насилия, были широко распространены и в советской школе.

Сексуально‑эротические игры советских детей 1970‑1990‑х годов (Борисов, 2002)

Элементарные «генитально‑ознакомительные практики» достаточно широко распространены уже у дошкольников и младших школьников. Их инициаторами, как правило, бывают мальчики. Чаще всего это происходит в спальнях или туалетах. Многие девочки охотно соглашаются, но возможно и принуждение.

«После школы Андрей, Дима, Лена и я пошли к Димке в гости. Сначала все хохотали, обзывались. Потом Андрей повалил Елену на кровать, лег на нее и начал ощупывать ее руками. Ленка громко визжала. Димка стоял около меня, краснея. По дороге домой Ленка мне рассказывала то, что я видела своими глазами, пытаясь разжечь во мне зависть. А я проклинала Димку, который не осмелился то же самое сделать со мной».
«В дошкольном возрасте с мальчишками мы часто играли в догонялки, придумывая разные правила. Одно из них: мальчишки – «разбойники», девчонки – «принцессы». "Разбойники" ловят «принцесс», завязывают руки веревкой сзади, а потом каждый «разбойник» пытает выбранную «принцессу», чтобы она сказала ему, где лежат драгоценности. «Пытки» представляли собой поцелуи, объятия и чаще всего щупанье груди. Во время этой игры я испытывала двоякие чувства. С одной стороны, было приятно, если меня выбирал тот мальчик, которому я нравлюсь и который мне нравится; но было противно, если это кто‑то другой и по тебе лазают грязными руками».
Иногда в ролевых играх имитируют коитус. Чаще его инициируют мальчики, но порой это делают и старшие девочки.
«Я и моя подружка, обеим по 10 лет, «заставляли» ее младшего брата (ему около 4 лет) ложиться на нас по очереди и тыкать свою письку нам в низ живота. Идея была не моя, но казалось интересно».
У подростков такие игры становятся более разнообразными и откровенно эротическими. Советские школьники часто играли в фанты: проигравший должен был кого‑то поцеловать или признаться в чем‑то интимном. Более продвинутой, особенно у старших подростков, была игра «в бутылочку» на раздевание. Общим правилом детских учреждений было подсматривание мальчиков за девочками, и обратно. В детском саду это чаще всего происходило в туалете, а в школе – на уроках физкультуры.
«В школьные годы у нас сильно было распространено подглядывание. Это происходило в спортивных раздевалках, когда все переодевались на урок физкультуры. Обычно мальчики подглядывали за девочками, те в ответ очень сильно визжали, а потом подсматривали за ними.
Подглядывание проходило по очереди: посмотрел сам – дай посмотреть и другому.
На уроках физкультуры мы наблюдали за мальчиками, как они прыгают через «козла». У кого были облегающие спортивные трико, то присматривались, не выделяется ли что‑либо. Парни чувствовали себя неловко.
В то время, когда девочки спускались или поднимались по лестнице, мальчики стояли на нижнем пролете и просто выворачивали головы, чтобы заглянуть под юбки.
Любимая мальчишеская игра – задирание девочкам юбок. Мальчики подбегали, неожиданно задирали юбку и говорили: "Московский зонтик!", "Магазин открылся!" или "С праздником!" Сами девочки чаще всего считали это знаком внимания и формой ухаживания. В ответ на это девочки, в свою очередь, пытались сдернуть с мальчиков брюки или трико.
В средних и старших классах часто практиковалось групповое «зажимание» и «тисканье» девочек, объектами которого чаще всего становились полные, раньше вступившие в половое созревание девочки и те, кому это доставляло удовольствие.
Хотя при самом процессе тисканья они и выражают свой протест, но после всего происшедшего девчонки собирались, хихикали, бурно обсуждали, кто и что ощупал, у кого что задели и как…
Некоторые девчонки гордились этим, им нравилось, что парни так обращают на них внимание».
Другие девочки этого не хотят, воспринимают такое поведение как оскорбительное и насильственное.
«Зимой мы ходили кататься вечером к Дворцу культуры на горку. Моя дорога шла через лес. Задержавшись как‑то один раз, я попала "в пробку" (так называлось у нас скопище парней, которые подкарауливали девчонок и щупали, тискали их). На меня навалилось человек 10–12. За 1–2 минуты я почувствовала чужие ищущие и шарящие по моему телу руки. Они проникали даже под одежду, во все "тайные места". Мне было и стыдно, и обидно, и неприятно. Я отбивалась, как могла… Когда пришла домой, у меня стучала в голове мысль: "Ну, всё, теперь я щупаная". Я сразу же залезла в ванну смывать с себя эти назойливые руки, как будто грязь. Мне было нехорошо, текли слезы. Я была потрясена. Мне было 12 лет. Мне казалось, что и мама, и отец видят на мне эти руки, которые обшарили все мое тело. До сих пор помню это, как будто это было только вчера» (Цит. по: Борисов, 2002).

Первая и самая массовая форма сексуального удовлетворения в подростковом и раннем юношеском возрасте – мастурбация.Многие мальчики начинают мастурбировать задолго до наступления пубертата.

«Началось все, еще когда мне было четыре‑пять лет. Можете не верить, – хотя думаю, для многих это покажется вполне естественным, – именно тогда я научился мастурбировать. Правда, я не знал ни этого слова, ни слов «онанировать» или «дрочить». Для себя я называл это «трясучка». Когда я забирался под одеяло, у меня неизбежно вставал мой членик, и я не мог заснуть, не потерев его изрядно ладонью через ткань трусиков, либо приспустив их, или вообще сняв. Дома это замечал мой папа и, заходя в мою комнату, вынимал мои руки из‑под одеяла и складывал их поверх него. Мне это никак не давало уснуть, и, когда он выходил, руки оказывались на прежнем месте».

Между двенадцатью и пятнадцатью годами мастурбация становится массовой, достигая «пика» в пятнадцать‑шестнадцать лет, когда ею занимаются 80–90 % мальчиков. Подростковая мастурбация служит средством разрядки сексуального напряжения и стимулируется психическими факторами: примером сверстников, желанием проверить свою потенцию, получить удовольствие и т. д. Мастурбация часто сопровождается яркими эротическими образами и фантазиями, в которых подросток может выбирать любых партнеров и ситуации.

За все удовольствия нужно платить. В данном случае плата – мастурбационная тревожность и порождаемые ею страхи.
Как всякий нерепродуктивный секс, мастурбация осуждается религиозным сознанием. В требниках XIV–XVI вв. часто повторяются вопросы: «Если в свою руку блудил или в чужую?» «Или ручной блуд сотворил?» «Или сам своею рукою блудил?» «Или свой проход рукою щупал, или у парубков?» «Или ниц лежа, а мысля блуд?» «Или колотил удом своим до истечения?» «Или уд свой сдвигал рукою на блуд?»
Осуждению мастурбации способствует и распространенное мнение, что «настоящий мужчина» не нуждается в самоудовлетворении, онанист – «слабак», не способный завоевать женщину. Кроме того, мастурбацию нередко сближали с гомосексуальностью, подчеркивая, что они одинаково бесплодны и связаны с влечением к смерти. Во многих языках самоубийство и мастурбация описываются одним и тем же эвфемизмом – «наложить на себя руки».
Особенно много таких страхов существовало в XVIII–XIX вв. Мучительная рефлексия по этому поводу представлена в дневниках и автобиографиях многих великих людей XVIII–XIX вв.
В конце XX в. мастурбационные страхи ослабели, подростковую мастурбацию стали считать нормальной и безвредной. При опросе 15‑18‑летних французов наличие мастурбационного опыт признали 93 % мальчиков и 45 % девочек, причем у двух третей мальчиков первая мастурбация предшествует первому поцелую и является первым явным знаком пробуждения сексуальности. Вместе с мастурбационными страхами ослабло и связанное с ними чувство вины. Во французском национальном опросе 1992 г. четыре пятых 18‑19‑летних юношей сказали, что никогда не испытывают по поводу онанизма чувства вины, видя в нем нормальный способ сексуального удовлетворения. Среди опрошенных в 1996 г. немецких студентов 77 %мужчин и 86 % женщин считали мастурбацию не заменой чего‑то недостающего, а самостоятельной формой сексуального удовлетворения.
Тем не менее, для многих подростков мастурбация остается проблемой. Американские сексологи в течение двух лет четырежды обследовали 99 мальчиков (средний возраст в начале исследования 13,2 лет). Через несколько лет, когда испытуемые достигли возраста 21,5 год, 59 из них опросили вторично, чтобы проверить, насколько подростковые самоописания совпадают с ретроспективным самоотчетом молодых взрослых. Вопросы касались мастурбации, ночных поллюций, полового акта, вандализма, краж, пьянства, конфликтов с полицией, употребления марихуаны и курения. Молодых людей спрашивали, был ли у них такой опыт, и если да, то в каком возрасте это произошло впервые. По большинству показателей разница оказалась статистически незначимой: молодые люди рассказывали о своем проблемном поведении более или менее то же самое, что и подростки. В некоторых поступках (пьянство) подростки признавались даже чаще, чем взрослые. Единственное исключение – мастурбация. В ретроспективном самоотчете почти 70 % опрошенных признались, что начали мастурбировать до 16 лет, а когда их спрашивали раньше, в этом призналась только одна треть мальчиков (Halpernetal., 2000). Даже в самой доверительной ситуации мальчики стесняются признаться в «дурной привычке» и способны сделать это, лишь став взрослыми.

В России, где сексуальное образование отсутствует, мастурбационная тревожность сильнее. Хотя известный советский педагог П. П. Блонский уже в 1930‑х годах доказывал безвредность подростковой мастурбации, официальная педагогика этого не признавала. В ироническом романе Игоря Яркевича «Как я занимался онанизмом» классный руководитель дает мальчику на один день «почитать научно‑популярную книжку о половом воспитании в старших классах средней школы с грифом „Совершенно секретно“, где было сказано, что онанизм – это не то чтобы плохо, но и не то чтобы хорошо, а заниматься им не надо».
Подростки и верили, и не верили этому. Мастурбация занимала видное место в советском школьном фольклоре, включая литературные пародии. Однако юмор скорее ослабляет, чем отменяет мастурбационные страхи. Пытаясь бороться с «дурной привычкой», подросток, как миллионы людей до него, терпит поражение. Это вызывает у него сомнение в ценности собственной личности и особенно своих волевых качеств, снижает самоуважение и побуждает воспринимать трудности и неудачи в учебе и общении как неизбежные следствия своего «порока».

В начале 1970‑х годов в лагере для старшеклассников под Ленинградом я разговорился с рослым, красивым, развитым десятиклассником. В его ответах о будущем сквозила какая‑то обреченность, грустная неуверенность в себе, контрастировавшая с общим обликом парня. Я спросил его: «У тебя есть какие‑то личные проблемы? Может быть, я могу тебе помочь?» – «Нет, мне никто не поможет, к тому же это не по вашей специальности» (ребята знали, что я социолог, о моих сексологических занятиях им никто не говорил). Что ж, насильно в душу не полезешь. Но поговорить о себе парню хотелось. В следующий раз он упомянул, что у него ухудшается память, а когда дошел до признания, что «теряет много белка», все стало ясно. После того как мы выяснили главный вопрос, я спросил: «А в чем проявляется ухудшение памяти?» Оказалось, что в 9‑м классе у него возникли трудности с математикой. «Ну, дорогой, – сказал я тогда, – дело твое совсем хана. Если, дойдя до 10‑го класса, ты не понимаешь, что математика не тот предмет, который берут памятью, налицо общая деградация умственных способностей, о чем и говорится в тех глупых брошюрах, которых ты начитался!» Он засмеялся и убежал играть в баскетбол, а я написал для «Советской педагогики» статью о подростковой сексуальности, которую редакция не печатала полтора года, опасаясь, что «нормализация» подростковой мастурбации может вредно повлиять на подростков. Как будто они читают педагогические журналы!..

Эта тема не потеряла значения и сегодня. Среди вопросов, которые задают мальчики‑подростки во всем мире, на первом месте стоят вопросы типа: «Правильно ли я мастурбирую?» «Не слишком ли часто?» «Не повредит ли это моему здоровью?» При опросе 1 343 студентов Северного государственного медицинского университета (г. Архангельск) наличие мастурбационного опыта признали 82,5 % мужчин и 62,3 % женщин. В среднем эти юноши начали мастурбировать в 13,7 лет, причем свыше 30 % из них после этого мастурбировали ежедневно. Тем не менее, 26 % 17‑18‑летних юношей и 14,3 % девушек сказали, что относятся к мастурбации отрицательно, и только 3,7 % юношей и 17,8 % девушек – положительно.
В подростковой сексуальности отчетливо представлены общие противоречия маскулинности. Для мальчика‑подростка «секс» не только удовольствие, порой запретное и стыдное (например, при мастурбации), но и работа, которая обязательно требует успеха, завершения, достижения чего‑то. Собственное тело для него – своего рода «сексуальная машина», которая оценивается по ее работоспособности и эффективности. Вследствие инструментальности и соревновательности их стиля жизни многие юноши не доверяют собственным переживаниям, им нужны объективные подтверждения своей сексуальной «эффективности». Самое весомое подтверждение своей маскулинности мальчик получает от женщины, именно поэтому для него так важен первый сексуальный опыт. Но мальчик, стремящийся прежде всего доказать свою силу, невольно превращает интимную близость в экзамен, на котором он часто проваливается именно потому, что не чувствует себя достаточно свободно и раскованно. Одно из самых распространенных мужских сексуальных расстройств – так называемая исполнительская тревожность, сомнение в своем «мастерстве». В последние десятилетия этот синдром, похожий на те трудности, которые порой испытывают актеры, встречается значительно чаще.
Традиционная модель сексуального поведения склонна приписывать всю активность в этом деле, начиная с ухаживания и кончая техникой полового акта, мужчине, оставляя женщине пассивную роль объекта. Строго говоря, эта модель никогда не соответствовала действительности – отношения полов в постели всегда были скорее партнерскими, хотя часто неравноправными. Но в обществах, где безраздельно господствовал двойной стандарт и женская невинность до брака тщательно оберегалась, в этой модели все‑таки был некоторый смысл. Свой первый сексуальный опыт юноши обычно приобретали с проститутками или женщинами значительно старше себя; положение «ученика» в подобных ситуациях не роняло их мужского достоинства. В современном мире положение изменилось, это сталкивает мальчиков с новыми проблемами.

Сексуальный дебют: куда они торопятся?

Говорят, что в первый раз секс разочаровывает. Это безусловное вранье. В первый раз секс, без сомнения, роскошен изумителен невероятен ошеломителен идеален ослепителен лучше всего на свете.
Уильям Сатклифф

Сегодня первый сексуальный опыт подавляющее большинство юношей приобретают со сверстницами (доля проституток в нем составляет в США и в Западной Европе менее 3 %).
Несмотря на женскую сексуальную революцию, в большинстве стран, включая Россию, сексуально искушенных мальчиков во всех возрастах больше, чем девочек. По данным международного опроса студентов (2003 г.), к 15 годам опыт полового акта имели 17,5 % юношей и только 6,4 % девушек. К 17 годам гендерная разница увеличивается, но затем начинает сокращаться. Средний возраст сексуального дебюта студентов в России 17,0 лет у юношей и 18,3 у девушек. Опережают их только французы и болгары.
Однако гендерная разница в возрасте сексуального дебюта и предшествующих им форм сексуальной активности неуклонно уменьшается. Систематический анализ 35 важнейших американских лонгитюдов последних лет (Zimmer‑Gembeck, Helfand, 2008) показывает, что сексуальное поведение мальчиков и девочек становится все более похожим, а сохраняющиеся различия связаны не столько с полом, сколько с социально‑экономическими, этническими и культурно‑религиозными факторами. В некоторых странах девочки уже систематически опережают мальчиков. Например, среди 14‑17‑летних немцев в 2005 г. половой акт пережили 39 % девочек и только 34 % мальчиков, причем девочки опережают во всех возрастах. Процентное соотношение сексуально искушенных девочек и мальчиков составляет в 14 лет – 12:10, в 15 лет – 23:20, в 16 лет – 47:35 и в 17 лет – 73:66. По разным формам петтинга девочки тоже опережают мальчиков (Youth Sexuality, 2006). Тем не менее, многие поведенческие и мотивационные различия сохраняются.
Как и другие сферы жизни, мужская сексуальность характеризуется крайностями. Мужчин, начинающих сексуальную жизнь очень рано (в 15 лет и моложе), значительно больше, чем женщин. В Дании, Исландии, Англии, Греции и Португалии таких мужчин около 25 %. Но доля «ретардантов», вступающих в сексуальные отношения сравнительно поздно (старше 19 лет), среди мужчин также больше, чем среди женщин. В Бельгии, Германии, Нидерландах, Норвегии и Швейцарии такие мужчины составляют 25 %. Это говорит о большем разнообразии мужских сексуальных сценариев.
Существенные различия мужской и женской мотивации показывает опрос молодежи Левада‑Центром (2006 г. 1 775 респондентов от 16 до 29 лет). На вопрос: «В связи с чем вы прежде всего пошли на ваш первый сексуальный контакт?» – «сексуальное влечение» назвали 44 % мужчин и 16 % женщин, «любопытство» – 29 и 14 %, желание «быть как все» – 16 и 5 %, самоутверждение – 10 и 1 %, потребность повышения самооценки – 10 и 2 %. Мужская мотивация выглядит более эгоцентрической и инструментальной, чем женская, стереотипно объясняющая все «любовью».
Половому акту, естественно, предшествуют другие формы сексуальных контактов (поцелуи, ласки и т. д.) – Среди опрошенных в 2003 г. российских студентов подобным опытом обладали более 89 % юношей и 87 % девушек. По сравнению со студентами других стран, российские юноши начинали свои сексуальные контакты позже других, за исключением американцев, поляков и японцев. Зато время перехода от первого поцелуя к первой половой близости у российских юношей оказалось самым коротким во всей интернациональной выборке – только один год.
Первый сексуальный опыт большей частью не означает ни страстной любви, ни начала регулярной половой жизни.
Среди опрошенных в 1995 г. 16‑19‑летних россиян 35 % девушек и 15 % юношей сказали, что были влюблены в своего первого сексуального партнера. Остальные довольствовались симпатией или вообще ничего романтического не чувствовали (так ответил почти каждый четвертый юноша). 21 % юношей и 11 % девушек начали свою сексуальную жизнь с человеком, которого до этого вовсе не знали, 19 % юношей и 9 % девушек были знакомы около недели. Только 22 % юношей и 34 % девушек были знакомы со своим избранником год или больше, у многих первая связь сразу же прервалась. Это подтверждает и международное обследование студентов: почти у каждого третьего юноши и каждой десятой девушки первый сексуальный партнер был малознакомым человеком. Почти 15 % российских юношей указали, что пользовались услугами проституток (в Европе эти цифры значительно ниже).
Независимо от мотивации, бытовых условий (главная трудность для подростков – где найти уединенное место) и нравственной оценки, первая сексуальная близость нередко напоминает экзамен. Хотя это событие многократно предвосхищается и проигрывается в мечтах и ему, как правило, предшествует подготовка (ухаживание, ласки и т. п.), оно сопряжено с психологическими трудностями. Опыт мастурбации и даже краткосрочный сексуальный контакт еще не делают мальчика мужчиной. Юноша боится отсутствия эрекции или преждевременной эякуляции, ему стыдно признаться в своей неискушенности. Обилие незнакомых ощущений и сама ситуация «проверки», «испытания» заставляют молодых людей больше прислушиваться к своим собственным переживаниям, чем к чувствам партнерши. Если партнеры одинаково неопытны, у них нередко возникают трудности, причем далеко не все молодые люди догадываются обратиться за помощью к специалисту.
Юноши нередко чувствуют себя более неуверенными, чем девушки, отсутствие четких правил ставит их в трудное положение. У них больше страхов сделать что‑то неправильно, и они больше заботятся о том, что думают девочки. Либерализация половой морали облегчает положение мальчиков в том смысле, что им легче добиться сексуальной близости. Но партнерские отношения психологически намного сложнее субъектно‑объектных. Между тем примитивная модель «настоящего мужчины» молчаливо предполагает последовательный ряд упрощений и вульгаризации: маскулинность сводится к сексуальности, сексуальность – к половому акту, а половой акт – к семяизвержению.
Несмотря на то, что сексуальность свободно обсуждается в подростковой среде, и даже при наличии (к России это не относится!!!) школьного сексуального просвещения, первый половой акт часто бывает спонтанным и неожиданным. По данным немецкого национального опроса 14‑17‑летних школьников, «полной неожиданностью» он оказался для 24 % девочек и 37 % мальчиков. Чем младше мальчик, тем неожиданнее для него это событие (так ответили 36 % 15‑летних и 54 % 14‑летних мальчиков (Youth Sexuality, 2006).
Это сказывается и на ретроспективной оценке сексуального дебюта. 73 % юных немцев сочли свой первый раз приятным, 13 % сказали, что «ничего особенного», 13 % испытали угрызения совести, а 7 % этот опыт показался неприятным.
Четыре пятых опрошенных в 1995 г. российских юношей и больше половины девушек оценили его положительно. Однако 13 % юношей и 24 % девушек затруднились оценить его, а у 6 % юношей и 24 % девушек он оставил в целом неприятные воспоминания. Объясняя свою неудовлетворенность, юноши чаще называют неблагоприятные внешние условия, то, что им не понравился половой акт или что они сами действовали неправильно. У девушек главная причина разочарования – отсутствие удовольствия от акта, чувство, что сближение произошло слишком рано или что это был «не тот» партнер (юноши называют последний мотив в три с половиной раза реже). Оценка сильно зависит от чувств, испытываемых к партнеру до сближения.
Кроме того, мальчикам труднее найти интимных друзей, которым можно рассказать все как есть, ничего не приукрашивая.

«Как ты лишился девственности? Расскажи об этом в трех предложениях»

Было раннее утро. Мы пришли с дискотеки. Обоим очень хотелось.
Выпил. Заснул. Проснулся мужчиной.
Вечер. Мама за стенкой. Приятно!
Врал. Кряхтел. Уснул.
Все произошло у нее на квартире. Мы лежали на ковре, я был сверху. После акта долго смеялся.
Глупо. Даже и не понял, что совершил. Так, поставил галочку в «списке жизни» – сделал.
В гостинице «Домбай». Ей 15, мне 16. Было так себе.
Быстро, приятно, энергично.
Пришел. Увидел. Лишился.
Потрогал. Потрогала. Тепло» (Men's Health. Август 2005. С. 18).

Хотя в целом мальчики довольны своей сексуальной инициацией, «первый раз» нередко сопряжен с трудностями.

О первом разе от первого лица:

«Когда я в первый раз оказался с девушкой в постели, возникли следующие проблемы: 1. У меня была плохая эрекция; 2. После введения члена я практически сразу же кончил (в презерватив). Нормально ли это для первого раза, и что вы можете посоветовать на будущее?»
«С эрекцией все в порядке, когда я знаю, что секса не будет, но когда я знаю, что у меня будет секс, то что‑то происходит в моем мозгу, и нет эрекции»
«Все началось с первого раза. Долго мы с подругой шли к этому, и когда она мне дала понять, что вот сейчас все и произойдет, в моей голове промелькнула вдруг шальная мысль, а вдруг не встанет? И не встал, несмотря на все ее старания. Со второй попытки кое‑как все‑таки получилось. Дальше – лучше, в конце концов, когда я переставал об этом думать, все шло замечательно. Если задумывался опять – проблема возвращалась. Получалось, что если секс происходил спонтанно, буквально сбросив одежды, придя с улицы, то все получалось, а если же это ожидалось, к этому надо было подготовиться, то я терпел фиаско. Поцелуи, прелюдия – стоит, вылез из штанов – опал».
«Я, как и любой нормальный человек, обожаю секс, но у меня одна проблема, в детстве я мастурбировал (с 14 лет до 17). Сейчас с мастурбацией баста, но с девушкой я быстро кончаю и медленно возбуждаюсь. Что со мной происходит? Это может быть из‑за моей мастурбации? Мне 18, Андрей».
«Ну, было мне, короче, 16 лет, а парни, короче, знали, что я еще не пробовал, ну и затащили меня к одной: ну, она старше меня была… Я в ванную зашел, и она такая заходит, говорит: "Ты грудь когда‑нибудь трогал?" Я ей: «Нет». Она мне: "А хочешь потрогать?" Я ей: "Нет, не хочу". Мне стыдно стало офигеть как! Ну, это все быстро произошло, она сама все сделала…Ну, потом стыдно было офигенно, неудобно перед парнями, даже не то что неудобно, а злость была какая‑то. И в то же время думал типа: "Классно, что вот – это произошло!"»

Поделиться опытом мальчику зачастую не с кем. Среди 14‑17‑летних немцев маме рассказали о первом разе 64 % девочек и только 34 % мальчиков. Главный сексуальный кон‑фидант мальчика – лучший друг (54 %); другим мальчикам рассказали 24 %, никому – 19 %.
Поскольку секс для подростка – нечто запретное и рискованное, раньше других вовлекаются в него любители острых ощущений и те, кто нуждается в самоутверждении.

Первое в мире популяционное исследование первого раза (Santtila et al., 2009) подтвердило, что молодые мужчины часто испытывают при этом трудности психофизиологического и эмоционального порядка. 3 186 молодых финских мужчин‑близнецов и их братьев (средний возраст 26,17 лет) опрашивали об эректильной дисфункции, преждевременной эякуляции, контексте и эмоциональных реакциях во время первого сношения, а также об отношении их родителей к наготе и сексуальности. Выяснилось, что преждевременная эякуляция (но не эректильная дисфункция) значимо зависит от генетических факторов. Более положительные родительские установки связаны с меньшими дисфункциями и более положительными чувствами при первом сношении. Первое сношение с незнакомым партнером и в состоянии сильного опьянения, а также при наличии группового давления и нежелании вступать в сношение усиливает отрицательные чувства и ослабляет положительные. Эректильные дисфункции при первом половом акте теснее связаны с отрицательными, чем с положительными эмоциями. Короче говоря, популяционные исследования указывают в том же направлении, что и клинические.

Это подтвердило проведенное в 1993 г. (Червяков, Кон, Шапиро) сравнение сексуально искушенных и девственных 16‑летних российских школьников. С утверждением «Я получаю настоящее удовольствие, совершая довольно‑таки рискованные поступки», согласились 58 % сексуально активных подростков и только 43 % девственников. Суждение «Мне нравится постоянно испытывать себя, делая что‑нибудь немного рискованное», отнесли к себе 65 % первой и 44 % второй группы. Больше половины сексуально активных и менее трети неопытных подростков сказали: «Я часто стараюсь проверить, насколько далеко я могу зайти». 43 % сексуально искушенных подростков сказали, что они «иногда делают что‑то специально, чтобы шокировать родителей или других взрослых, просто для смеха». У девственников таких ответов на 12 % меньше. Однако «независимость» от старших часто оборачивается рабской зависимостью от сверстников. Среди сексуально активных чаще встречаются юноши и девушки, податливые на уговоры и заразительные примеры. 52 % из них сказали: «Иногда я позволяю другим уговорить себя сделать то, чего, как я знаю, делать не следует». Девственников с такой самохарактеристикой на 10 % меньше.
Хотя сама по себе сексуальная активность не приносит мальчику вреда, раннее вовлечение в нее часто коррелирует с ухудшением успеваемости, конфликтами с учителями и родителями и разными формами социально неодобряемого поведения. Девять из десяти сексуально активных 16‑летних отведали вкус сигарет, трое из четырех курят (среди девственников соответствующие показатели – 62 и 36 %). Девять из десяти сексуально активных уже бывали пьяными (среди сексуально неискушенных – каждый второй). Почти треть сексуально искушенных подростков успели «словить кайф» от наркотиков (среди остальных таковых в пять раз меньше). Также ведут себя, по их мнению, и их друзья.

Самое методологически совершенное лонгитюдное исследование социальных и психологических факторов, от которых зависит возраст сексуального дебюта, выполнено в Норвегии (Pedersen, Samuelsen, Wichtstroem, 2003). Репрезентативную национальную выборку из 1 399 подростков опрашивали в 1992, 1994 и 1999 гг., средний возраст респондентов в начале исследования был 13,4, а в конце – 20,6 лет. Исследование подтвердило выводы прежних работ, а именно что раннее начало сексуальной жизни во многом обусловлено неблагоприятными социально‑экономическими условиями (бедность, плохая успеваемость, вовлеченность в девиантное поведение, алкоголизм). Однако мальчики, раньше других начинающие сексуальную жизнь, наряду с проблемным поведением отличаются более положительным образом «Я», уверенностью в своей физической привлекательности и популярности у девочек. Подростковую сексуальную активность нельзя рассматривать как нечто компенсаторное.
Традиционный охранительный взгляд, особенно характерный для российской науки, видит в подростковой сексуальности рискованную девиацию, отклонение от нормы, акцентируя связанные с нею риски и трудности. Эти издержки вполне реальны. В пяти из шести американских лонгитюдов, сравнивавших возраст сексуального дебюта школьника и его школьные достижения (общее число испытуемых 4 289 чел.), ранний сексуальный опыт коррелирует с пониженными учебными притязаниями и образовательными планами (Zimmer‑Gembeck, Helfand, 2008).
По данным Add Health, интеллектуально более развитые (с высоким IQ) подростки чаще других склонны отложить начало сексуальной жизни (Halpern et al., 2000); у них больше других интересов и долгосрочных планов и сильнее развито чувство ответственности.
Относительно раннее вовлечение мальчика в сексуальность не имеет однозначного объяснения. Оно может быть ускорено: а) определенными диспозиционными чертами, проявляющимися в нестандартном поведении, б) отсутствием значимых социальных связей с семьей, школой и другими социальными институтами, в) биологическими особенностями (раннее половое созревание, специфический уровень или конфигурация гормонов), г) проблемным поведением (типа экспериментирования с алкоголем и другими ненормативными действиями), д) успехом в своей социально‑возрастной группе (поскольку ранние свидания ассоциируются с популярностью у сверстников). Это совершенно разные факторы.
Судя по данным американских лонгитюдов, семейная социализация, включая родительской контроль, слабо влияет на возраст сексуального дебюта, слишком жесткий родительский контроль порой даже ускоряет сексуальную инициацию мальчиков.
Решающую роль в формировании нормативных установок и сексуальных ценностей подростков играют не родители, а общество сверстников, причем мальчики склонны преувеличивать сексуальную «продвинутость» своих друзей и однокашников.
Хотя только 36 % опрошенных в 1993 г. (Червяков, Кон, Шапиро) 16‑17‑летних российских школьников сами имели сексуальный опыт, на вопрос: «Сколько примерно твоих друзей уже имели половые сношения?» – 15 % этой группы ответили «примерно половина», 16 % – «больше половины» и еще столько же – «практически все». У сексуально искушенных аберрация еще больше: «никто» – меньше одного процента, «меньше половины» – 21 %, «примерно половина» – 18 %, «больше половины» – 26 %, «практически все» – 33 %. Завышенная оценка возрастной «нормы» толкает подростка к рискованным сексуальным и прочим экспериментам. Сходную тенденцию обнаружили у 14‑15‑летних немецких подростков.
Чтобы уменьшить риски раннего вовлечения подростков в сексуальную жизнь, все цивилизованные страны занимаются сексуальным образованием молодежи. В России этого не делают, поэтому наши показатели по нежелательным беременностям, абортам и заболеваниям, передающимся половым путем (ЗППП), одни из худших в мире.
Российским подросткам вообще не с кем откровенно поговорить о своих сексуальных проблемах. Коммуникация с родителями по этим вопросам практически отсутствует. Сложно обстоит дело и с друзьями. По данным Международного студенческого опроса 2003 г., доля российских мальчиков, которые часто и откровенно говорили на эти темы с друзьями, составила: в 11–13 лет – 10,4 %, в 14–15 лет – 21,3 %, в 16–18 лет – 36,4 %. Наши юноши – самые сексуально некоммуникабельные мальчики во всех девяти странах, где проводился опрос. Причем разница со сверстниками по этому показателю у них очень велика. У 16‑18‑летних отставание от зарубежных ровесников составляет от 9 до 30 и даже 36 % (Денисенко, 2006).

Гомоэротизм и гомофобия

Я предпочел бы быть черным, нежели геем, потому что черный мальчик не должен рассказывать об этом своей маме.
Чарльз Пирс

Самый драматический аспект мальчишеской сексуальности – переживания, связанные с определением своей сексуальной ориентации, гомоэротизм (сексуальное влечение к лицам собственного пола) и гомофобия (иррациональный страх перед гомосексуальностью и ненависть к ее носителям) (см. Кон, 2003а, 2007). В отличие от недавнего советского прошлого, когда об однополой любви дети могли ничего не знать, сегодняшний мальчик приобщается к этой тайне довольно рано, независимо от того, касается она его лично или нет. Впрочем, в той или иной степени она касается каждого.
Важнейшая задача мальчика на всех стадиях его развития – сформировать собственную маскулинность. А одна из стержневых осей маскулинной идеологии, как мы видели, – быть сильным и властным. Игровая гендерная сегрегация способствует выработке у мальчиков повышенной гомосоциальности и исключения всего того, что может ей противоречить. Благодаря этому эмоциональные привязанности мальчиков очень долго ориентированы на других мальчиков, с которыми они ощущают социальную общность и внутреннее сходство. В процессе полового созревания эти привязанности могут эротизироваться, и это вызывает у подростков страх.
Будучи имманентным свойством маскулинности, гомосоциальность порождает одновременно гомоэротизм и гомофобию. Гомофобия – страх не столько перед гомосексуалами, сколько перед другими мужчинами вообще. Это «страх, что другие мужчины могут разоблачить нас, лишить мужского достоинства, показать нам самим и всему миру, что мы не тянем, что мы не настоящие мужчины» (Kimmel, 1996. Р. 8).
Уже в играх и языке маленьких мальчиков иерархические отношения нередко облекаются в гомофобную форму, причем оскорбительное слово «пидор» может подразумевать не столько сексуальную, сколько характерологическую черту: «слабак», «трус», «девчонка». Если мальчика так часто называют или дразнят, это порождает у него сомнения в своей гендерной и сексуальной идентичности, которые он подавляет и опровергает, в том числе путем внешней и внутренней агрессии.
Майкл Киммел заключил пожизненное пари со своим другом, что может прийти на любую спортивную площадку в Америке, где беззаботно играют шестилетние мальчики, и вызвать драку, задав один‑единственный вопрос: «Кто тут девчонка?» «Как только вопрос поставлен, вызов брошен. Обычно происходит одно из двух. Какой‑то мальчик обвиняет другого в том, что он девчонка, на что тот ответит, что он не девчонка, а что девчонка – это как раз сам его обвинитель. Они могут вступить в драку, чтобы решить, кто лжет. Или же целая группа мальчиков окружит одного, и все закричат: "Он, он!" Этот мальчик либо расплачется и убежит домой в слезах опозоренный, либо сразу бросится на нескольких мальчишек, чтобы доказать, что он не девчонка» (Киммел, 2008. С. 46–47).
В ходе полового созревания обычный интерес мальчиков к телу своих однополых товарищей интенсифицируется и диверсифицируется. Если для «натурального» мальчика тело приятеля – объект сравнения, завистливого восхищения или потенциальная угроза, то у юного гея к этому примешивается эротическое чувство. Именно это заставляет его осознать свое отличие от других.

«Когда мне было около 14 лет, я медленно стал осознавать, что пристально разглядываю других мальчиков, особенно когда мы были голыми в бассейне или раздевалке. Мне хотелось потрогать их. Потом меня внезапно озарило, что на самом деле мне хочется их целовать и трахать. Ничего подобного к девочкам я не испытывал… Я чувствовал себя развратным дегенератом и думал, что болен… Густой запах носков, ног, трусов и пота одновременно отталкивал и возбуждал меня» (американский поэт Харольд Норе).
Первым увлечением японского писателя Юкио Мисимы был второгодник Оми. На занятиях гимнастикой мальчик не сводил глаз со своего кумира, мечтая увидеть его «здоровенную штуку», о которой в школе рассказывали легенды. Оми навсегда стал для Мисимы эталоном мужской красоты. «Даже сейчас, оглядываясь назад, я не могу обнаружить в том прекрасном образе ни единого изъяна… Из‑за Оми я бы никогда не смог полюбить человека умного и образованного. Из‑за Оми меня никогда не привлек бы юноша, носящий очки. Из‑за Оми я проникся любовью к физической силе, полнокровию, невежеству, размашистой жестикуляции, грубой речи и диковатой угрюмости, которая присуща плоти, не испорченной воздействием интеллекта».

Чем более закрыто подростковое сообщество, тем больше там гомосексуальных чувств и отношений. Среди обследованных в начале 1960‑х годов учащихся английских школ‑интернатов наличие гомосексуальных контактов признали 44 % и собственное участие в них – 28 % мальчиков, а среди учащихся обычных дневных школ соответственно 18 и 3 %. В начале 1990‑х годов обучавшиеся в закрытых школах англичане имели в 2,5 раза больше гомосексуального опыта и в 3 раза больше генитальных контактов с мужчинами, чем учащиеся смешанных школ.
Этому способствуют разные обстоятельства. Высокая концентрация мальчиков в замкнутом пространстве усиливает их сексуальные желания, которые подростки, при отсутствии других возможностей сексуальной разрядки, неизбежно обращают друг на друга. Пространственная близость и совместная деятельность порождают эмоциональные привязанности, которые при определенных условиях могут эротизироваться, превращая обычную мальчишескую дружбу в «романтическую» или «особенную» (это понятие уже в Средние века служило эвфемизмом для обозначения однополой любви). Кроме того, символическая сексуализация, как мы видели, часто оформляет и закрепляет сложившиеся в группе отношения господства и подчинения. Подобно тому, как кобель «метит» свою территорию, доминантный самец, «опуская» потенциального соперника и конкурента, тем самым утверждает свою неограниченную власть над ним, превращая его в свою сексуальную игрушку и собственность, которая может быть как индивидуальной, так и групповой (армейская дедовщина, лагерная иерархия и т. п.). Наконец, жизнь в однополом коллективе облегчает осознание и реализацию индивидуальных склонностей.

Игры, включающие показывание, обследование и ощупывание половых органов, широко распространены среди дошкольников и младших школьников. Преобладание однополых игр над разнополыми объясняется прежде всего гендерной сегрегацией, большей физической доступностью сверстников своего, нежели противоположного пола и менее строгим табуированием телесных контактов с ними. В однополых учебных заведениях, лагерях и интернатах сексуальные игры – явление массовое.
В гомоэротических играх участвуют самые обычные подростки. Но юные геи получают от таких игр гораздо больше удовольствия, чем их «натуральные» ровесники, и это побуждает их, с одной стороны, повторять этот опыт, а с другой – задумываться о своей сущности, чего гетеросексуальные подростки, для которых это «просто игра», не делают. В дальнейшем юноши выбирают сексуальные игры по собственному вкусу.
Подростковые сексуальные игры хорошо описаны в мемуарах и художественной литературе. Некоторые мальчики идут на сексуальное сближение со сверстниками легко и быстро. Известный американский киноактер Тейлор Мид рассказывал, что однажды, когда ему было 12–13 лет, в темном кинозале одноклассник молча засунул ему руку в пах. «И как только он сделал этот жест, мне все сразу же стало ясно. Мы вышли во двор, где светила луна, и я сказал: "Давай бороться, но чтобы никаких захватов выше пояса"». Робким и застенчивым приходится труднее.
Первые сексуально‑эротические контакты между мальчиками часто происходят в форме возни, когда можно сказать, что эрекция или «не то» прикосновение произошли случайно.
В романе Роберта Ферро «Семья Макса Дезира» есть такой эпизод. В отцовском столе двое подростков нашли порножурналы и стали, лежа на широком матрасе, рассматривать картинки. Неожиданно у них появилось желание побороться. «Под предлогом перевертывания страницы или перечитывания абзаца Скотт оттолкнул его. Макс ответил тем же. Им захотелось проявить свое новое чувство немедленно, сила против силы. Чтобы подчеркнуть свое превосходство, Скотт прижал Макса к земле. Макс оказался пленником. Лежа рядом с ним, Скотт обвил Макса ногами, их лица почти соприкасались. Ловким борцовским приемом Скотт высвободил одну руку. С ее помощью он расстегнул Максу ремень, спустил ему до колен штаны и стал дрочить. Макс боролся до конца. Так это произошло. Потом он почувствовал слабость и подумал: "Это ослабляет меня и усиливает его". Следующий раз борьба была короче, не потому, что Макс не сопротивлялся, а потому что исход ее был заранее известен. На сей раз Скотт тоже кончил…»
Хотя подростки весьма изобретательны, в их гомоэротических играх повторяются одни и те же компоненты. В школе, где учился Мисима, мальчики увлекались игрой, которая называлась «похабник». «Где‑нибудь на перемене, когда кругом было полно народа, надо было выследить какого‑нибудь зазевавшегося растяпу, молниеносно подскочить к нему и ухватить за определенное место. Если номер удавался, озорник отскакивал на безопасное расстояние и начинал вопить: "О‑го‑го! Ну у тебя и штуковина!"» Точно такие же игры существовали после войны в некоторых ленинградских мужских школах.

Подростковые сексуальные игры часто выглядят насильственными, но в них есть своеобразный ритуал.

«У нас был маленький ростом пацаненок, Филя, и ребята, в промежутках между разгрузкой повозок с сеном, устраивали для него на вершине сеновала то, что почему‑то называли «филедойкой», защупывая его через одежду. Щупались в том числе и интимные места, но поскольку игра (или возня) носила массовый характер, то ничего интимного в ней, собственно, не было».
В одном подростковом летнем лагере с географическим уклоном в 1970‑х годах существовала игра в «Десять городов»: несколько 12‑13‑летних мальчиков заваливали на кровать одного, расставляли ему ноги и, не раздевая, мастурбировали, пока тот не прокричит названия десяти городов с указанием численности их населения. Играли в «Десять городов» только младшие подростки и, несмотря на визг и силовые приемы, это была добровольная игра, а не насилие. Правила игры передавались от старших к младшим, а исполнителем приговора большей частью бывал один и тот же мальчик, который по окончании игры отправлялся в уборную, видимо, мастурбировать.
«Каждый вечер мы собирались в палате у мальчиков и начинали играть в так называемую «игру»… Мы ложились по двое на кровать и кайфовали. «Блаженство» заключалось в том, что половой член каждого находился между ногами соседа. Затем оба начинали егозиться, тем самым раздражая его и вызывая блаженное состояние. Затем были придуманы разные эстафеты. Мы вытащили из веника ветку. Тот человек, которому выпадет эта эстафета, должен был стать согнувшись, и мы засовывали ему ветку в задний проход… После этого конкурса мы стали разыгрывать другой. По жребию, человек, которому достанется, должен был сосать половой член соседа или любого из мальчиков… Связывали половые члены трех человек нитками в один узел и танцевали в кругу различные танцы. Это вызывало раздражение и приносило удовольствие… С Димой я три вечера подряд ложился на одну кровать, и мы с ним друг другу засовывали половой член между ног и растягивали и стягивали его… Также мы друг другу засовывали половой член в задний проход и в рот» (из письменного объяснения 14‑летнего артековца 1980‑х годов).

Влияние подобных игр на эротическое воображение подростка сугубо индивидуально. У одних детское гомосексуальное экспериментирование вытесняется из памяти позднейшими впечатлениями или вспоминается просто как забавная игра, а на более впечатлительных оно накладывает неизгладимый отпечаток.
У некоторых мальчиков гомоэротические чувства проявляются в форме страстной дружбы, сексуальной подоплеки которой подросток может долго не осознавать.
Для многих подростков открытие своей сексуальной необычности становится трагедией и вызывает панику. Мальчики пытаются подавить эти чувства. Один активизирует общение с девочками: «Я думал, что мой интерес к мальчикам пройдет, если я буду уделять больше внимания девочкам». Другой, наоборот, избегает контактов с девочками, боясь разоблачения: «Я ненавидел свидания, потому что боялся, что у меня не будет эрекции и девочки догадаются, что я голубой». Третий уклоняется от получения любой информации, которая могла бы подтвердить его опасения, не желает ничего слышать о гомосексуальности. Четвертый прячется за стеной ненависти, дистанцируясь от собственного гомоэротизма высмеиванием и травлей себе подобных. Пятый старается подавить свой гомоэротизм экстенсивными гетеросексуальными связями: «Я думал, это пройдет, если я буду встречаться и трахаться с женщинами». Шестой ускользает от мучительных моральных проблем с помощью алкоголя или наркотиков. Некоторым помогает определение неприемлемых чувств и поступков как случайных («Это случилось по пьянке, трезвым я бы этого не сделал»), временных («Это с возрастом пройдет») или периферийных («Какой же я гомик, если я сплю с женщинами?»).
Однако проблемы от этого не исчезают. Юность вообще довольно одинокий возраст, но никто не бывает так одинок, как гомосексуальные подростки. Их участь значительно хуже положения представителей любого расового, национального или культурного меньшинства. Если черный (еврейский, армянский, чеченский, русский – подставьте любое «нехорошее» в данной местности меньшинство) ребенок испытывает трудности или подвергается преследованию из‑за своего цвета кожи, акцента или национальности, он может пойти к своим, несущим ту же стигму, родителям, поговорить с ними и получить если не помощь, то хотя бы утешение. Маленький гей не может открыться родителям, которые часто так же предубеждены, как и соученики. Он чувствует себя гадким утенком, единственным на всем белом свете.

Опросив в Сан‑Франциско 53 семьи, где росли подростки‑геи, психологи выделили 106 форм поведения, оценив их как «принимающие» или «отвергающие», после чего опросили 224 молодых геев от 21 до 25 лет, с какими из этих реакций со стороны своих родителей они сталкивались. Результаты были сопоставлены с психическим благополучием респондентов – переживали ли они недавно тяжелые депрессии, были ли у них суицидные попытки, использование наркотиков и незащищенный секс. Выяснилось, что подростки, которых родители отвергали, в 8 раз чаще других пытались покончить с собой, почти в 6 раз чаще переживали тяжелую депрессию и втрое чаще принимали наркотики. Психологический эффект запрета общения с геями‑сверстниками почти такой же, как от избиения или оскорбления. Напротив, даже небольшое родительское тепло и участие существенно улучшает психическое состояние гомосексуального подростка (Ryanetal.,2009).

Страхи российских родителей по поводу якобы всеобщей «гомосексуализации» молодежной культуры сильно преувеличены. Из того, что однополая любовь стала более видимой и слышимой, не вытекает, что все подростки готовы переходить в новую веру. В Германии за последние 25 лет терпимость к гомосексуальности стала нормой, а физические однополые контакты у 14‑17‑летних девочек с 1980 г. на 5 % увеличились (с 8 до 13 %), а у мальчиков, наоборот, на 4 % снизились (с 10 до 6 %) (Youth Sexuality, 2006). Эти цифры не уникальны.
Хотя современные подростки знают об однополой любви значительно больше, чем представители старших поколений, относительная терпимость к ней не означает ни симпатии к ее адептам, ни, тем более, готовности самому экспериментировать в этом направлении. При опросе в 1995 г. 2 800 16‑19‑летних россиян с мнением, что «в наше время однополые отношения не должны осуждаться», согласились 57,7 % девушек и 43,5 % юношей (не согласились соответственно 21,2 и 32,3 %). Однако 48,8 % юношей и 21,2 % девушек сказали, что испытывают к гомосексуалам своего пола отвращение, а на вопрос: «Считаете ли вы допустимым для себя секс с человеком своего пола?» – 79,7%девушек и 88,7 % юношей ответили категорическим «нет». Социальная терпимость к Другим, симпатия к ним и готовность следовать их примеру – вещи совершенно разные.
В России гомосексуальные отношения среди молодежи распространены не меньше, чем в других странах. По данным международного обследования студентов 2003 г., какие‑то гомосексуальные контакты имели «иногда» 8,9 %, «часто и очень часто» – 5,9 % юношей (показатели девушек еще выше – 19,1 и 7,5 %). В этом отношении юные россияне «отстают» лишь от американцев. Зато уровень толерантности у нас крайне низок. С мнением, что его друзья одобрили бы сексуальные отношения с другим мужчиной, согласились лишь 2,1 % опрошенных. Это вдвое меньше, чем в Италии, в 14 раз меньше, чем во Франции, и в 28 раз меньше, чем в США (Денисенко, 2006).
При опросе в 2001 г. 1 429 московских школьников 7, 9 и 11‑хклассов 24,9 % юношей сказали, что «ненавидят людей нетрадиционной ориентации и считают, что с ними нужно бороться любыми способами» (среди девушек так ответили только 2,7 %). А 12,8 % юношей и 5,1 % девушек сказали, что эти люди их «раздражают» и «их нужно принудительно помещать в специализированные учреждения». Это вовсе не значит, что все эти мальчики готовы убивать или избивать своих товарищей, но каково все‑таки жить в таких условиях, кто должен помогать разрешению подобных конфликтов, и можно ли это сделать без объяснения природы гомосексуальности?
Особенно тяжело приходится провинциалам. При анкетировании в 1998–1999 гг. 1 330 старшеклассников Ульяновска гомосексуалы оказались самой ненавидимой группой среди юношей: 16,4 % считают, что их надо убивать, 33,3 % – изолировать, 28,2 % – принудительно лечить (девушки, как и везде, значительно терпимее). В молодежных тусовках геев ненавидят и презирают: «Сначала ты определись, какого ты пола, а потом я с тобой разговаривать буду».
«Он может и имеет право на существование, но не имеет права на общение с остальными». «Это самая настоящая зараза» (Омельченко, 2002а).
Каково мальчику слышать такие суждения, даже если о его ориентации никто не знает?

«Я хочу, чтобы у меня была красивая, здоровая, умная жена, обязательно дети и долгая счастливая жизнь, а не беспорядочные гомосексуальные связи, редкие сожители и полное отсутствие перспектив…
Я хочу избавиться от возбуждения, которое во мне вызывают лица мужского пола, и добиться стабильной или, вообще, любой эрекции в интимных контактах с девушками, в общем, поменять ориентацию на правильную…
Я на данный момент возбуждаюсь исключительно от мужских фотографий, гей‑рассказов и т. д. В моих фантазиях также присутствуют лишь мужчины. Поэтому и во время мастурбации я представляю только их. Женщины мне просто нравятся, особенно умные, интересные и, как говорится, с творческой жилкой. Они… нравятся мне исключительно эстетически, но очень бы хотелось, чтобы присутствовало и нормальное эротическое возбуждение…»
«Я очень хочу нормальных человеческих радостей (семью, детей), мне не хочется, чтобы в меня тыкали пальцем и говорили эти обидные слова «пидор», "пидовка" и т. д.
Недавно в нашем городе зверски убили одного гея… Меня это очень напугало, а не ждет ли меня та же участь. Я, конечно, понимаю, что и гетеросексуалы от этого не застрахованы, но все же очень страшно» (18‑летний студент, личное письмо).

Особенно страшны психологические последствия изнасилования, которое в российских школах, увы, далеко не редкость.

Это уже не игра

Татарстанский школьник стал объектом шантажа и сексуальных унижений со стороны семиклассников. Трое учащихся казанской школы принуждали его к оральному сексу и снимали это на камеру мобильного телефона. Порно с его участием пользовалось большой популярностью, так что вскоре мальчик стал изгоем не только среди одноклассников, но и во всей школе.
«Пятиклассника Дениса в школе сторонились все. Не садились за одну парту одноклассники, не принимали в свои сообщества и даже, бывало, плевали в его сторону», – описывает этот случай издание «Молодежь Татарстана» (www.polit.ru/news/2006/l 1/13).
Учителя думали, что Денису просто объявили бойкот и не обращали внимания на разборки, пока пятиклассник не отказался ходить в школу. Мать мальчика, как только узнала причину его подавленности, обратилась в милицию. Денис признался, что в течение полугода тринадцатилетние ребята из 7‑го класса часто подходили к нему с предложением заняться с ними оральным сексом. Они объясняли это тем, что он «чмо» и обязан доказать им, что он мужчина.
Они принудили его к минету и сняли это на видеокамеру сотового телефона. Съемки продолжались в течение полугода у мальчика дома. Вскоре зрителями стали не только сами участники процесса, но и одноклассники Дениса, а затем и вся школа. Пленку трое «режиссеров» показали и девочкам, после чего они дали мальчику прозвище «чупа‑чупс» и, как пишет издание, «стали насмехаться над ним».
«Это вопиющий случай, когда прокуратура бессильна была что‑либо сделать, – рассказывает начальник спецотдела прокуратуры Республики Татарстан по надзору за исполнением законов о несовершеннолетних и молодежи Завдат Ибрагимов. – Мы возбудили уголовное дело по статье 132 (часть 1) "Насильственные действия сексуального характера, но пришлось делать отказной материал, поскольку обвиняемые не достигли четырнадцатилетнего возраста. Мальчишки на следствии говорили, что Денис якобы сам хотел «этого». Его никто не избивал, во всяком случае, на теле ссадин не обнаружено».
Денис на нервной почве стал инвалидом. Его семья была вынуждена сменить место жительства. Виновных поставили на учет в детскую комнату милиции, причем они по‑прежнему продолжают посещать ту же школу. С родителей школьников взяли штраф в размере пятисот рублей. Директор от комментариев отказался, объяснив только, что «за всеми невозможно уследить».
Завдат Хамзинович рассказал, что в районных сельских школах были похожие случаи. В Зеленодольском районе одиннадцатилетние ребята приставали к девятилетнему мальчишке. Наказания они никакого за это не понесли. В Лениногорске один несовершеннолетний сначала «совершал развратные действия» с мальчиками, а потом издевался над ними. Его перевели в другую школу, где он тоже успел отличиться (чем именно – не уточняется), а затем в спецшколу.
Следователь Московского РУВД Казани Наталья Погорелова утверждает, что таких случаев гораздо больше, просто «не все идут писать заявления в милицию»: «Сегодня каждое третье преступление совершается с участием несовершеннолетних, и в том числе сексуального характера».

Какова бы ни была сексуальная ориентация изнасилованного мальчика, он чувствует себя не только жертвой, но и соучастником постыдного действия. Это вызывает у него сомнения в своей маскулинности и сексуальной ориентации: «Почему именно я оказался в этом положении? Я недостаточно мужественен, чтобы защищаться, или я казался заинтересованным в этом?» И самый главный вопрос: «Не стану я теперь „голубым?“» Без помощи высококвалифицированного психотерапевта здесь не обойтись.
Страх перед гомосексуальностью психологически травмирует и гетеросексуальных подростков. 23‑летний Валера, которого в подростковом возрасте из‑за привлекательной внешности часто дразнили «голубым», рассказывает: «Сначала был страх перед гомосексуализмом, детский такой… "Если я гомик, как я об этом узнаю?"… И я начал себя заморачивать: я начал смотреть на мужиков вот так… я стал на какую‑нибудь порнуху свои ощущения исследовать… я спрашивал себя, что я чувствую?… У меня страх прошел перед гомосексуализмом, когда я понял, что вряд ли имею к этому отношение… страх оказаться, грубо говоря, уродом, страх чего‑то такое выяснить о себе, нехорошее» (Омельченко, 20026. С. 480–481).
Некоторым гетеросексуальным мужчинам такие страхи отравляют всю жизнь, затрудняя эмоциональную близость с друзьями и товарищами.
Гомофобия – естественная предпосылка и неизбежный спутник дедовщины. Она освящает и укрепляет иерархический характер мужских сообществ и право «настоящих» мужчин господствовать над «ненастоящими». Унизить другого – значит «опустить» его, лишить мужского достоинства. Воинствующая гомофобия идейно и психологически способствует терроризму. Осужденный по делу о взрыве на Черкизовском рынке в августе 2006 г. студент Илья Тихомиров перед этим терактом участвовал в антигеевских погромах. Интимный дневник юного террориста наглядно показывает, что его ненависть к чужакам тесно связана с гомофобией и неуверенностью в собственной маскулинности: «Нет духу сказать «нет» – это мерзкая особенность мягкого сопливого характера, характера немужского… Я понял, что у меня нет воли и характера. Я не могу ударить первым, я боюсь драться. Странно, что я не гей. Хотя характер пидорский!» Это клиническая картина авторитарного сознания.
Серьезной мировой проблемой являются самоубийства гомосексуальных подростков. Суицидное воображение и число попыток у них значительно выше, чем у их «нормальных» ровесников. Это страшная статистика. Например, в 2004 г.
в штате Миннесота систематически обследовали школьников 9‑х и 12‑х классов. Почти 22 тысячи из них были сексуально активными, а 2 235 имели какие‑то однополые связи. И свыше половины этой группы думали о самоубийстве, а 37 % предпринимали суицидные попытки! Статистический анализ показал, что степень серьезности этих мыслей и вероятность их реализации зависят не столько от сексуальной ориентации подростка, сколько от наличия у него таких защитных факторов, как хорошие отношения в семье, заботливые взрослые и безопасность в школе (Eisenberg, Resnic, 2006).
Дабы уберечь своих детей, почти все западные страны разработали специальные школьные программы по защите гомосексуальных подростков и оказанию им психологической помощи. В России ничего подобного нет, гомофобия считается нормальной и «правильной». Даже скандальное публичное заявление тамбовского губернатора, что «гомиков нужно рвать и по ветру бросать их куски», не встретило отпора и официального осуждения. Как это сказывается на психическом здоровье российских мальчиков – всех, а не только гомосексуальных! – подумайте сами.

Подведем итоги.
1. Сексуальные переживания, мотивы и ценности – стрежневой момент развития мальчика, начиная с первых лет его жизни.
2. Общее направление, стадии и вариации психосексуального развития подчинены законам полового диморфизма и определяются соответствующими эволюционными универсалиями, однако формы протекания и конкретные результаты этого процесса зависят от принятой в данном обществе системы гендерной социализации. Особенно сложной выглядит взаимосвязь природных и социальных факторов при объяснении вариаций и психосоциальных последствий пубертата.
3. В основе традиционной системы гендерной социализации лежат альтернативные сексуальные стратегии, закрепляющие сегрегацию мальчиков и девочек и внушающие им разные нормы сексуального поведения, причем мальчики ориентируются преимущественно на образ гегемонной маскулинности, который принимают и поддерживают их социально‑возрастные сообщества.
4. По мере роста гендерного равенства в культуре и обществе эта система социализации становится все менее эффективной, не только девочки, но и многие мальчики чувствуют себя в ней неуютно. Диспропорции и нормативные конфликты особенно обостряются в период полового созревания, которое протекает у разных индивидов в разном темпе и с многочисленными индивидуальными вариациями. В силу своего экспериментального характера подростковая сексуальность содержит много антинормативных и потенциально опасных практик, с которыми взрослое общество пытается бороться путем запретов и просвещения.
5. Ведущая тенденция современного развития – ослабление гендерной поляризации – затрагивает и подростковую сексуальность. Однако этот процесс противоречив. Переход девочек на более либеральный «мальчишеский» стандарт, делая сексуальность более доступной, облегчает мальчикам решение «полового вопроса». В то же время мальчикам приходится все больше считаться с женскими критериями, не позволяя чувствовать себя хозяевами положения. При сохранении базовых половых различий и связанных с ними сексуальных стратегий многие традиционные гендерные особенности подростковой сексуальности ослабевают (разница в возрасте сексуального дебюта, отношение к эротике, проявление инициативы и т. п.).
6. Ломка гендерных стереотипов делает многие прежние запреты проблематичными, увеличивая число сексуальных субкультур и порождая в мальчишеских сообществах нормативную неопределенность и напряжение.
7. Особенно острой проблемой является гомосексуальность. Гендерная сегрегация и высокая мальчишеская гомосоциальность естественно достраиваются такими антагонистическими и одновременно дополняющими друг друга тенденциями, как гомоэротизм и гомофобия. Последняя входит в число важнейших компонентов традиционной маскулинной идеологии, главными носителями которой являются мальчики‑подростки.
8. Отделение сексуальности от репродукции, снижение возраста сексуального дебюта, ослабление гендерной поляризации сексуальных ценностей и нормализация нерепродуктивной сексуальности ставят общество перед сложными социально‑педагогическими проблемами. «Половое воспитание», или «сексуальное образование», стало глобальной задачей цивилизации XXI века. Сочетание высокой сексуальной активности с низкими знаниями делает мальчиков‑подростков одной из самых уязвимых групп риска в этой сфере жизни.
9. Главные тенденции развития подростковой сексуальности в России те же, что и на Западе, но из‑за отсутствия в стране сексуального образования показатели сексуального здоровья, личной безопасности и субъективного благополучия российских мальчиков (как, впрочем, и девочек) значительно хуже, чем у их зарубежных ровесников. По распространению ЗППП и росту числа ВИЧ‑инфицированных российская молодежь занимает первое место в Европе.

Глава 4. Какими они себя видят?

Формирование личности и открытие «Я»

– Ты… кто… такая? – спросила Синяя Гусеница.
– Сейчас, право, не знаю, сударыня, – отвечала Алиса. – Я знаю, кем была сегодня утром, когда проснулась, но с тех пор я уже несколько раз менялась.
Льюис Кэрролл

Я в своем представлении – как короткая фраза в конце неоконченной повести «Продолжение следует»…
Пятнадцатилетний москвич

Значительные гендерные различия существуют в сфере самосознания. Не останавливаясь на общих вопросах формирования личности и соотношении таких понятий, как самость, идентичность, образ «Я» и Я‑концепция (см. Психология подростка, 2003. Гл. 5, 6), посмотрим, что говорит о гендерно‑возрастных аспектах этого процесса современная психология развития.
Фундаментальные, базовые процессы формирования самосознания у мальчиков и девочек одни и те же. До семи‑восьми лет дети описывают себя и других людей внешним образом, включая в свой нарратив, наряду с индивидуальными свойствами описываемого лица, его семью, вещи и разные внешние обстоятельства. Их описания просты, недифференцированны, а оценки однозначны: человек либо хороший, либо плохой. Между семью и двенадцатью годами психологический словарь ребенка обогащается, описания дифференцируются. Однако, сознавая, что люди иногда обнаруживают трудно совместимые друг с другом качества, ребенок еще не умеет объяснить эти противоречия. Сдвиг в сторону интеграции происходит после тринадцати лет, когда подросток начинает рассматривать поведение людей в разных контекстах: как проявление индивидуальных качеств, как следствие предшествующих обстоятельств, как результат природных особенностей и т. д. Множественность контекстов разрушает прежний черно‑белый образ, делая возможными многозначные оценки: хороший человек, оказавшийся в сложной ситуации; плохой по своим объективным результатам поступок, совершенный из добрых побуждений, и т. п.
Те же тенденции характерны и для самоописаний. Уже у маленьких детей самоописания в среднем на одну треть длиннее, чем описания других людей, и более психологичны. В структуре детских самоописаний указания на пристрастия и антипатии занимают первое место (24 % всех суждений), а в описании других людей – лишь десятое (меньше 10 % всех суждений) (Livesley, Bromley, 1973). С возрастом детские самоописания, как и представления о себе, меняются:
1) они становятся более дифференцированными, многокомпонентными;
2) в них появляются обобщения, ребенок переходит от фиксации случайных, внешних признаков к широким поведенческим характеристикам и, наконец, внутренним диспозициям;
3) в них проявляется больше индивидуальности и психологизма, подчеркиваются скрытые детерминанты и мотивы поведения, а также отличие себя от других людей;
4) собственное «Я» кажется более устойчивым;
5) возникает и постепенно усиливается разграничение и противопоставление наличного и идеального (желаемого, должного) «Я»;
6) меняется удельный вес и значимость осознаваемых компонентов и свойств «самости».

Даже у маленьких детей образ «Я» качественно отличается от образов других людей. Трехлетний мальчик, которого бабушка ласкала словами «Ты моя лапочка! Ты мой котик!», строго ее поправил: «Меня зовут Алеша!» Известный философ Л. Н. Столович вспоминает формирование самосознания своего сына:
«Ему было года три, если не меньше. Мы завтракали. На столе стояла подаренная ленинградской бабушкой кружка с изображением Медного Всадника. Ему говорили, что на коне Петр Первый. И вот он, глядя на эту кружку, произнес по‑эстонски: "Я не Петр Первый. Я не Петр Первый. Я есть Я". Поразительно то, что формула "Я есть Я" составляет основу первого основоположения «Наукоучения» одного из великих философов Фихте: "«Я» полагает первоначально свое собственное бытие". Когда я студентам рассказывал о философии Фихте, я вспоминал о первом философском рассуждении своего трехлетнего сына. Дело, конечно, не в том, что он обладал тогда философской одаренностью. Просто мне посчастливилось застать Андика в момент самосознания, когда каждый ребенок становится конгениальным Фихте.
В апреле 1961 г., когда ему еще не было трех лет, самосознание проявилось в такой форме. Он пытался шутить:
– Это не папа – дядя! Ха‑ха‑ха!
– Это не мама – тетя! Ха‑ха‑ха!
Я решил продолжить шутку в том же духе:
– Это не Анди, а Саша!
В ответ – шутки в сторону, серьезно и сердито:
– Нет! Андрэй!
Можно шутить о чем угодно, но не со своей идентичностью» (Столович, 2007. С. 142–143).

Более или менее определенные образы «идеального» (в отличие от «наличного») «Я» складываются уже между шестью и девятью годами. Но у дошкольников и первоклассников уровни реального, возможного, желаемого и воображаемого еще слабо дифференцированы, притязания и достижения сплошь и рядом смешиваются. У младших школьников расхождение между «наличным» и «идеальным» «Я» увеличивается, с одной стороны, за счет некоторого снижения и большей реалистичности самооценок, а с другой – за счет повышения уровня притязаний и идеальных представлений о себе. Критическим периодом этого «второго рождения» и открытия собственного «Я» издавна считаются отрочество и юность. Психологи неоднократно, в разных странах и средах, предлагали детям разных возрастов дописать по своему разумению неоконченный рассказ или сочинить рассказ по картинке. Результат одинаков: дети и младшие подростки, как правило, описывают действия, поступки, события, а старшие подростки и юноши – преимущественно мысли и чувства действующих лиц. Психологическое содержание рассказа волнует их больше, чем его событийный контекст.
Обретая возможность погружаться в себя, в свои переживания, ребенок открывает целый мир новых эмоций, красоту природы, звуки музыки. Открытия эти нередко совершаются внезапно, приходят как наитие: «Проходя мимо Летнего сада, я увидел птиц, которых раньше не замечал». Старший подросток начинает воспринимать и осмысливать свои эмоции уже не как производные от каких‑то внешних событий, а как состояния собственного «Я».
Открытие своего внутреннего мира – радостное и волнующее событие, которое вызывает много тревожных, драматических переживаний. Несовпадение внутреннего «Я» с внешним, поведенческим актуализирует проблему самоконтроля. Не случайно самая распространенная форма подростковой и юношеской самокритики – жалобы на слабоволие.
Эти процессы протекают у мальчиков и девочек не совсем одинаково и по срокам, и по содержанию. Первое обусловлено гендерными особенностями когнитивного и эмоционального развития. То, что девочки лучше выражают свои переживания и имеют более богатый словарь эмоций, облегчает им формирование более тонких и сложных форм самосознания. Мальчики значительно дольше остаются эмоционально немыми, страдают от этого, но сделать ничего не могут. Свои чувства они могут выражать лишь условно, чаще всего в музыке, но не в словах. Кроме того, сказывается принудительная коллективность, стадность мальчишеского стиля жизни.
Важный показатель развития самосознания – разграничение вынужденного одиночества (англ. loneliness)и добровольного уединения (solitude).Дети этих понятий еще не различают и трактуют «одиночество» как некое физическое состояние («нет никого вокруг»). У подростков оно психологизируется, и ему приписывают не только отрицательную, но и положительную ценность. По мере осознания своей неповторимости, непохожести на других подросток начинает переживать собственное «Я» как смутное беспокойство или ощущение внутренней пустоты, которую чем‑то необходимо заполнить. Это стимулирует к общению и одновременно повышает его избирательность, потребность в уединении, тишине, молчании, в том, чтобы услышать свой внутренний голос не заглушённым суетливой будничной повседневностью. «Теперь нет желания появляться во дворе, где всегда шум и гам, хочется помечтать или подумать о чем‑либо, постоять у картины, побродить по городу, а потом опять вернуться к ребятам» (питерский восьмиклассник).
Английский психолог Джон Колмэн предлагал 11‑13‑летним, 15‑летним и 17‑летним мальчикам и девочкам дописать неоконченные фразы: «Когда нет никого вокруг» и «Если человек один». Затем ответы детей классифицировались как положительные (например: «Когда нет никого вокруг, я счастлив, потому что могу делать, что хочу») и отрицательные (например: «Если человек один, он начинает нервничать»). Оказалось, что от подросткового возраста к юношескому число положительных суждений растет, а отрицательных уменьшается (Coleman, 1974). Если младший подросток боится остаться один, то юноша начинает ценить уединение, и это желание связано с большей целенаправленностью и самостоятельностью.
Предложенные Колмэном понятийное разграничение и исследовательская техника прочно вошли в научный обиход, подобные исследования проводятся во многих странах. Молодые психологи, для которых наука начинается с появлением компьютерных каталогов, даже не помнят, кто это все придумал. Постепенно выяснились и другие параметры этой дихотомии.
Для понимания возрастной динамики рефлексивного «Я» чрезвычайно существенна временная перспектива. Английские психологи, изучавшие методом неоконченных предложений проблему «кризиса идентичности» у 13‑, 15‑и 16‑летних мальчиков, сопоставили положительные («Когда я думаю о себе, я чувствую гордость»), отрицательные («Когда я думаю о себе, я порой ужасаюсь») и нейтральные («Когда я думаю о себе, я пытаюсь представить, как я буду выглядеть, когда стану старше») характеристики не только с хронологическим возрастом испытуемых, но и с тем, описывают ли они свое наличное («Каков я сейчас?») или будущее «Я» («Каким я стану?»). Оказалось, что баланс позитивных и негативных оценок наличного «Я» мало изменяется с возрастом, зато озабоченность будущим «Я» резко усиливается (Coleman, Herzberg, Morris, 1977). В юности вопрос «кто я?» подразумевает оценку не только и не столько наличных черт, сколько перспектив и возможностей: кем я стану, что случится со мной в будущем, как и зачем мне жить?

«В детстве и юности человек делится на две части: на конкретно существующего, временного человека и на настоящего человека, пока существующего только предположительно. Первый думает о втором, как дети думают об обещанном госте: жадно, фантастически, недоверчиво и противоречиво» (Гинзбург, 1989. С. 83).

Для нашей темы важно, что девочки везде опережают мальчиков. Например, среди афинских школьников 2, 4 и 6‑го классов способность различать неприятное одиночество и положительное уединение повышается с возрастом, особенно с началом пубертата, причем девочки не только раньше и значительно лучше мальчиков различают эти понятия, но и чаще испытывают потребность в уединении (Galanaki, 2004).
Хотя девочки раньше мальчиков начинают страдать от одиночества и чаще жалуются на него, это не значит, что мальчикам легче. Они переживают одиночество молча, потому что это не мужское качество, «настоящий мальчик» всегда должен быть в стае, вместе с ребятами. Возможно, этому соответствует и более жесткая личностная поляризация: один мальчик – совсем «стадный», ни минуты не может прожить отдельно, а другой предпочитает быть один. Насколько то и другое добровольно – уединение может быть результатом как свободного выбора, так и коммуникативных трудностей, – вопрос открытый.
То же можно сказать о застенчивости. Девочки жалуются на нее значительно чаще мальчиков, зато мальчики переживают ее тяжелее, потому что воспринимают это не просто как коммуникативную проблему, но и как недостаток маскулинности – «мальчик должен быть крутым и решительным». Похоже, что индивидуальные различия между мальчиками в этих вопросах больше, чем групповые различия между мальчиками и девочками.
Открытие «Я» часто стимулируется художественными образами. Герцен и Огарев когда‑то идентифицировались с персонажами Шиллера: «Лица его драм были для нас существующие личности, мы их разбирали, любили и ненавидели не как поэтические образы, а как живых людей. Сверх того, мы в них видели самих себя» (Герцен, 1958. Т. 4. С. 83). Для многих поколений российских мальчиков толчком к развитию самосознания был лермонтовский Печорин. Не потому, что они так уж любили русскую литературу, а потому что этот образ озадачивал их неоднозначностью, от которой невозможно было отмахнуться.

«Мне близок и понятен Печорин. То состояние, в котором находился он, нередко охватывает и меня. Бывает, находит такая скука, что я начинаю всех изводить чуть ли не до слез, и такое одиночество, такое смятение в душе, что не знаю, куда себя деть. На уроках, где мы разбирали „Героя нашего времени“, у нас все чуть ли не перессорились. Одни считали его мерзавцем, другие – „добрым человеком“. Я не стал спорить в силу очевидности оценки: человек оценивается по результатам своей деятельности для общества, для людей. Что представляет в этом плане Печорин – ясно. Но не сочувствовать ему, не понимать его мятущейся души невозможно».
«Кто я такой? Я не "герой нашего времени". Однако во мне чувствуется Печорин. К этому отношусь с раздражением. Порой хочется искренне ответить человеку – бац! Уже вылетает изо рта идиотская презрительная насмешка. Глупо все получается… А ведь в школе, когда проходили Лермонтова, обожал Печорина. Парадокс?»

Оценить личность и уровень развития подростка по характеру его чтения можно, но довольно трудно. Мальчика нужно слушать долго и внимательно. Начальник лучшей артековской дружины Е. А. Васильев показывал ребятам кинофильмы, так сказать, на размер больше, чтобы заставить их думать. Потом они должны были писать свободные сочинения об увиденном, Васильев их все – 500 штук! – просматривал, а некоторые внимательно читал. Интересных сочинений было мало, чаще у девочек. Но однажды Евгений Александрович оказался в тупике. Самое тонкое, необычное сочинение написал мальчик из Риги, большой озорной увалень, написавший на своей куртке «Дай руль!» и, по всем признакам, неспособный на тонкие чувства. Но сочинение‑то было! Поговорив с мальчишкой, Васильев так ничего и не понял, рассказал мне. Я тоже стал с ним разговаривать. Сын интеллигентных родителей, но ничего нестандартного, обычный беспроблемный пацан. На вопрос о чтении сразу же выдал мне всю стандартную обойму подросткового мальчишеского чтива. Я уже готов был отступиться, как вдруг он сказал: «Ну, а еще я люблю Ремарка» – и назвал еще несколько довольно сложных книг, причем о каждой из них мог сказать что‑то свое. Стало ясно, что мальчик многослоен: снаружи выложен обязательный ширпотреб, а внутри варится что‑то более интересное, что выйдет на поверхность позже, когда у него появятся подходящие собеседники, вероятнее всего – девочки, которые читают больше и понимают лучше.
Разные эпохи выбирают разные культурные символы, но подростковые проблемы от этого не меняются. И дело тут не в гормонах, а в закономерностях становления идентичности.
Один их важнейших аспектов этого процесса – дифференциации группового образа «Мы» и индивидуального «Я». Хотя мальчишеский образ «Я» всегда соотносится с групповым «Мы», то есть с образом типичного сверстника своего пола, он никогда не совпадает с ним полностью. С возрастом расстояние между ними увеличивается. Когда в 1970 г. группа ленинградских девятиклассников оценивала, насколько определенные морально‑психологические качества, типичные для среднего юноши или девушки их возраста, характерны для них самих, образы собственного «Я» оказались гораздо тоньше и, если угодно, нежнее группового «Мы». В частности, юноши считали себя менее смелыми, менее общительными и менее жизнерадостными, зато более добрыми и способными понять другого человека, чем их воображаемый среднестатистический ровесник (Кон, Лосенков, 1974; Кон, 2005). Сходная тенденция обнаружена и у юных французов. Интимный образ «Я» всегда отличается от того образа, который мальчик демонстрирует на публике, выставляет напоказ, он менее гендерно‑стереотипен. Живой мальчик из плоти и крови не чувствует себя стандартно «настоящим».
Отсюда и чувство своей «непонятности». Стоит любому, самому беззаботному и общительному мальчишке, сказать, что он веселый только снаружи, а на самом деле грустный и задумчивый, как он поразится вашей проницательности и, возможно, попытается открыть душу. Однако делать этого не следует. Внутренний мир подростка крайне раним, и залезать к нему в душу просто из любопытства, с зонтиком и в галошах – то же самое, что делать кому‑то полостную операцию, чтобы посмотреть, что там внутри. К тому же легко достигнутое доверие еще быстрее испарится.
Одного мальчика открытие своей необычности пугает, а другого радует. Творческий мальчик не только лучше других осознает свою индивидуальность, но и выше ценит ее.

«Я замечал, что не похож на других, сам не зная, дурно это или хорошо, и это меня пугало» (Франс, 1959. Т. 7. С. 498).
«Все детство и юность я страстно и безнадежно мечтал о своей комнате, где жил бы один, в четырех стенах, в которых я почувствовал бы себя личностью, обрел бы самого себя <…> Помню, как пронзали меня слова, в которых не было ничего обидного:
– Правила одни для всех… Вечно ты выделяешься… Разве ты не такой, как все? Из того же теста сделан…
Мне казалось, что во мне достойно интереса именно то, чем я отличаюсь от других» (Мориак, 1986. С. 47).
«Стоило мне услышать "ты должен", как во мне все переворачивалось и я снова становился неисправим» (Гессе, 1987. С. 36).
«Я никогда не был волчонком в стае, я держался в стороне от стаек, в которые собирались мои сверстники, и очень любил читать. И вот в 15 лет, читая том за томом Шекспира, которого я одалживал у соседей по коммунальной квартире… я натолкнулся на следующий эпизод. Сперва выступает Брут и очень убедительно, красиво доказывает, что надо было убить Цезаря, чтобы восстановить добрые нравы в Республике. Затем выступает Антоний. Сперва он присоединяется к Бруту, хвалит его, а потом поворачивает настроение так, что толпа, только что рукоплескавшая Бруту, уже ненавидит его, и Бруту приходится бежать. Я с огорчением увидел, как сперва поддался на демагогию Брута, а потом на демагогию Антония, и это меня возмутило. Тогда я решил, что в прочитанном мною надо поискать какие‑то фразы, идеи, слова, которые я никому не отдам, которые я чувствую, как глубинное мое. Может, я не совсем так формулировал, но я начал искать такие фразы, прежде всего, у Шекспира. Например, с тех пор у меня врезался в сознание ответ Гамлета Розенкранцу и Гильденстерну: "Вы можете меня расстроить, но не играть на мне". <…>
В 17 лет я заканчивал школу и должен был написать сочинение на тему "Кем быть". Я с первого шага отбросил то, что мне следовало делать, т. е. выбрать свое место в сложившейся системе, написать, что я буду врачом, инженером, учителем и т. д. Мое сочинение начиналось, я помню, со слов: "В детстве я хотел быть извозчиком, а потом солдатом". А заканчивалось словами: "Я хочу быть самим собой". Естественно, учитель меня отчитал, но я остался при своем…» (Померанц, 2008).

Интересный источник для понимания гендерных различий – интимные дневники. Появление потребности зафиксировать события собственной жизни и начать внутренний диалог тесно связано с развитием самосознания и предполагает наличие некоего коммуникативного дефицита, рождающего, как писал пятнадцатилетний Добролюбов, потребность «поговорить… хоть с самим собой, за недостатком другого собеседника, который бы с участием выслушал мои признания» (Добролюбов, 1964. Т 8. С. 435). Эта потребность возникает и реализуется у девочек значительно раньше, чем у мальчиков. Среди опрошенных в 1970 г. ленинградских старшеклассников на вопрос: «Вели ли вы когда‑либо дневник?» – утвердительно ответили свыше половины девочек и лишь 12 % мальчиков (Кон, 2005). Эту тенденцию подтверждают практически все исследования по истории и психологии дневников.
Девочки чаще и раньше мальчиков начинают вести дневники и делают это систематичнее, а девичьи дневники гораздо более интимны. Как правило, это описание и анализ собственных чувств и переживаний, особенно любовных, сплошной разговор с собой и о себе. В этом смысле они довольно однообразны. Девичий дневник – средство не только внутренней, но и внешней коммуникации. Девочки охотно показывают свои дневники подругам, а при случае и мальчикам.
Юношеские дневники встречаются значительно реже, они более разнообразны и предметны, в них шире отражаются интеллектуальные увлечения, интересы и практическая деятельность авторов, зато свои эмоциональные переживания мальчики описывают более скупо и сдержанно. Очень часто мальчик начинает вести дневник, но быстро его забрасывает. Постоянно ведут дневники преимущественно одинокие или склонные к литературным занятиям мальчики, для которых ведение дневника служит профессиональной школой. Показывать свои дневники посторонним мальчики не любят, это знак очень высокого доверия.

«Время – начинаю про жизнь свою рассказ. Мне 13 лет, я ученик 7‑го класса».
«Вот и я начинаю новую летопись своей жизни. Две потрепанные, распухшие от мыслей книжки легли на полки, в безмолвии храня все мои прошлые тайны… И вот еще одна» (пятнадцатилетний мальчик).

По правде говоря, мыслей в первых двух тетрадях этого дневника почти нет, в основном это краткая сводка событий да рассказ о первых влюбленностях, которые, собственно, и побуждают автора задумываться о себе. Тем не менее, самому ему все это кажется значительным.
Много интересного таит открытие множественности своего «Я».

«Трудно мне сейчас жить, но интересно. Будто я играю интересную роль в кино: двоечника – лирика – башковитого парня. Иногда мне кажется, что я не я, а только интересная роль, которая кончится, и я без всяких затруднений очень просто уеду жить своей жизнью!» (четырнадцатилетний мальчик).

Некоторые гендерные особенности сохраняются и в современных интернет‑дневниках – блогах, хотя эта форма интимно‑публичного общения качественно отличается от «классических» дневников и журналов (Magnuson, Dundes, 2008). Специальные исследования, в частности Pew Internet amp; American Life Project (2007), показывают, что количество подростковых блогов в мире неуклонно растет. Мальчики‑тинейджеры чаще помещают в Интернете разнообразные визуальные образы, но уступают девочкам в создании блогов (20 % против 35). Хотя Интернет допускает полную анонимность, многие блогеры, независимо от пола и возраста, этой возможностью не пользуются и сообщают о себе довольно интимную информацию. Тем не менее, их стилистика различна. Интересно, что многие девушки и молодые женщины предпочитают мужские блоги женским. Вот что написала молодая россиянка:

«Раньше я задавала себе вопрос, какие дневники мне интереснее читать. Что женские, что мужские – какая разница? Но сейчас я поняла, что наиболее мне интересны мужские дневники. В них нет наигранности, нет соплей и всякой розовой мишуры, которая ведь, по сути, есть в каждом женском дневнике, как бы владелицы оных этого не отрицали и не старались прикрыть это умными записями и размышлениями… В них я ценю открытость, жизненные посты, посты ни о чем и в тоже время с глубоким смыслом. Посты написанные не для того, потому что «надо», а потому что в голову пришла мысль и человек решил ею поделиться».

Дефицит эмоционального самораскрытия интеллектуально развитые мальчики компенсируют повышенной философской рефлексией, обсуждением вопросов о смысле жизни. Юношеский вопрос «кто я?» подразумевает оценку не только и не столько своих наличных черт, сколько перспектив и возможностей: кем я стану, что случится со мной в будущем, как и зачем мне жить? На эти вопросы нет однозначных ответов. Обостренное чувство необратимости времени соседствует в юношеском сознании с нежеланием замечать его течение, с ощущением, что время остановилось. По мнению Эрика Эриксона, чувство «остановки времени» означает психологический возврат к детскому состоянию, когда время еще не существовало в переживании и не воспринималось осознанно. Подросток может попеременно чувствовать себя то очень юным, даже совсем маленьким, то чрезвычайно старым, все испытавшим. «Не правда ль, кто не стар в осьмнадцать лет, тот, верно, не видал людей и свет…»
Постоянная тема подростково‑юношеской рефлексии – «Мы и взрослые». Конечно, возрастное «Мы» существует и у младших детей. Но ребенок, как правило, принимает различие двух миров, детского и взрослого, и то, что отношения между ними неравноправны, как нечто бесспорное, само собой разумеющееся. Подростки с этим не согласны.
Вслед за Л. С. Выготским отечественные психологи единодушно считают главным новообразованием подросткового возраста чувство взрослости. Но это чувство и связанные с ним представления весьма многозначны. Когда французский психолог Бьянка Заззо опрашивала детей от 5 до 14 лет, считают ли они себя «маленькими», «большими» или «средними» (не по росту, а по возрасту), выяснилась эволюция самих эталонов «роста». Дошкольники часто сравнивают себя с более младшими детьми и потому утверждают, что они «большие». Школьный возраст дает ребенку готовый количественный эталон сравнения – переход из класса в класс; большинство детей считают себя «средними», с отклонениями преимущественно в сторону «большого». А между 11 и 12 годами точка отсчета меняется, ее эталоном все чаще становится взрослый, «расти» – значит становиться взрослым. Но ориентация на взрослые ценности и сравнение себя со взрослыми зачастую заставляют подростка снова видеть себя относительно маленьким, несамостоятельным. При этом, в отличие от ребенка, он уже не считает такое положение нормальным и стремится его преодолеть. Отсюда противоречивость чувства взрослости: подросток претендует быть взрослым и в то же время знает, что уровень его притязаний далеко не во всем подтвержден и оправдан.
Страстная жажда нового опыта нередко перемежается со страхом перед жизнью. Одни мальчики буквально рвутся вон из детства, а у других расставание с ним проходит мучительно, вызывая даже желание умереть. Индивидуально‑психологические проблемы тесно переплетаются с морально‑философскими.

И мир вокруг так горек и так тесен.
Как грустно – правда?
Слезно – просто жаль,
Я становлюсь себе неинтересен.

(Саша Афоров)

Одна из проблем, с которой подростка сталкивает осознание необратимости времени, – тема смерти. В подростковом самосознании она возникает по‑разному. В одном случае это простое возрождение иррациональных, безотчетных детских страхов. В другом – сложная интеллектуальная проблема, связанная с идеей времени, которое кажется одновременно циклическим и необратимым. Левку из «Весенних перевертышей» Владимира Тендрякова интересует не столько смерть, сколько бессмертие: «Я не хочу знать, когда я умру. Я хочу знать, рожусь ли я снова после смерти» (Тендряков, 1974. С. 591).
Часто этот вопрос звучит экзистенциально‑трагически. «Никогда не забуду тихого сентябрьского утра, когда до начала уроков ко мне в сад пришел Костя (воспитанники мои учились тогда в восьмом классе). В глубоких, тревожных глазах парня я почувствовал какое‑то горе. "Что случилось, Костя?" – спросил я. Он сел на скамью, вздохнул и спросил:
"Как же это так? Через сто лет не будет никого – ни вас, ни меня, ни товарищей… Ни Любы, ни Лиды… все умрем. Как же это так? Почему?… "» (Сухомлинский, 1971. С. 69).
Такая драматическая постановка вопроса (гендерной специфики в этом нет) пугает взрослых. Между тем лишь отказ от веры в личное бессмертие и принятие неизбежности смерти побуждает подростка всерьез задумываться о смысле жизни и о том, как лучше прожить ее. Бессмертному некуда спешить, незачем думать о самореализации, бесконечная жизнь не имеет конкретной цены. Вопрос о смысле смерти предшествует вопросу о смысле жизни не только у отдельной личности, но и в истории культуры (см. Кон, 1984).
Расставание с идеей личного бессмертия трудно и мучительно. «Одна из особенностей молодости – это, конечно, убежденность в том, что ты бессмертен, и не в каком‑нибудь нереальном, отвлеченном смысле, а буквально: никогда не умрешь!» (Олеша, 1965. С. 116). «Нет! Это неправда: я не верю, что умру молодым, я не верю, что вообще должен умереть, – я чувствую себя невероятно вечным», – говорит восемнадцатилетний герой романа Франсуа Мориака «Подросток былых времен» (Мориак, 1971. С. 379). Так же думал в этом возрасте и сам Мориак.
Рецидив давно изжитого младенческого нарциссизма побуждает почти каждого мальчика‑подростка видеть себя в мечтах великим и гениальным, невозможность личного бессмертия заменяется идеей бессмертной славы, вечной жизни в героических деяниях. Да и вера в физическое бессмертие не проходит сразу. Отчаянные, смертельно опасные поступки подростка – не просто рисовка и проверка своей силы и смелости, а в буквальном смысле слова игра со смертью, проверка судьбы, при абсолютной уверенности, что все обойдется, сойдет с рук.
Психологи давно уже различают в подростковом образе «Я» два взаимосвязанных компонента: воображаемую аудиторию, на которую подросток «работает», и его личную легенду, каким он себя считает в глубине души. Одно из главных свойств личного мифа – чувство собственной неуязвимости, которое у мальчиков во всех возрастах выражено сильнее, чем у девочек (Alberts, Elkind, Ginsberg, 2007), и которое часто побуждает мальчика к принятию повышенного риска вплоть до суицида.
Подростковый суицид – крайне сложное явление.
«Влечение к смерти» может быть иллюзорной попыткой преодолеть жизненные трудности путем ухода из жизни. В психологических экспериментах не раз было выявлено, что любые неудачи вызывают у некоторых людей непроизвольные мысли о смерти как о выходе. В юношеском возрасте это случается особенно часто. Из двухсот авторов исследованных Норманом Килом юношеских автобиографий и дневников свыше трети более или менее серьезно обсуждали возможность самоубийства и многие пытались его осуществить. Среди них такие разные люди, как Гёте и Ромен Роллан, Наполеон и Джон Стюарт Милль, Томас Манн и Ганди, И. С. Тургенев и Максим Горький… Чтобы разобрать все подобные случаи, «вероятно, пришлось бы пересказать всю историю всемирной литературы» (Чхартишвили, 2001. С. 317).
У большинства юношей мысль о самоубийстве с возрастом проходит или отступает. Но у некоторых это устойчивая личностная установка, гипертрофированная склонность к уходу из стрессовых ситуаций. К типу «человека‑самоубийцы», прекрасно описанному Германом Гессе, относятся не только те, кто действительно накладывает на себя руки, но и те, кто живет в особенно тесном психологическом общении со смертью. Такой человек «смотрит на свое «я» – не важно, по праву или не по праву, – как на какое‑то опасное, ненадежное и незащищенное порожденье природы… кажется себе чрезвычайно незащищенным, словно стоит на узкой вершине скалы, где достаточно маленького внешнего толчка или крошечной внутренней слабости, чтобы упасть в пустоту. Судьба людей этого типа отмечена тем, что самоубийство для них – наиболее вероятный вид смерти, по крайней мере в их представлении. Причиной этого настроения, заметного уже в ранней юности и сопровождающего этих людей всю жизнь, не является какая‑то особенная нехватка жизненной силы, напротив, среди «самоубийц» встречаются необыкновенно упорные, жадные, да и отважные натуры» (Гессе, 1977. С. 249).
Тем не менее каждое потрясение вызывает у этих людей мысль об избавлении путем ухода. Для Гарри Степного Волка «мысль, что он волен умереть в любую минуту, была для него не просто юношески грустной игрой фантазии, нет, в этой мысли он находил опору и утешение… Каждое потрясение, каждая боль, каждая скверная житейская ситуация сразу же пробуждали в нем желание избавиться от них с помощью смерти» (Там же. С. 250).
Размышления о себе и о направлении своей жизни возникают у подростка непроизвольно, по случайным поводам, часто не вовремя. «Не помню, в связи с чем, на уроке физики шла речь об автомобиле, – рассказывает девятиклассник. – У меня возникла мысль, что моя жизнь – как автомобиль, движущийся по темной дороге. Он освещает ее фарами по мере своего продвижения, он уже немало проехал, а дорога, виднеющаяся впереди, освещена все на таком же небольшом расстоянии. Вот кажется, что впереди в темноте какая‑то странная преграда, а подъедешь ближе, осветит ее, и оказывается, что это пустяки, их можно преодолеть, если постараться. Пока я обо всем этом думал, меня вызвали, и перед самым концом четверти я получил двойку. Кроме автомобиля, я ничего не слышал, а урок‑то был о чем‑то другом».
В 1970 г. в Мисхоре в лагере крымской «Малой академии наук» целую неделю стояла невыносимая тридцатиградусная, не спадавшая даже ночью, жара, и вдруг ко мне подходит толстый восьмиклассник и просит объяснить, в чем смысл жизни. Честно говоря, в этот момент моя жизнь смысла не имела, но делать было нечего, мы уединились и начали долгий разговор. Мальчик оказался умным. Вопрос о смысле жизни, как это часто бывает, возник у него внезапно, под влиянием «Героя нашего времени». Пытался поговорить с товарищами – отмахнулись. Родители вопрос поняли, но ответить не смогли. Спросил учительницу литературы – та закричала, что не позволит срывать урок.
– Если у тебя глупая учительница, зачем задавать такой вопрос?
– Да нет, она хорошая.
– Почему же она так поступила?
Оказалось, что накануне они всем классом «доводили» нелюбимую учительницу географии, задавая ей каверзные викторинные вопросы, и учительница литературы, разумеется, решила, что это тоже розыгрыш.
Мировоззренческий поиск ранней юности противоречив. Разнообразная, поверхностно усвоенная информация превращается в голове подростка в своеобразный винегрет, где перемешано все что угодно. Серьезные, глубокие суждения о себе и о мире странным образом переплетаются с наивными, детскими. Мальчик может в течение одного и того же разговора, не замечая этого, несколько раз радикально изменить свою позицию, одинаково пылко и категорично отстаивать прямо противоположные, несовместимые друг с другом взгляды. Но, в отличие от кэрролловской Алисы, он склонен утверждать, что всегда говорил и думал одно и то же, и очень обижается, если ему указывают, что это не так.
Внутренняя противоречивость юношеского «Я» отражает реальные трудности процесса социализации. Пока юноша не нашел себя в практической деятельности, она может казаться ему мелкой и незначительной. «До сих пор занятый только общими предметами и работая только для себя, юноша, превращающийся теперь в мужа, должен, вступая в практическую жизнь, стать деятельным для других и заняться мелочами. И хотя это совершенно в порядке вещей, – ибо, если необходимо действовать, то неизбежно перейти и к частностям, – однако для человека начало занятия этими частностями может быть все‑таки весьма тягостным, и невозможность непосредственного осуществления его идеалов может ввергнуть его в ипохондрию. Этой ипохондрии – сколь бы незначительной ни была она у многих – едва ли кому‑либо удавалось избегнуть. Чем позднее она овладевает человеком, тем тяжелее бывают ее симптомы. У слабых натур она может тянуться всю жизнь. В этом болезненном состоянии человек не хочет отказаться от своей субъективности, не может преодолеть своего отвращения к действительности и именно потому находится в состоянии относительной неспособности, которая легко может превратиться в действительную неспособность» (Гегель, 1956. С. 94).
Я многократно зачитывал эту и еще одну длинную гегелевскую цитату на лекциях в разных студенческих и школьных аудиториях, и реакция всегда была одинаковой: народ грустнел, задумывался и хотел слушать дальше…
Подростково‑юношеское философствование имеет свои когнитивные предпосылки. Согласно теории Ж. Пиаже, переходный возраст (12–15 лет) характеризуется тем, что у подростка созревает способность абстрагировать мыслительные операции от объектов, над которыми эти операции производятся. Это оказывает влияние и на все прочие стороны жизни. Достижение фазы формальных операций вызывает у подростка повышенное тяготение к общим теориям, формулам и т. д. Склонность к теоретизированию становится, в известном смысле, возрастной особенностью, когда общее решительно преобладает над частным. Создаются собственные теории политики, философии, формулы счастья и любви. Как замечает Пиаже, даже девичья мечта о суженом оказывается своеобразной теорией, объединяющей множество свойств, которые либо вовсе несовместимы друг с другом, либо сочетаются крайне редко.
Вторая особенность юношеской психики, связанная с формально‑операционным мышлением, – изменение соотношения категорий возможности и действительности. Если ребенок мыслит прежде всего о действительности, то у юноши на первый план выступает категория возможности. Это объясняется не только его эмоциональными свойствами и особенностями положения, но и тем, что формальная мысль по самой своей природе видит в действительности только часть сферы возможного. Поскольку логическое мышление оперирует не только реальными, но и воображаемыми объектами, освоение этого стиля мышления неизбежно рождает интеллектуальное экспериментирование, своеобразную игру в понятия, формулы и т. д. Отсюда – своеобразный эгоцентризм юношеского мышления: ассимилируя весь окружающий мир в свои универсальные теории, юноша, по словам Пиаже, ведет себя так, как если бы мир должен был подчиняться системам, а не системы – действительности.
Абстрактно‑логическое мышление становится личностной потребностью. Ребята готовы часами спорить об отвлеченных предметах, о которых они ничего не знают. Вспомним героя «Весенних перевертышей» Владимира Тендрякова Дюшку, с его двойками по математике и глубокой личной заинтересованностью в коренных вопросах устройства мироздания, от которых досадливо отмахиваются взрослые. Такие «праздные» споры и «пустопорожнее философствование» часто раздражают учителей и родителей: «Лучше бы учился толком, чем рассуждать невесть о чем!» Но эти отвлеченные рассуждения так же необходимы, как бесконечные «почему?» дошкольника. Это новая стадия развития интеллекта, когда абстрактная возможность кажется интереснее и важнее действительности (именно потому, что она не знает никаких ограничений, кроме логических), и изобретение, а затем разрушение «универсальных» законов и теорий становится любимейшей умственной игрой.

«Любовь к воображаемым предметам и легкость, с которой я заполнял ими свой внутренний мир, окончательно отвратили меня от всего окружающего и определили мою склонность к одиночеству, оставшуюся у меня с этих пор навсегда» (Руссо, 1961. Т. 3. С. 41).
«На большой перемене мы… прогуливались по двору взад и вперед, рассуждая о всевозможных предметах, познаваемых и непознаваемых. И я нисколько не удивлю философов, если скажу, что чем сложнее была проблема, тем легче мы ее разрешали. Мы не ведали никаких трудностей в метафизических понятиях и без малейших усилий выносили суждения относительно времени и пространства, духа и материи, конечного и бесконечного» (Франс, 1959. Т. 7. С. 476).
«Самым реальным в моей жизни были мечты, мечты, исполненные трепетного страха (они посещали меня часто, слишком часто для моего возраста), мечты о нежности, мечты‑упования, и очень рано… явились мечты о славе, героической и литературной…» (Роллан, 1966. С. 225).
«Между десятью и двадцатью годами я жил в состоянии перманентного безумия; часто я был настолько далеко, что с теми, кто стоял или шел рядом со мною, оставалась одна бесчувственная оболочка… Это держало меня в состоянии чрезвычайного напряжения, которое терзало и возбуждало меня и которое окружающие находили непостижимым. Моими преобладающими чувствами были удивление и отчаяние: удивление тем, что я видел, воспринимал и чувствовал, и отчаяние из‑за невозможности передать и выразить это» – пишет в своей автобиографии немецкий писатель Якоб Вассерман (Цит. по: Kiell, 1967. Р. 225).

В мечтах юноша предвосхищает и «проигрывает» бесчисленные варианты своего будущего жизненного пути, которые кажутся все одинаково возможными. Если вы хотите понять внутренний мир подростка, поинтересуйтесь прежде всего его мечтами. Впрочем, некоторыми из них он никогда не поделится…
Все вышесказанное касается не только мальчиков, но и девочек. Хотя возможно, что вследствие повышенной склонности мальчиков к абстрактным рассуждениям эта тенденция выражена у них сильнее, чем у более практичных девочек. В старой психиатрической литературе существовал даже диагноз «синдром подростковой метафизической (философической) интоксикации». Этот синдром психиатры считали типичным для юношей, склонных к самостоятельному решению «вечных проблем» о смысле жизни, предназначении человечества и т. д. в ущерб реальным задачам. В переносном смысле, в качестве метафоры, этот термин используют и для описания нормального, непатологического мальчишеского «философствования», которое сильно раздражает не имеющих готовых ответов на эти вопросы взрослых. Существуют ли в этом пункте реальные гендерные различия или просто учителям‑мужчинам интереснее и легче разговаривать с мальчиками, чем с девочками, я не знаю.
Особенность самоосознания и формирования образа «Я» у мальчиков состоит в том, что эти процессы органически связаны у них с конструированием собственной маскулинности.
Начиная с 1970‑х годов в мире проведено огромное количество исследований гендерно‑возрастной динамики самооценок, образов «Я» и т. п. (Harter, 2006). Самые интересные работы последних лет, посвященные внутреннему миру и переживаниям мальчиков, выполнены с позиций феминизма и феноменологии. Вместо традиционных больших анонимных анкет, в которых индивидуальные различия теряются, мальчиков доверительно расспрашивают о них самих и о мире, в котором они живут: «Что для тебя значит быть мальчиком? Что для тебя значит школа? Что тебе нравится и не нравится в школе? Какие трудности встречаются в твоей повседневной жизни?»
Выяснилось, что гегемонная маскулинность, на которую осознанно или неосознанно ориентируются, сверяя с ней собственные самооценки, почти все мальчики, ими не рефлексируется и не подвергается сомнению, а просто принимается как данность. «Ты должен быть сильным, большим и мускулистым, ты не должен быть лузером!» А почему? Типичный ответ мальчика о сущности маскулинности: «Я никогда не думал об этом».
Вот выдержка из интервью с шестнадцатилетним англичанином (Martino, Pallotta‑Chiarolli, 2003. P. 185):

Интервьюер: «Когда ты думаешь о слове «маскулинность», какие образы приходят тебе в голову?»
Джаррод: «Я не знаю (смеется)».
Интервьюер: «Почему ты смеешься?»
Джаррод: «Это странный вопрос, я не знаю, как на него ответить».
Интервьюер: «Попробуем поставить его иначе. Как, по‑твоему, чего общество ждет от мужчины?»
Джаррод: «Ну, типа это некто, кто любит машины».
Интервьюер: «Когда ты думаешь о себе, ты считаешь, что ты именно такой парень, какого ждет общество?»
Джаррод: «Да, наверное».
Интервьюер: «В чем это проявляется?»
Джаррод: «Мне нравится общество девочек, я много говорю о машинах».
Интервьюер: «Почему парни много говорят о машинах?»
Джаррод: «Не знаю, просто они так делают».
Интервьюер: «Ты знаешь, откуда это берется?»
Джаррод: «Нет».

Проблематизация маскулинности – важное средство не только самопознания, но и воспитания мальчиков. По точному выражению Рейвин Коннелл, «критическая автобиография – ключевая форма педагогики» (Connell, 1998. Р. Ш). Но побудить мальчика рассуждать на эту тему нелегко. Маскулинность для него дело святое. Мальчики не обсуждают этих вопросов друг с другом. Их дневники, если мальчики их ведут, часто содержат указания на собственные слабости, но при этом они не подвергают сомнению нормативные критерии оценки. Сомнения в адекватности этих критериев возникают лишь у тех мальчиков, которым в этом мире неуютно и которые при всем желании не могут, а потому, иногда по принципу «зелен виноград», и не хотят ему «соответствовать». Но поделиться своими мыслями мальчику трудно: ему сразу же скажут, что он оправдывает собственные слабости.
Традиционная идеология маскулинности, измеряемая психологическим тестом «мужских ролевых норм», включает ряд обязательных черт и требований: 1) избегание всего женственного, 2) гомофобия, 3) самодостаточность, 4) агрессивность, 5) соревновательность и достижительность, 6) принятие безличной сексуальности и 7) эмоциональная сдержанность. Чем меньше мальчик соответствует этим требованиям, тем сильнее угроза его маскулинности и тем больше он старается внешне и внутренне походить на мачо.
Молодой психолог Робб Уиллер (Wilier, 2005) предложил 111 корнеллским студентам ответить на несколько вопросов, после чего одним юношам сказали, что их установки вполне маскулинны, а другим – что они выглядят скорее женственными. Затем всем опрошенным студентам предложили сформулировать свое отношение к войне в Ираке и однополым бракам, а также выбрать по рисунку, какой автомобиль им больше нравится – большой спортивный вездеход или обычная машина. Результаты подтвердили ожидания исследователя: юноши, чья маскулинность была поставлена под вопрос, заняли более агрессивные политические позиции и предпочли подчеркнуто мужской тип машины нейтральному. То есть налицо компенсация и даже гиперкомпенсация.
Ничего теоретически сенсационного в этом исследовании нет. Соответствующий психологический феномен описал еще Зигмунд Фрейд, его детально исследовали авторы классического труда «Авторитарная личность» (1950), где было показано, что реальная или воображаемая угроза усиливает авторитарные установки и делает их носителей более агрессивными. Но подростковая маскулинность всегда находится под угрозой, она проблематична прежде всего для самого мальчика, поэтому он всячески ее демонстрирует, а единственным способом защиты от воображаемой глобальной угрозы часто становится такая же глобальная круговая оборона и ничем не спровоцированная агрессия.

Тело и внешность

Дано мне тело – что мне делать с ним,
Таким единым и таким моим?
Осип Мандельштам

Один из важнейших компонентов самосознания мальчика – его телесное «Я». Маскулинность всегда проявлялась и символизировалась телесно (размер, мышечная сила, выносливость и т. д.) – В последние десятилетия мужское тело стало более открытым и доступным взгляду. Ослабление поляризации образов мужского и женского и превращение мужского тела в объект взгляда и изображения повышает мужскую рефлексивность и тем самым стимулирует заботу о здоровье и красоте. Однако, выставляя, по доброй воле или вынужденно, свое тело напоказ, мужчина сталкивается с теми же проблемами, с которыми издавна сталкивались и которые болезненно переживали женщины (см. Кон, 20036, 2009).
Мужчины и сегодня придают своей внешности меньше значения, чем женщины. Согласно недавнему (сентябрь 2008 г.) опросу ФОМ, собственная внешность устраивает 86 % российских мужчин, не устраивает 10 %. У женщин это соотношение составляет 69:27. 24 % мужчин ежедневно тратят на уход за своей внешностью до 10 минут, 33 % – от 10 минут до получаса, лишь 5 % посвящают этому больше получаса. У женщин забота о внешности отнимает больше времени: лишь 13 % тратят на нее меньше 10 минут, 38 % – от 10 минут до получаса, 16 % – от получаса до часа, а 7 % – больше часа в день (Васильева, 2008).
Тем не менее, тело и внешность – важные компоненты мужского имиджа, от которых сильно зависит общая самооценка, самоуважение и уровень субъективного благополучия личности, особенно подростка. Равнение на заведомо нереалистические образцы мужского тела, пропагандируемые кино и телевидением, – американские исследователи назвали это «комплексом Адониса», – сопряжено с психологическими издержками. У некоторых мужчин неудовлетворенность телом перерастает в навязчивый невротический страх, связанный с реальным или воображаемым физическим недостатком, отвращение к своему телу, бред физического недостатка, который психиатры называют дисморфофобией (греч. dys– затруднение, morphe– вид, форма и phobos – страх) или дисморфическим расстройством тела. До недавнего времени психиатры считали, что его жертвами бывают преимущественно женщины, теперь от этого мнения отказались. Дисморфофобия одинаково поражает мужчин и женщин, и они переживают ее одинаково тяжело. Специфически мужская форма заболевания, так называемая мускульная дисморфия (muscledysmorphia),состоит в том, что собственное тело кажется мужчине слишком маленьким, тщедушным, недостаточно мускулистым, хотя в действительности оно может быть абсолютно нормальным. Чтобы исправить воображаемый недостаток, такие мужчины посвящают все свое свободное время накачке мускулов или увлекаются разными диетами. Самое опасное последствие мускульной дисморфии – применение анаболических стероидов (это делают 6–7% американских старшеклассников). Хотя современная медицина достаточно успешно лечит это заболевание, многие мужчины и юноши предпочитают обращаться за помощью не к психиатрам, а к дерматологам или хирургам.
Проблемы, переживаемые взрослыми мужчинами, сильно сказываются и на самосознании мальчиков. Раньше мальчики сравнительно мало заботились о своей внешности и стеснялись говорить о ней («это не по‑мужски»), а психологи не придавали их тревогам большого значения. В последние годы эти вопросы заняли одно из центральных мест в гендерной психопатологии. Им посвящено множество серьезных научных исследований, не говоря уже о лавине популярных статей, книг, телевизионных передач и консультативных интернет‑сайтов для родителей и подростков.
В общем и целом, мальчики практически всюду – и в Европе, и в Америке, и в Азии – и во всех возрастах оценивают свое тело, внешность и атлетические способности значительно выше, чем девочки (Harter, 2006){5}. Согласно немецкому национальному опросу 2 500 14‑17‑летних школьников, своим телом удовлетворены 62 % мальчиков и лишь 46 % девочек (Youth Sexuality, 2006). Однако по сравнению с прошлыми поколениями чувство озабоченности и неудовлетворенности своим телом у современных мальчиков‑подростков резко выросло. По подсчетам разных психологов, от 30 до 75 % мальчиков‑подростков и юношей в той или степени недовольны своим телом (Ricciardelli, McCabe, 2001).
Главные «болевые точки» мальчиков – рост, вес, кожа, мускулистость, грудные мышцы и гениталии – сами по себе вполне традиционны, но сейчас многие проблемы возникают раньше и переживаются острее. Хотя критическим возрастом по‑прежнему остается пубертат, неудовлетворенность собственным телом без особых к тому причин нередко обнаруживают уже пяти‑шестилетние мальчики (Frost, McKelvie, 2004). Пубертат это резко обостряет (McCabe, Ricciardelli, 2004).
Среди 14‑летних немецких мальчиков 36 % находят свое тело привлекательным и 21 % – непривлекательным. У 17‑летних картина заметно улучшается: соответственно 50 и 12 %. Между прочим, наличие сексуального партнера существенно повышает телесную самооценку (Youth Sexuality, 2006). По данным другого исследования, юноши, которые удовлетворены своим телом, яснее представляют свои сексуальные желания и могут высказать их своим партнершам, тогда как мальчики, недовольные своим телом, избегают обсуждения этой темы.

В детстве Витя был очень хорошеньким мальчиком, окружающие особенно восхищались его красивыми кудрями. К 14 годам он стал, по его самооценке, заметно дурнеть, потерял свою привлекательность, и у него стали редеть волосы. Это совпало с еще одним драматическим обстоятельством. В 13 лет Витя очень нравился одной девочке, но его она не интересовала. В 14 лет роли переменились: он увлекся той девочкой, а она перестала его замечать. Эти два обстоятельства соединились в сознании подростка в единый комплекс, породив убеждение, что он крайне непривлекателен. Если бы мальчик поделился своими переживаниями с кем‑то из взрослых, его легко можно было успокоить. Но Виктор держал эти болезненные переживания в глубочайшей тайне до 24 лет. Результат: тревожность, пониженный уровень притязаний, трудности в общении, застенчивость и другие психологические проблемы, которые не исчезли полностью даже после того, как потеряла значение породившая их причина.

Самый распространенный источник тревоги для мальчиков – недостаточный, по их мнению, рост.Для мальчика вообще, а особенно для подростка, величина и величие почти синонимы. Характерно бесхитростное признание пятиклассника сорокалетней давности: «Хотя Юрий Гагарин был небольшого роста, я представляю его высоким. Ведь он совершил такой подвиг! А великий человек, мне кажется, должен быть обязательно большого роста».
Ассоциативная связь между ростом и социальным статусом не чужда и взрослым. Пол Уилсон представлял студентам нескольких классов своего колледжа одного и того же мужчину, которого он называл «мистер Инглэнд». В одном классе «мистер Инглэнд» выступал как студент из Кембриджа, во втором‑как лаборант, в третьем – как преподаватель психологии, в четвертом – как «доктор Инглэнд, доцент из Кембриджа», а в последнем – как «профессор Инглэнд из Кембриджа». После того как иностранный гость ушел, студентов попросили максимально точно оценить рост «мистера Инглэнда». Оказалось, что по мере своего подъема по лестнице научных званий «мистер Инглэнд» неуклонно увеличивался и в росте, так что последняя группа оценила его рост на пять дюймов выше, чем первая. Рост преподавателя, который ходил вместе с «мистером Инглэндом» и звание которого не менялось, во всех классах оценили совершенно одинаково (Wilson, 1968).
Высокий рост, который психологически ассоциируется с маскулинностью, мускульной силой и доминантностью, дает мальчику преимущества сначала среди сверстников собственного пола, а затем и у девушек.

Рост и социальный статус. Интерлюдия

Представления о преимуществах высокого роста формируются уже в раннем детстве. Ассоциация физической «статности» и социального статуса сохраняется и у взрослых. Согласно корреляционным исследованиям, высокорослые мужчины имеют больше шансов получить престижную и высокооплачиваемую должность, чем низкорослые. На президентских выборах в США высокорослые кандидаты обычно побеждают низкорослых. Высокие мужчины делают более успешную карьеру в армии и на административных должностях. По некоторым данным, высокие мужчины больше зарабатывают, имеют больше сексуальных партнерш и даже зачинают больше детей, чем низкорослые. Ученые обсуждают, достигается ли этот успех а) за счет лучших умственных способностей высокорослых мужчин (строгие корреляции между ростом и IQ отсутствуют) или б) тем, что успешный детский опыт сделал этих мальчиков более напористыми, умеющими постоять за себя, или в) они просто производят более благоприятное впечатление – «настоящий мужчина!» – на начальников и кадровиков (привлекательная внешность помогает не только женщинам).
Простые парные корреляции сами по себе ничего не доказывают, а серьезный анализ дает более сложную картину. В принципе, женщины всех культур считают высокорослых мужчин более привлекательными. Например, московские студентки хотели бы, чтобы их постоянный партнер был атлетического телосложения и высокого, около 179 см, роста (Бутовская, Смирнов, 1993). Более представительные исследования показывают, что это пожелание необязательно, главное – чтобы партнер был не ниже своей избранницы. С увеличением среднего роста девочек повышаются их требования к среднему росту мальчиков, но слишком высокий рост в эталон мужской красоты не входит.
Это верно не только относительно роста: женщинам нравится выраженная маскулинность, но ее гипертрофия, будь то рост или размер половых органов, их отталкивает.
Впрочем, за статистикой всегда стоят индивидуальные вариации.
Не так просто обстоит дело и с психологическими последствиями низкого роста. В научной литературе не раз высказывалась мысль, что низкорослые мальчики обречены на некоторый комплекс неполноценности. Они выглядят младше своих ровесников, что заставляет их общаться с младшими детьми или со взрослыми либо компенсировать низкий рост повышенной напористостью и агрессивностью. Кроме того, родители относятся к ним более покровительственно, что также имеет долгосрочные психологические последствия.
Такая симптоматика действительно существует, но она сильно преувеличена. Прежде всего, дело не в самом по себе росте, а в его восприятии. Хотя низкорослые мальчики встречаются не чаще низкорослых девочек, в специальные клиники их приводят вдвое чаще, чем девочек. Чтобы проверить, действительно ли низкий рост затрудняет умственное и психическое развитие в целом здоровых молодых мужчин, шведские медики обследовали целую когорту – всех призванных в армию в 1974 г. 18‑летних мужчин (свыше 38 тысяч человек). Оказалось, что низкий рост действительно коррелирует с повышенным числом психиатрических и психологических проблем и с худшими интеллектуальными показателями (Tuvemo, Jonsson, Persson, 1999), но эти показатели, как и сам рост, не были сопоставлены с социально‑экономическими факторами, от которых они сильно зависят.
Единственное крупное лонгитюдное исследование (The Wessex Growth Study – WGS), в ходе которого развитие 48 здоровых низкорослых английских детей и 66 детей среднего роста проследили с 5–6 до 18 лет, выявило существенные гендерные различия, особенно заметные в 12–13 лет, когда низкорослые мальчики чаще испытывали коммуникативные и иные проблемы. Однако в дальнейшем эти трудности преодолеваются, постоянной статистической связи между ростом, с одной стороны, и успеваемостью, любовными отношениями, дружбой, социальными контактами, выбором профессии и т. д. – с другой исследователи не обнаружили. Причем за фактором «роста» часто скрываются социально‑экономические различия (Ulph, Betts, Mulligan, Stratford, 2004; Voss, 2006).
Обследование 956 нью‑йоркских школьников с 6‑го по 12‑й класс (Sandberg et al., 2004) показало, что сверстники часто воспринимали низкорослых соучеников как младших по возрасту и это накладывало определенный отпечаток на их поведение и самосознание, но этот эффект наблюдался лишь в младших классах. В старших классах значение разницы в росте уменьшается. Существенного влияния на дружеские отношения, популярность и на большинство аспектов, от которых зависит репутация подростка у сверстников, рост не оказывает. Даже самые низкорослые дети имели друзей и пользовались не меньшим уважением, чем остальные.
Острота споров по этому вопросу связана прежде всего с тем, что некоторые психологи предлагают использовать в качестве помощи низкорослым подросткам гормон роста, тогда как другие считают это опасным и нежелательным.

Еще большая проблема – вес.В бедных традиционных обществах, где пища была дефицитной, полнота ассоциировалась с благополучием и богатством и считалась привлекательной как для женщин, так и для мужчин. В сельских районах Малайзии плотные тяжелые мужские тела по сей день ценятся выше худых и стройных. Городская культура и новые представления о здоровье изменили эстетику тела. Сегодня люди боятся избыточного веса, полнота считается некрасивой и немужественной.
Ожирение и избыточный вес действительно стали мировой проблемой. За последние два десятилетия XX века доля подростков с избыточным весом среди 12‑19‑летних американцев выросла с 5 до 15 %. По данным обследования 756 269 18‑летних американцев, желавших поступить на военную службу, доля юношей с избыточным весом выросла с 22,8 % в 1993 г. до 27,1 % в 2006‑м, а страдающих ожирением – с 2,8 до 6. 8 % (Hsu et al., 2007). Это вызывает растущую озабоченность мальчиков, которым избыточный вес, помимо многого другого, затрудняет сексуальный успех у девочек.
Крайняя степень этой озабоченности – так называемая нервная анорексия,когда желание похудеть заставляет человека практически отказываться от пищи, что приводит к истощению и голодной смерти. Совсем недавно нервная анорексия считалась исключительно женской болезнью, ее жертвами были преимущественно девочки‑подростки. Сейчас ей подвержены также мальчики и молодые мужчины.
Тем не менее, девочек и мальчиков заботят разные вещи: девочки хотят уменьшить вес и количество жировых отложений, тогда как мальчики хотят превратить жир в мускулы (Furnham, Calnan, 1998).

По данным национального опроса 11467 американских старшеклассников, в конце 1980‑х годов пытались снизить свой вес 44 % девочек и 15 % мальчиков. Обследование 1 373 старшеклассников показало, что девочки в четыре раза чаще мальчиков – 63 и 16 % – пытались сбавить вес с помощью упражнений и ограничений в питании, а увеличить свой вес пытались втрое больше мальчиков, чем девочек (28 и 9 %). В другом исследовании все девочки хотели уменьшить свой вес, тогда как 31 % мальчиков хотели его снизить, а 38 % – увеличить.
По немецким данным, вдвое больше девочек, чем мальчиков, считают, что страдают избыточным весом, тогда как от худобы страдают 13 % мальчиков и лишь 7 % девочек (YouthSexuality, 2006). Вообще, мальчиков волнует не столько внешность, сколько физические возможности своего тела.

Анорексия у мальчиков часто бывает проявлением и следствием мускульной дисморфии, а в группах риска оказываются спортсмены, занятия которых предполагают ограничение веса, особенно гимнасты, бегуны, бодибилдеры, гребцы, борцы, жокеи, танцоры и пловцы. Больные анорексией юноши значительно чаще девушек испытывают психосексуальные трудности и тревоги по поводу своей сексуальной активности (Olivardia, Pope, Borowiecki, Cohane, 2004; Markey, Markey, 2005).
Особую группу риска во всех аспектах образа тела образуют геи.Именно в их среде появились первые мужчины с анорексией. При сравнении степени удовлетворенности своим образом тела двух больших (2 512 и 54 865) интернет‑выборок гетеросексуальных и гомосексуальных мужчин и женщин выше всех (положительное влияние образа своего тела на качество жизни вообще и сексуальной жизни в частности, готовность появляться на людях в купальном костюме и демонстрировать свою наготу партнеру по время сексуальной близости) оценили свою внешность гетеросексуальные мужчины, а ниже всех – геи. 42 % геев (по сравнению с 22 % гетеросексуалов, 30 % гетеросексуальных женщин и 27 % лесбиянок) сказали, что их тело отрицательно влияет на качество их сексуальной жизни (Peplau et al., 2008).
На это есть несколько причин, соотношение которых не совсем ясно.
1. У геев вообще больше сомнений в своей маскулинности, поэтому они больше «натуральных» мужчин озабочены и меньше удовлетворены своим телом и внешностью.
2. Гей‑культура придает повышенное значение телу и внешности, причем ее нормативные идеалы разнообразны и даже полярны (одних привлекают стройные эфебы, других – волосатые «медведи»).
3. Геи чаще смотрят на эротические образы, представляющие мужское тело откровенно нереалистично, отсюда – завышенный эталон самооценки и, как следствие этого, разочарование в собственных качествах.
4. Геи больше других подвержены невротическим расстройствам.
Озабоченность телом имеет и положительные результаты. Многие мальчики‑геи, как и взрослые мужчины, выглядят более опрятными и ухоженными, чем их «натуральные» ровесники, иногда это даже ставят им в вину. Но с этим связаны и психологические проблемы.
Характерно, что одно из первых мест в группе риска по удовлетворенности своим телом занимают бодибилдеры, хотя их тела по определению ближе всего к стереотипному идеалу мужественности. Бодибилдеров часто считают тщеславными гордецами, но некоторые из них страдают от пониженного самоуважения, связанного с крайним перфекционизмом относительно собственного тела. Для многих бодибилдеров первичный стимул накачивания мускулов – потребность в самозащите, детские переживания слабости и страха перед более сильными мальчишками. К тому же этот спорт больше любого другого тяготеет к нарциссизму. Бодибилдер целенаправленно «делает себя», на его тренировках обязательно присутствие зеркал, а сами тренировки часто описываются в сексуальных терминах (англ. topump– качать означает также мастурбировать). При неправильных упражнениях и применении стероидов часто происходит потеря вирильности, например грудь начинает походить на женскую. Противоречиво и социальное восприятие бодибилдинга. С одной стороны, бодибилдер – воплощение вирильности и гетеросексуальности. Идентифицируясь с ним, мальчик убеждает себя в том, что в нем нет ничего женственного. С другой стороны, это зрелище может вызывать гомоэротические желания.
Наибольшие тревоги и опасения подростков, естественно, вызывают те телесные свойства, которые не соответствуют нормативному канону маскулинности. Прежде всего это гинекомастия(что означает «грудь, как у женщины», и происходит от греч. gynes– женщина и mastos – молочная железа) – доброкачественное увеличение грудной железы у мужчин по женскому типу. В период полового созревания, чаще всего около 14 лет, пубертатная гинекомастия появляется примерно у 40 % мальчиков, особенно часто – у полных подростков. Увеличение может быть как незначительным, так и очень заметным и бывает следствием гормональных сдвигов или одним из проявлений общего ожирения. У 75 % мальчиков пубертатная гинекомастия без всякого лечения проходит в течение двух, а у 90 % в течение трех лет. Однако подростки очень стесняются этого состояния, навлекающего на них насмешки сверстников, избегают ситуаций, когда приходится снимать рубашку, прогуливают уроки физкультуры, иногда даже настаивают на операции. В 2006 г. в США подобной операции подверглось почти 14 тысяч мальчиков от 13 до 19 лет, это 70 % всех мужчин, подвергшихся данной операции (Kuczynski, 2007).
Отношение медицинского сообщества к этой тенденции неоднозначно. Многие педиатры и эндокринологи склонны видеть в ней злоупотребление со стороны хирургов, пытающихся хирургическим путем разрешать психологические проблемы. Чем делать ребенку операцию, проще договориться с учителем, чтобы мальчик на уроках физкультуры не снимал рубашку, не покупать ему облегающую одежду и т. д. На это психологи и психиатры возражают, что нужно исходить из психического состояния подростка. В обществе, где идет равнение на античные статуи или мощные руки Рафаэля Надаля, многие мальчики не могут ждать, пока все пройдет (если пройдет) само собой, а последствия однажды возникшей дисморфофобии могут оказаться страшнее, чем сравнительно безопасная, хотя и дорогая пластическая операция.
Еще больше тревог вызывают у мальчиков их половые органы.Поскольку пенис – главный символ маскулинности, мужчины всегда придавали большое значение его габаритам. Это, пожалуй, единственное свойство, в оценке которого мужчины самокритичны и склонны считать свое «достоинство» меньшим, чем достоинство соседа. В интернет‑опросе 52 031 гетеросексуальных мужчин и женщин 66 % мужчин оценили свои пенисы как средние, 22 % – как большие и 12 % как маленькие. Хотя 85 % женщин удовлетворены размерами пениса своего партнера, размерами собственного пениса удовлетворены лишь 55 % мужчин; 45 % хотели бы, чтобы он был больше, а 0,2 % – меньше. Характерно, что мужчины, оценившие размеры своего пениса выше среднего, более благоприятно оценивают и свою внешность в целом (Lever, Frederick, Peplau, 2006a).
У мальчиков, которые еще не знают, как «он» будет практически работать, тревог гораздо больше. Пока на моем сайте был раздел вопросов и ответов, подростки буквально заваливали вопросами, каков «нормальный» размер пениса, и надо ли мальчику ложиться на операцию, если его «инструмент» не прямой, как логарифмическая линейка, а почему‑то смотрит в сторону. Точно такие же вопросы задают мальчики во всем мире. Популяризация этой темы в массовой культуре, включая рекламу операций по увеличению «мужского достоинства», способствует усилению мальчишеских тревог, которые, в свою очередь, порождают психосексуальные проблемы: если у тебя маленький или некрасивый член, какая женщина тебя полюбит? Действуя как самореализующийся прогноз, страх и пониженная самооценка «размеров» вполне эффективно превращают физически здорового нормального мальчика в потенциального сексуального неудачника.
Хотя на сознательном уровне «размеры» тревожат мальчиков с точки зрения их будущей сексуальной успешности у женщин, на самом деле их главной референтной группой в этом, как и во многих других вопросах, являются другие мальчики, с которыми они себя сравнивают. «Размер» не анатомическая, а статусная категория.
Немало тревог вызывает у мальчиков волосяной покров.Разные культуры неодинаково относились к волосатому мужскому телу (отчасти это связано с расовыми особенностями). В Древнем Египте и античной Греции волосатость считалось неэстетичной, египтяне свое тело брили. В классической живописи, а также в эротических изданиях и рекламных роликах до недавнего времени мужское тело изображалось гладким и безволосым, это помогало ему выглядеть более молодым и одновременно менее агрессивным. Однако в реальной жизни депиляция (удаление волос на теле) считалась нормальной лишь для женщин. Наличие волос на лице и теле традиционно считается признаком маскулинности и ассоциируется с вирильностью и сексуальностью. В последние годы коммерческая реклама и изобразительное искусство «реабилитировали» волосатых мужчин. Недавнее исследование в Калифорнии и Новой Зеландии показало, что чистая, безволосая мужская грудь нравится женщинам больше, чем волосатая (Dixson et al., 2003), но это не общее правило. Тем не менее, мужчинам, ориентирующимся на юношеские образцы, волосатое тело не нравится, они предпочитают выбривать живот, грудь и лобок, считая, что после этого их тело выглядит не только более чистым, но и более сексуальным, скульптурным и мускулистым. Эта практика распространена и в некоторых видах спорта, например, у пловцов и бодибилдеров.
Неопределенность нормативных критериев ставит в трудное положение мальчиков‑подростков. С одной стороны, появление волос на лобке и под мышками – желанный признак половой зрелости, повышающий самооценку мальчика и его престиж у сверстников. Подростки украдкой, но очень внимательно разглядывают своих сверстников. Так было всегда.

«Кадеты быстро разделись донага и босиком подходили по очереди к доктору… Такой подробный осмотр производился обыкновенно в корпусе по четыре раза в год, и всегда он бывал для Александрова чем‑то вроде беспечной и невинной забавы, тем более что при нем всегда бывало испытание силы на разных силомерах – нечто вроде соперничества или состязания. Но почему теперь такими грубыми и такими отвратительными казались ему прикосновения фельдшера к тайнам его тела?» – пишет Куприн в романе «Юнкера».
И еще другое: «…один за другим проходили мимо него нагишом давным‑давно знакомые и привычные товарищи. С ними вместе сто раз мылся он в корпусной бане и купался в Москве‑реке во время летних Коломенских лагерей. Боролись, плавали наперегонки, хвастались друг перед другом величиной и упругостью мускулов, но самое тело было только незаметной оболочкой, одинаковой у всех и ничуть не интересною.
И вот теперь Александров с недоумением заметил, чего он раньше не видел или на что почему‑то не обращал внимания. Странными показались ему тела товарищей без одежды. Почти у всех из‑под мышек росли и торчали наружу пучки черных и рыжих волос. У иных груди и ноги были покрыты мягкой шерстью. Это было внезапно и диковинно» (Куприн, 1958. Т. 6. С. 165–166).

Безволосый юноша выглядит более голым и беззащитным, чем его сверстники. Кроме того, волосы – знак взрослости. Недаром в древних обрядах мужской инициации и в современном хейзинге практикуется ритуальное сбривание волос на теле посвящаемого или жертвы, которые тем самым лишаются мужского статуса и низводятся до положения маленького допубертатного мальчика. Однако некоторых подростков обильные волосы на руках и ногах поначалу смущают, побуждая воздерживаться от ношения безрукавок и шортов. В некоторых случаях это может быть одним из признаков дисморфофобии.
Несмотря на общность некоторых телесных проблем, мальчики и девочки решают их по‑разному. Исследователи полагают, что мальчики значительно реже девочек получают негативную информацию о своем теле, чаще всего – со стороны сверстников, в форме шуток или при буллинге, и спокойнее реагируют на нее. Впрочем, не исключено, что мальчики, как это вообще им свойственно, принижают значение получаемой ими отрицательной эмоциональной информации и преуменьшают свою телесную озабоченность, потому что это «немужское» качество. Хотя 14‑16‑летние австралийские мальчики отрицают, что СМИ влияют на их телесный имидж, и предпочитают не обсуждать эти темы, говоря, что «образ тела – это для девочек», некоторые мальчики говорят, что телесный облик для них важнее, чем они признают (Hargreaves, Tiggemann, 2006).
Возможно, дело не столько в содержании переживаний, сколько в характере дискурса. Современный мужчина должен, с одной стороны, постоянно работать над своим телом, а с другой – не признаваться в «неподобающем» интересе к нему. Молодые англичане избегают разговаривать друг с другом о своем теле и внешности, зато много и охотно говорят о разных способах модификации своего и чужого тела. Такая коммуникативная стратегия позволяет мужчине поддерживать чувство, что он «хозяин» своего тела, но за тривиальными разговорами о том, надо ли ходить в качалку или протыкать нос, скрывается озабоченность нормативной маскулинностью (Gill, Henwood, McLean, 2005). Между прочим, это вполне традиционная, старая мужская стратегия, воплощенная и в классическом изобразительном искусстве: «мужчина действует, женщина показывает себя». Широко используют ее и мальчики, у которых показного, демонстративного поведения ничуть не меньше, чем у девочек.

Стандартный опросник самоописаний физического «Я», состоящий из 70 пунктов, включает 9 специфических аспектов:
1) внешность (оценка собственной привлекательности, типа «я красивый»),
2) сила (сильное мускулистое тело, типа «я сильнее большинства моих ровесников»),
3) выносливость («я могу выносить большие физические нагрузки, не уставая»),
4) гибкость («я легко наклоняюсь, сгибаюсь и поворачиваюсь»),
5) здоровье («я редко болею и быстро поправляюсь»),
6) координация движений,
7) физическая активность («делаю много физических упражнений»),
8) телесный жир («у меня слишком большой живот»),
9) спортивность (спортивные успехи и навыки) плюс обобщенный, глобальный образ физического «Я» – положительное восприятия собственного тела (типа «я доволен своим телом»).
Обследование с помощью этого инструмента и общей шкалы самоуважения (положительная или отрицательная оценка себя, типа «в общем, я хороший») 591 ученика начальных (средний возраст 10,95 лет) и 507 учеников средних школ (средний возраст 13,74 лет) норвежского города Трондхейма показало, что по всем параметрам, кроме здоровья, младшие школьники оценивают свое физическое «Я» выше, чем подростки, а мальчики в обеих возрастных группах оценивают свое физическое «Я» значительно выше, чем девочки. С возрастом эта разница увеличивается. Хотя самооценки мальчиков‑подростков по глобальному образу своего физического «Я», внешности, телесному жиру, спортивной компетенции и силе по сравнению с начальной школой заметно снижаются, показатели девочек снижаются еще больше (Klomsten, Marsh, Skaalvik, 2005).

Очень интересен и практически важен вопрос, какие социокультурные факторы влияют на формирование мальчишеского «Я». Многочисленные исследования показывают, что мальчики, как и девочки, сильно зависят от навязываемых СМИ идеализированных образов маскулинности (Hargreaves, Tiggemann, 2004). Просмотр коммерческих телесериалов, уделяющих много внимания внешности, способствует усилению неудовлетворенности собственным телом у подростков обоего пола (у девочек он также снижает уверенность в себе). Изучение в течение года учеников 2‑го, 3‑го и 4‑го классов показало, что мальчики, читавшие журналы Electronic Gaming Monthly and Game Informer, стали испытывать более острую неудовлетворенность своим телом, чем те, кто читал спортивные, фитнес– и модные журналы, где образ тела более реалистичный. Тем не менее, глянцевые журналы значат для мальчиков меньше, чем для девочек. Мальчишеский образ телесного «Я» больше зависит от отношения родителей, на втором месте по влиятельности – друзья‑сверстники, причем разные аспекты образа «Я» ориентированы на разных значимых других (Stanford, McCabe, 2005). Не учитывая конкретной мальчишеской системы ценностей, воздействовать на мальчишеские стратегии изменения тела практически невозможно.
Наконец, самое важное: неудовлетворенные своим телом девочки чаще стараются устранить действительный или мнимый недостаток путем диеты, косметики и т. п., тогда как мальчики, в соответствии с нормами мальчишеской культуры, прибегают к активным методам, пытаясь не столько убрать нежелательный жир, сколько превратить его в желанные и престижные мускулы. Это толкает их к спортивным занятиям, физическим упражнениям, фитнесу и т. п.

Мальчики в раздевалке. Интерлюдия

Сложная проблема мальчишеской жизни – отношение к наготе. Нормативные предписания на сей счет вроде бы однозначны: мужчина, в отличие от женщины, не должен быть стеснительным. В этом есть свой анатомический резон: раздетая или полуодетая женщина сексуально возбуждает мужчин и может подвергнуться нападению и изнасилованию, а мужчине бояться нечего, своей сексуальностью он должен гордиться. Но есть и противоположные соображения (Кон, 20036):
Во‑первых, мужские гениталии более открыты, чем женские; если оставить их без прикрытия, повышается риск травмы, нападения или сглаза.
Во‑вторых, спонтанная, неконтролируемая эрекция может выдать тайные желания мужчины или дать повод к произвольному их толкованию.
В‑третьих, сравнение себя по этому признаку с другими мужчинами может быть невыгодно для мужского достоинства – в обычном, нефигуральном значении этого слова. Достаточно вспомнить историю фаллических культов.
С этим связана и упоминавшаяся выше мужская генитальная стеснительность. За исключением специально предусмотренных культурой мест и ситуаций, вроде русской бани, мужчины не любят показываться голыми в обществе себе подобных. Некоторые религии, например ислам, вообще запрещают это. Немало запретов мужской наготы, даже вне сексуального контекста, содержат православные требники XVI в.: «Или нагим спал, или без пояса? Или украдом видел чужой срам? Или срамоту другому показывал? Или смотрел на чужую срамоту?»
Генитальная стыдливость присутствует даже у многих народов, отнюдь не обремененных одеждами. Папуасы острова Санта‑Крус (Новые Гебриды), вся одежда которых состоит из одной набедренной повязки, настолько стеснительны, что во время купания снимают повязку под водой. Жители Маркизских островов и Самоа в свое время были шокированы легкостью, с которой европейцы раздевались при купании, особенно если их пенис был обрезан («не имел шляпы»). Мужчины урубу говорят, что умерли бы от стыда, если бы кто‑то увидел оголенную головку их члена. Единственная одежда мужчин‑тробрианцев – прикрепленная к поясу узкая лента, прикрывающая только гениталии (даже часть лобковых волос видна), зато крепится она очень тщательно. Английский антрополог Бронислав Малиновский за долгое время жизни среди тробрианцев ни разу не видел, чтобы повязка у кого‑нибудь упала или сдвинулась. Дотрагиваться до нее и даже называть ее строго запрещено. Многим туземцам кажутся нескромными даже облегающие плавки. Некоторые эквадорские индейцы никогда не купаются голыми. У индейцев кулисеху мальчику, вступившему в возраст созревания, сбривают волосы на лобке, а крайнюю плоть зажимают специальным зажимом или завязывают шнурком, чтобы непроизвольная эрекция не застигла его на людях. Индейцы бороро (чикита) закрывают головку пениса специальной манжеткой. Самое страшное унижение для мужчины яномамо – если кто‑то увидит открытую головку его члена. Чтобы избежать такого позора, мужчины шаванте (каяпо) (Бразилия и Эквадор) даже мочатся согнувшись.
Столь же противоречивы мальчишеские бытовые практики. В мальчишеских сообществах часто присутствуют элементы генитального дисплея, вроде соревнований по писанью, описанных в «Занавешенных картинках» Михаила Кузмина. Недаром православная церковь их запрещала: «Грех есть мочиться с другом, пересекаясь струями» (Требник XVI в). У старших подростков соревнования по писанью сменяются соревнованиями по мастурбации. Оставшись без надзора взрослых, мальчики нередко осматривают друг друга, сравнивая и обсуждая свои мужские достоинства. Мальчики, отстающие в половом развитии, с завистью смотрят на более маскулинных сверстников.

«Все, что было во мне от здорового зверя, прибавляло мне уверенности, – говорит юный герой романа Джона Апдайка «Кентавр». – Мне нравились появившиеся наконец волосы. Темно‑рыжие, упругие, как пружинки, слишком редкие, чтобы образовать кустик, они курчавились в лимонно‑желтом холоде. Пока их не было, меня грызла досада: я чувствовал себя беззащитным в раздевалке, когда… видел, что мои одноклассники уже надели меховые доспехи» (Апдайк, 1965. С. 80).

Всякая соревновательность порождает тревогу и дискомфорт. Если до начала полового созревания мальчики обычно не стесняются друг друга, купаются голышом и т. д., то затем картина меняется. Эскимосы называют возраст полового созревания (15–16 лет) «он (она) начинает стыдиться». Ни девочки, ни мальчики этого возраста не показываются дома без коротких штанов, некоторые даже спят одетыми. У тробрианцев самый «стыдливый» возраст 14–18 лет. В финских саунах многие подростки, особенно мальчики, предпочитают оставаться в плавках или трусах. В просуществовавшей почти 40 лет экспериментальной ультрапрогрессивной английской школе А. С. Нила «Саммерхилл», где практически не было запретов на наготу, маленькие, до 9 лет, девочки охотно загорали и купались голышом, мальчики даже в жару предпочитали оставаться в плавках. В знаменитой немецкой Школе нагих танцев Адольфа Коха (1920‑е годы) 10‑14‑летние девочки танцевали нагими, а мальчики – исключительно в трусах (Duerr, 1993. S. 261–263). На петербургских нудистских пляжах, посещение которых вместе с детьми поощряется, мальчиков 14–18 лет практически не бывает. Важно отметить, что мальчики стесняются не только девочек, но и друг друга.
Хорошую пищу для размышлений на эту тему дает интернет‑портал misterpoll. com, содержащий массовые опросы относительно разных аспектов школьной жизни, включая поведение в душевых и раздевалках.

Мальчики в душе и в раздевалке

(http://www.misterpoll.com/1999873658.html)

Как ты себя чувствуешь, переодеваясь на глазах у других ребят?
Комфортно – 34%
Сначала стеснялся, а теперь нет– 21%
Не замечаю этого – 16%
Просто расслабленно ‑14%
Смущенно – 6%
Нервно и напряженно – 6%
4542 ответа

Как ты себя чувствуешь, моясь в душе вместе с другими ребятами?
Комфортно – 38%
Расслабленно – 23%
Сначала стеснялся, а теперь нет– 17%
Смущенно – 8%
Я этого не делаю, это по‑геевски – 7%
Напряженно, стараюсь уйти первым – 7%
4 005 ответов

Встает ли у тебя во время душа?
Иногда – 27%
Почти каждый раз – 22%
Нет, никогда – 21%
Редко ‑19%
Часто – 9%
3 897 ответов

Что ты делаешь, выйдя из душа?
Хожу голышом и разговариваю, прежде чем одеться – 37%
Прикрываюсь полотенцем, затем медленно одеваюсь – 29%
Надеваю трусы, затем включаюсь в разговор – 18%
Одеваюсь как можно быстрее и ухожу– 12%
Одеваюсь, а затем кого‑то дразню – 1%
3 796 ответов

Ты смотришь, какие трусы носят другие ребята и как они
в них выглядят?
Да, всегда – 44%
Да, иногда – 42%
Никогда, это по‑геевски – 12%
2 862 ответов

Как ты переодеваешься в раздевалке?
Раздеваюсь догола – 56 %
Раздеваюсь до трусов – 20 %
Переодеваю трусы, потом рубашку – 12 %
Переодеваю рубашку, потом трусы– 12 %
5 016 ответов

Хотя интернет‑опросы имеют свои недостатки, эти недавние (позже 2005 г.) анонимные опросы (78 % откликнувшихся мальчиков – от 13 до 18 лет) позволяют понять как нормы мальчишеской субкультуры, так и индивидуальные вариации, связанные с восприятием собственного тела.
Мальчики‑подростки по‑разному переживают свою наготу перед лицом сверстников. Большинство, свыше половины, относятся к ней спокойно, без всякого смущения. Другие (17–20 %) сначала стесняются, а потом привыкают и перестают обращать на нее внимание. Некоторые мальчики даже бравируют своей наготой, выставляя ее напоказ. Но для 12–15 % оголение психологически мучительно, они стараются его избежать или минимизировать. Хотя 89 % мальчиков моются в душе голышом, некоторые предпочитают оставаться в трусах или плавках. Сразу же догола раздеваются 56 % мальчиков, остальные предпочитают снимать одежду постепенно, оставляя гениталии прикрытыми. Это смущение может быть обусловлено разными причинами: 1) общей стеснительностью, 2) стыдливостью, связанной с пониженной самооценкой своего тела, включая половые органы, 3) повышенной сексуальной возбудимостью (неудобно, если тебя увидят с эрекцией), 4) страхом обнаружить собственные гомоэротические чувства или 5) боязнью стать объектом гомосексуального взгляда.
Два последних момента особенно интересны. Гомофобия – важный компонент мужского телесного канона. Некоторые мальчики прямо говорят, что не делают чего‑то потому, что «это по‑геевски». Для юных геев спортивная раздевалка – тяжелое испытание. С одной стороны, их неудержимо тянет туда, где можно увидеть других ребят голыми. С другой стороны, они боятся, что непроизвольная эрекция или пристальный взгляд могут их выдать и спровоцировать насмешки и издевательства – такими рассказами полнятся гомосексуальные автобиографии и беллетристика. На самом деле эти критерии довольно шатки. В период юношеской гиперсексуальности эрекция часто возникает и без повода. Если верить данному опросу, так случается с большинством мальчишек. Столь же ненадежен и «взгляд». Не взглянуть на трусы или гениталии своих товарищей подросток просто физически не может. Плюс соблазн сравнения своего и чужого «достоинства». Гомосексуального подростка выдает не столько взгляд – все мальчики изучают друг друга, – сколько собственное смущение по этому поводу. А дальше ребята ему все разъяснят, мало не покажется…
Отношение к собственной наготе – хороший индикатор субъективного благополучия подростка. Больше всего боятся добровольного, а тем более насильственного оголения мальчики, которые отстают в физическом развитии. Но раннее созревание тоже может вызывать тревогу. В середине 1980‑х годов, отдыхая на турбазе в Северной Осетии и оказавшись в душе вместе с какой‑то московской юношеской спортивной командой, я обратил внимание на щуплого пятиклассника, который мылся, не снимая плавок. Потом я спросил их руководителя, почему так происходит. «Он всегда так моется, – сказал тренер. – Говорит, что заодно стирает трусы».
Объяснение было явно несерьезным, позже, по просьбе тренера, я поговорил с мальчиком.
– Ты чего‑то стесняешься? – спросил я.
– У меня тамрастут волосы.
– Это вполне нормально, ты видишь то же самое у других ребят.
– Да, но они большие, а я еще маленький.
Оказалось, что дома эту тему обсуждали. Заметив повышенную стеснительность сына, мама все объяснила ему, но это ничего не изменило, проблема оказалась наследственной. Мама даже предупредила мальчика, чтобы подобные вопросы он обсуждал с ней, а не с папой‑подполковником, который этого стесняется (у российских мужчин так бывает нередко).

Отсутствие в российских школах какого бы то ни было сексуального образования дорого обходится мальчикам. При опросе в 1997 г большой группы российских подростков 41 % мальчиков и 26,7 % девочек сказали, что не обращают внимания на происходящие с их телом изменения (звучит не очень правдоподобно). На вопрос «Обсуждал ли ты изменения в своем теле, связанные с половым созреванием, с друзьями?» 20,8 % девочек и 35 % мальчиков ответили «нет, никогда». Один‑два раза это делали 35,7 и 28,3 %, неоднократно – 37,8 и 30,1 %. С родителями никогда не говорили на эти темы 65,1 % мальчиков и 31,5 % девочек, а с преподавателями и медработниками – 71 % и 51,4 % (Червяков, Кон, 1997, неопубликованные данные).
Повышенная генитальная стыдливость – часто всего лишь симптом каких‑то глубинных психосексуальных трудностей, но и сама по себе она может доставлять мальчику много неприятностей, поскольку такое поведение считается немужским и вызывает насмешки.
Телесная открытость и раскованность современной молодежной культуры сталкивает общество с новыми этическими и эстетическими проблемами. Например, широкое распространение в молодежной среде получили многообразные формы модификации тела вроде татуировки и пирсинга. До 1990‑х годов телесные модификации оставались провокативными элементами девиантных субкультур, в последнее десятилетие они стали массовыми и распространились в разных слоях общества, в связи с чем обогатились их социально‑знаковые функции и мотивы применения. Некоторые из них противоречат эстетическим представлениям старших поколений и могут быть медицински небезопасными. Однако они составляют неотъемлемую часть современного подросткового телесного канона, попытки запрещать их административно обречены на такое же бесславное поражение, как многолетняя советская борьба с широкими и узкими брюками, шортами, джазом и западными танцами. Причем мальчики и девочки будут выступать против старших единым фронтом.

Самоуважение и синдром самозванца

Мне еще не было семи лет, когда вселенная внезапно предстала моим глазам в виде огромной мышеловки, где я был пойман. И все мои усилия с тех пор были направлены к тому, чтобы ускользнуть сквозь прутья…
Ромен Роллан

Он никогда не чувствовал необходимости принимать чью‑то сторону, он всегда стоял на своей собственной стороне…
Людмила Улицкая

Телесные свойства – лишь один из аспектов мальчишеского «Я». А как у мальчиков дело с общей самооценкой и принятием себя (последнее часто называют самоуважением)?
Мировая психология стала серьезно заниматься этой темой с 1960‑х годов, когда американский социолог Морис Розенберг, обследовав свыше 5 000 15‑18‑летних школьников, выяснил, что едва ли не все их личностные качества замыкаются на самоуважении (Rosenberg, 1965). Для юношей с низким самоуважением, которых Розенберг назвал эгофобами, типична общая неустойчивость образов «Я» и мнений о себе, они больше других склонны «закрываться» от окружающих, представляя им какое‑то «ложное лицо». С суждениями типа «Я часто ловлю себя на том, что разыгрываю роль, чтобы произвести на людей впечатление», и «Я склонен надевать «маску» перед людьми» эгофобы соглашались в 6 раз чаще, чем обладатели высокого самоуважения – эгофилы. Эгофобы ранимы и чувствительны ко всему, что затрагивает их самооценку. Они болезненнее других реагируют на критику, смех, порицание. Их больше беспокоит мнение о них окружающих. Многим из них свойственна застенчивость, склонность к психической изоляции, уходу от действительности в мир мечты. Чем ниже уровень самоуважения личности, тем вероятнее, что она страдает от одиночества. Из опрошенных Розенбергом эгофобов от одиночества страдали две трети, а среди эгофилов – только 14 %. Каждый четвертый эгофоб и лишь один из ста эгофилов заранее уверены, что окружающие о них плохого мнения. Пониженное самоуважение и коммуникативные трудности снижают социальную активность личности. Люди с низким самоуважением принимают значительно меньшее участие в общественной жизни, реже занимают выборные должности и т. д. При выборе профессии они избегают специальностей, связанных с необходимостью руководить или подчиняться, а также предполагающих дух соревнования. Даже поставив перед собой определенную цель, они не особенно надеются на успех, считая, что у них нет для этого необходимых данных.
Роль самоуважения подтверждалась и другими исследованиями. Доказано, что люди, лидирующие в своих группах, обладают более высоким самоуважением и чувством уверенности в себе, чем рядовые участники. Люди с высоким самоуважением более самостоятельны и менее внушаемы. У обследованных в рамках Мичиганского лонгитюда юношей‑десятиклассников низкое самоуважение коррелировало с многочисленными эмоциональными расстройствами: отрицательными эмоциональными состояниями, переживанием «несчастья», болезненными симптомами и агрессивными побуждениями. Говард Каплан на основе 10‑летнего лонгитюдного исследования 9 300 семиклассников пришел к выводу, что пониженное самоуважение положительно коррелирует едва ли не со всеми видами девиантного поведения: нечестностью, членством в преступных группах и совершением правонарушений, наркоманией, алкоголизмом, агрессивным поведением, попытками самоубийства и различными психическими расстройствами (Kaplan, 1977, 1980). Недавнее крупное когортное исследование показало, что у подростков с низким самоуважением намного больше шансов иметь во взрослом состоянии проблемы с физическим и психическим здоровьем, худшие экономические показатели и отличаться более криминальным поведением, чем у их сверстников с высоким самоуважением (Trzesniewski et al., 2006).
Однако интерпретация этих данных никогда не была однозначной. Во‑первых, крайние случаи не объясняют индивидуальных вариаций. Во‑вторых, у интеллектуально более развитых подростков и юношей расхождение между наличным и идеальным «Я», то есть между свойствами, которые индивид себе приписывает, и теми свойствами, которыми он хотел бы обладать, значительно больше, чем у ребят со средними способностями. Такое расхождение характерно и для творческих людей, у которых гибкость и независимость мышления часто сочетаются с недовольством собой и повышенной ранимостью. Дневники и личные документы великих людей свидетельствуют о том, что почти все они, кто реже, кто чаще, переживали чувство творческого бессилия и острой неудовлетворенности собой.

Но вновь безволье, и упадок,
И вялость в мыслях, и разброд.
Как часто этот беспорядок
За просветленьем настает!

(Гете. «Фауст»)
Рефлексивная самокритика творческой личности и пониженное самоуважение невротика схожи тем, что в обоих случаях присутствуют стремление к совершенству и выбор настолько высокого образца, что по сравнению с ним любые реальные достижения кажутся незначительными. Но в первом случае сильная личность ставит перед собой сложные задачи (именно в этом проявляется мера самоуважения!) и действенно разрешает их, тогда как невротическая рефлексия остается на уровне пассивного самосозерцания, вырождаясь в «самодовольное нянченье индивидуума со своими, ему одному дорогими особенностями» (Гегель, 1965. Т. III. С. 26), когда признание и даже гипертрофия собственных слабостей служат не стартовой площадкой для их преодоления, а средством самооправдания и отказа от деятельности.
Сложность количественного измерения самоуважения усугубляется тем, что люди по‑разному конструируют и проверяют свои самооценки. В одном случае адекватность самооценки проверяется путем соизмерения заявленного уровня притязаний и фактических результатов деятельности (спортивные достижения, школьные отметки, данные тестирования). В другом случае самооценку ребенка сравнивают с тем, как его оценивают окружающие люди, учителя или родители, выступающие в качестве экспертов. Оценивая свои способности, ребенок может равняться на усредненную школьную оценку, сравнивать себя с более слабыми или более сильными одноклассниками или с каким‑то великим ученым. Не зная подразумеваемого эталона и ситуации, в которой производится самооценка, невозможно судить о ее адекватности или ошибочности. К тому же самооценка часто служит средством психологической защиты: желание иметь положительный образ «Я» побуждает индивида преувеличивать свои достоинства и преуменьшать недостатки.
Можно ли говорить здесь о каких‑то возрастных тенденциях? Психология развития, как и житейский здравый смысл, не сомневается в том, что адекватность самооценок в среднем с возрастом повышается. Самооценки взрослых по большинству показателей более реалистичны и объективны, чем юношеские, а юношеские – чем подростковые. При этом сказывается не только больший жизненный опыт, но и стабилизация уровня притязаний. Однако одни и те же качества могут иметь для разных людей или для одного и того же человека на разных стадиях его жизненного пути неодинаковое значение. Мальчик может считать себя эстетически неразвитым, но если он не придает этому качеству большого значения, это нисколько не снижает его общего самоуважения. И наоборот, он может считать себя талантливым физиком и тем не менее иметь низкое самоуважение, потому что он не пользуется успехом у девочек.
Образ «Я» и представления подростка о своей личной ценности зависят и от генетических факторов. Трехлетнее лонгитюдное исследование 248 пар однополых близнецов, единокровных сибсов и сибсов по усыновлению, в возрасте от 10 до 18 лет, показало, что стабильность самооценок по шести из семи использованных шкал тесно связана с генетикой. Генетические факторы особенно важны для оценки подростком своей учебной и спортивной компетентности, внешности и общей ценности (self‑worth),тогда как оценка своей социальной компетентности больше зависит от средовых условий (McGuire et al., 2003).
Осознание этих методологических трудностей побудило психологию развития конца XX в. меньше злоупотреблять широкими понятиями типа «глобального самоуважения», сосредоточив внимание на более частных, локальных самооценках, касающихся конкретных сфер жизнедеятельности (См. Молчанова, 2006). Это важно для оценки гендерно‑возрастных различий.
Согласно мировым данным, мальчики во всех возрастах и практически по всем параметрам оценивают себя выше, чем девочки (Harter, 2006). В раннем детстве эта разница невелика, но в младшем подростковом возрасте самоуважение девочек и их уверенность в себе заметно снижаются; с мальчиками происходит то же самое, но на фоне девочек они выглядят значительно более благополучными.
Первое большое американское исследование (2 623 учащихся с 3‑го по 12‑й класс) показало, что среди детей 8‑11 лет низким самоуважением отличались 23 % мальчиков и 27 % девочек, в 12–14 лет соотношение составляет 26:32, то есть разница удваивается, а после 15 лет снова уменьшается: 19:26 (Rosenberg, Simmons, 1975). Были выяснены и конкретные параметры различий. Девочки‑подростки значительно больше мальчиков озабочены своей внешностью, мнением о себе окружающих и трудностями в общении. Кроме того, девочки во всех возрастах выглядят эмоционально более ранимыми. Процентное соотношение сильно ранимых мальчиков и девочек в указанных трех возрастных группах составляет 20:37, 15:32 и 12:34. Самое важное различие состоит не в конкретных самооценках, а в том, что девочки сильнее мальчиков озабочены собственным «Я» и придают ему значительно большее значение (self‑consciousnessили salience).Среди детей 8‑11 лет высокую озабоченность собой обнаружили 17 % мальчиков и 19 % девочек, в 12–14 лет – 29 и 41 % (огромный прирост!), а после 15 лет – 21 и 45 % (разница больше, чем вдвое, причем доля озабоченных мальчиков уменьшилась, а доля девочек выросла).
Эти цифры вызвали серьезную тревогу у американских учителей и родителей, ответственность возложили на школу, которая ставит девочек в неравное положение с мальчиками. Но данное исследование не было лонгитюдным, так что о «росте» или «снижении» тревожных показателей можно говорить лишь условно. Кроме того, повышенная эмоциональная ранимость девочек может быть обусловлена не школьными проблемами, а половым созреванием. Наконец, повышенная озабоченность девочек собственным «Я» может свидетельствовать не столько о невротизме, сколько о том, что девочки опережают мальчиков по формированию более сложных форм самосознания, что никак нельзя считать «недостатком» или «слабостью». Саморефлексия – необходимый компонент развитой индивидуальности.
Новейшие исследования, в том числе лонгитюдные и два больших метаанализа (Kling et al., 1999), подтвердили, что разница в глобальном самоуважении мальчиков и девочек статистически невелика, а ее пик в 15–18 лет связан прежде всего с особенностями протекания пубертата (Barker, Galambos, 2003). Кроме того, самооценки и самоуважение мальчиков больше дифференцированы по сферам деятельности, тогда как девочки склонны оценивать себя в целом. Наконец, мальчики и девочки оценивают себя по разным критериям. Мальчики выше оценивают свою спортивную компетентность, а девочки – свою способность к интимной дружбе и коммуникативные качества (Shapka, Keating, 2005). Возникающие на этой почве гендерно‑возрастные диспропорции психологически нормальны, так что фиксировать внимание следует не столько на них, сколько на индивидуальных различиях, ставящих мальчика (или девочку) в напряженные отношения со сверстниками.
В связи с этим ученые начали критичнее относиться и к самому понятию самоуважения. Видные американские психологи Рой Бомейстер, Дженнифер Крокер и Николас Эмлер утверждают, что многие плохие ученики, вожаки криминальных уличных шаек, расисты, убийцы и насильники не только не страдают пониженным самоуважением, но зачастую считают себя выше и лучше других. Проанализировав по заданию одной психологической организации около 15 тысяч посвященных самоуважению книг и статей, Бомейстер нашел, что лишь 200 из них действительно соответствуют научным критериям и они отнюдь не доказывают, что высокое самоуважение всегда благо (Baumeister et al., 2003). Высокое самоуважение и уровень личных притязаний, не находящие признания и подкрепления со стороны окружающих, легко превращаются в нарциссизм, некритическую самовлюбленность, которая может приводить к антисоциальным действиям вплоть до терроризма. Многие религиозные экстремисты, в том числе в России, уверены в том, что они призваны Богом исправить греховный мир и уничтожить тех, кто этому препятствует. Вот только боги, ценности и враги у них разные…
Характерная для мальчиков‑подростков высокая самооценка (самоуважение) усиливает их уверенность в себе и потому считается положительным качеством и входит в набор черт традиционной идеологии маскулинности. Однако она имеет оборотную сторону. Завышенная самооценка, превращающая здоровую веру в себя и уверенность в себе в необоснованную самоуверенность, может легко стать социально и личностно опасным фактором, потому что пониженная самокритичность не позволяет таким мальчикам учиться на собственных ошибках. Склонность к упрощениям и крайностям – типично мужское свойство.
Не менее важный аспект темы – индивидуальные различия, наиболее ярко выраженные у особо одаренных мальчиков. Казалось бы, высокое самоуважение им гарантировано автоматически. Не тут‑то было. Поведение и личностные профили одаренных мальчиков не вписываются в стандартный канон маскулинности. Многочисленные исследования показывают, что такие подростки обнаруживают повышенную чувствительность к социальным и эмоциональным проблемам. Из‑за своего перфекционизма они склонны недооценивать свои учебные и интеллектуальные достижения. Им труднее налаживать отношения с более беззаботными ровесниками. Их чувство самоуважения более дифференцировано по сферам деятельности. Общая одаренность часто сочетается с повышенной возбудимостью, которая воспринимается окружающими как непредсказуемость. Одаренные подростки не могут работать под нажимом или жестким контролем. Повышенные ожидания часто вызывают у них стресс и желание уйти из травматической ситуации. Они острее других переживают отрицательные жизненные события. Все это сказывается на их самооценке (Preuss, Dubow, 2004; Peterson, Duncan, Canady, 2009).
Поскольку они выделяются из «стаи», имеют нестандартные интересы и не делают того, что делают все остальные, мальчишеские группы часто подвергают таких мальчиков преследованиям и остракизму. Их повышенная интеллектуальность, эмоциональная чувствительность и ранимость воспринимаются как признаки женственности. Враждебно‑настороженное отношение сверстников не только снижает самоуважение одаренных мальчиков, но порой даже побуждает их отказываться от той деятельности, которая им нравится и в которой они могли бы преуспеть, лишь бы угодить товарищам и стать похожими на них. Это не отдельные редкие случаи, на сей счет есть солидная статистика (Rimm, 2002).
Короче говоря, в этом вопросе, как и в других, жесткие гендерные стереотипы психологически и педагогически контрпродуктивны. Лучшие современные педагоги и психологи это понимают.

Известный гарвардский психолог Уильям Поллак пишет в своем бестселлере «Реальные мальчики: Спасем наших сыновей от мифов мальчишества» (Pollack, 1998), что главная угроза благополучию современных мальчиков – не плохие учителя и невнимательные родители, а неписаный «мальчишеский кодекс», в основе которого лежат три мифа мальчишества:
– мальчики будут мальчиками, такими их делает биология, начиная с генов и тестостерона;
– мальчики должны быть мальчиками, они обязаны соответствовать канону гегемонной маскулинности;
– мальчики опасны, они угрожают нашему здоровью и среде обитания.
Нравится это мальчику или нет, но, чтобы его признали «настоящим мальчиком», он должен:
– добиваться физического совершенства и внешнего успеха;
– быть крутым, агрессивным и соревновательным;
– не выражать эмоций и отрицать эмоциональную ранимость;
– быть инструментальным в своей сексуальности;
– отвергать гомосексуальность;
– отрицать чувство боли, делать грубые вещи и не просить о помощи.
Если ты примешь этот кодекс и подчинишься ему, твоя жизнь будет пронизана холодом, одиночеством, насилием и эмоциональными трудностями. Ты не узнаешь своих собственных эмоциональных и физических потребностей вплоть до старости, когда ничего уже изменить нельзя. А если ты эти правила отвергнешь, к тебе будут относиться с подозрением и неприязнью и постоянно напоминать, что ты не состоялся как мужчина.

Продолжая мысль Поллака, я сказал бы, что мальчик обречен постоянно чувствовать себя обманщиком, самозванцем. Понятия синдрома, дилеммы или феномена самозванца или обманщика (ImpostorSyndrome)употребляются в современной психологии как неофициальный и расплывчатый диагноз, описывающий социально успешного человека, который не может признать свой успех заслуженным, принижает его и поэтому чувствует себя обманщиком. В подобной ситуации часто оказываются работающие женщины и люди публичных профессий (учителя, актеры и т. п.).
Для меня «синдром самозванца» – не аналитическое понятие, а просто емкая метафора, описывающая положение Мальчика, от которого ждут, чтобы он был самым сильным, самым умным, самым смелым, самым успешным и самым главным во всем, что заведомо невозможно. Как было показано выше, социальный статус Мальчика имманентно противоречив хотя бы потому, что он должен одновременно вписываться в Систему и отрицать ее. «Хороший мальчик» по определению не может быть «настоящим», и наоборот. Конкретные ожидания его родителей, учителей, сверстников и СМИ никогда, а сегодня особенно, не совпадают, оправдать их все невозможно, а если Мальчик их не оправдывает, ему говорят, что он «ненастоящий», да он и сам это знает.
Сталкиваясь с завышенными и заведомо несовместимыми социальными ожиданиями, Мальчик все время вынужден притворяться и чувствовать себя обманщиком и самозванцем. Вообще говоря, это не катастрофа. Притворяясь смелым, Мальчик тем самым преодолевает свой страх, а желание стать первым побуждает его стараться не занять хотя бы последнее место. Но если синдром самозванца слишком силен, он уже не стимулирует Мальчика ни к чему, кроме ухода – в себя, в наркотики, в бессмысленные риски и, наконец, в небытие. И жертвами этого нередко оказываются самые интересные и нестандартные мальчики.
Проблема ощущается не только в индивидуальном, но и в общественном сознании. Современная культура переживает кризис традиционной модели мальчишества.
Почему стал таким всемирно популярным образ Гарри Поттера? Этой теме посвящена огромная культурологическая литература (Wannamaker, 2006). Самый популярный мальчик планеты обладает типичным набором мальчишеских добродетелей: он отважен, социально успешен, верен в дружбе и всегда побеждает. Вместе с тем Гарри сугубо нестандартен, и не только потому, что он волшебник. Этот невысокий очкарик не атлетичен, не увлекается спортом, не любит драться, много читает, в числе его ближайших друзей не только мальчики, но и девочки (зато его враги – типичные булли), он эстетически и эмоционально чувствителен, что делает его психологически ранимым. Недаром его образ привлекателен как для мальчиков, так и для девочек всего мира, а ревнители гегемонной маскулинности обвиняют его в андрогинности, «неправославии» и чуть ли не в голубизне.
Тоска по новому типу мальчишества представлена и в культуре Индиго. Никакого реального научного смысла понятие «дети Индиго» не имеет. Сколько их, каковы их психофизиологические и прочие свойства – никому не известно. Это причудливая смесь откровенной мистики, утопических ожиданий нового мессии, в роли которого на сей раз выступают дети, противоречивых описаний реально существующих одаренных детей и протеста против авторитарного и формального воспитания. Однако в нем есть глубокий гуманистический и социально‑педагогический смысл. Родитель, который поверит или захочет поверить, что его ребенок Индиго (а нам говорят, что среди детей моложе 10 лет Индиго составляют 97 %, неужто ваше чадо этого недостойно?), будет внимательнее прислушиваться к нему, принимать его индивидуальность, поддерживать самоуважение, поощрять творческие порывы, выбирать ему учителей и занятия не по своим, а по его критериям, и т. д. и т. п. Но разве не этому учили все классики педагогики Нового времени, которые понятия не имели ни о разноцветной ауре, ни о право– и левополушарности? Причем они имели в виду не особую породу или «расу», а самых обычных, массовых детей.
Интересно, что люди, свободные от мистики и космических завихрений, связывают появление «новых детей» с изменением социальных условий. Вдумчивая старая учительница и многодетная мать пишет о двух волнах «других детей» в российском образовании. Первой было поколение акселератов, родившихся в начале шестидесятых годов. «Они были другими даже внешне. Дети хрущевской оттепели, не знавшие голода, хорошо одетые, они были стройными и уверенными в себе. Телевизоры и магнитофоны в каждой семье знакомили их с последними веяниями моды и лучшими образцами популярной музыки… Они вызывали острое раздражение старшего поколения учителей тем, что никак не желали принимать то, что казалось им бессмысленным: палочную дисциплину, почтение к взрослым вне зависимости отличных качеств этих взрослых, веру в идеологические штампы». Вторая волна пришла в начале 1990‑х, причем «главной особенностью этих новых детей была какая‑то удивительная для нашей грубой действительности хрупкость. Их реакция на резкость в любом ее проявлении была почти шоковой… Но зато открытость к любой новой информации, радость познания, контактность создавали им другого рода защищенность». Эти дети отличаются «обостренным чувством собственного достоинства, необыкновенной интуицией, общительностью и раскованностью» (Иващенко, 2008).
Не будем упрекать учительницу математики, что она не заметила связи описанного ею эффекта свободы с особенностями социального происхождения своих учеников («в каждой семье – магнитофоны» – ха‑ха!), которое едва ли может коррелировать с «полушарностью». Но то, что современная эпоха требует иного отношения к детям и расширения их личной автономии, причем это требование имеет всеобщий характер, никакому сомнению не подлежит.

Подведем итоги.
1. Квинтэссенция гендерно‑возрастных особенностей – образ «Я», система самооценок и самоуважение. Однако этот конструкт включает в себя множество компонентов, динамика которых может быть разнонаправленной.
2. Общее направление развития самосознания у мальчиков и девочек до начала пубертата более или менее одинаково, индивидуальные различия заметно перевешивают половые. Однако девочки лучше вербализуют соответствующие процессы, что существенно облегчает им самораскрытие. Мальчики, ориентирующиеся на канон гегемонной маскулинности, испытывают в этом отношении значительные трудности.
3. Важный гендерно‑специфический компонент самосознания – телесное «Я». Разница между девочками и мальчиками в этом вопросе очень велика, но не столько в степени, сколько в объектах озабоченности. Хотя ослабление гендерной поляризации сказывается и на этой сфере, основные предметы озабоченности и стратегии ее преодоления остаются гендерно‑специфическими. Это имеет важное прикладное значение для детской психиатрии, а также теории физической культуры и спорта.
4. Данные о гендерно‑возрастной динамике самоуважения противоречивы. Хотя общее самоуважение у мальчиков, как правило, выше, чем у девочек, его индикаторы недостаточно определенны, а благотворная для мальчиков повышенная уверенность в себе часто превращается в опасную для них самоуверенность.
5. Высокие самооценки и самоуважение мальчиков отлично вписываются в нормативный канон гегемонной маскулинности, но завышенный уровень притязаний и неопределенность критериев сплошь и рядом приводят к разочарованиям и драмам, которые мальчики‑подростки и юноши не в состоянии вербализовать.
6. Оборотная сторона гегемонной маскулинности – синдром самозванца: мальчик думает, что не соответствует нормативным ожиданиям, это делает его бытие «неподлинным» и снижает общую удовлетворенность жизнью. Это особенно опасно в периоды социальных кризисов и кризисов индивидуального развития.
7. Психологически данная ситуация конструирует две группы риска. Первая – мальчики из бедных и необразованных семей, которым с детства близок «силовой» канон мальчишества, но которые в ходе развития обнаруживают, что следование ему не только не обеспечивает им социального успеха в мире взрослых, но часто оборачивается против них. Вторая – наиболее интеллектуально и художественно одаренные мальчики, чья индивидуальность заведомо не вписывается в жесткий канон бесструктурного монолита, вызывая у них сомнения в собственной маскулинности.
8. Изменить транскультурный стереотип мальчишества мы не можем, но в условиях быстро меняющегося мира социально‑педагогическая стратегия обязана принимать во внимание а) множественность типов маскулинности и б) многообразие индивидуальных мальчиков. Усилия взрослых должны быть направлены к тому, чтобы мальчик как можно раньше осознавал плюралистичность бытия и возможность выбора, в соответствии с его индивидуальными особенностями, разных жизненных путей, включая компенсацию одних качеств и достижений другими. Более гибкое воспитание дает мальчику дополнительный источник силы, позволяя не сломаться на крутых виражах истории и своей собственной непростой, но именно поэтому интересной жизни.

Глава 5. Мальчик в семье

Правильное воспитание детей в том, чтобы дети видели своих родителей такими, каковы они в действительности.
Джордж Бернард Шоу

Я не знаю и не могу знать, как неизвестные мне родители могут в неизвестных мне условиях воспитывать неизвестного мне ребенка, подчеркиваю – «могут», а не «хотят», а не «обязаны».
В «не знаю» для науки – первозданный хаос, рождение новых мыслей, все более близких истине. В «не знаю» для ума, не искушенного в научном мышлении, – мучительная пустота.
Януш Корчак

Положение мальчика в семье – один из самых сложных аспектов нашей темы. Чтобы описать его, нужно ответить, как минимум, на следующие вопросы. Что значит быть сыном в определенной культуре? Кого родители больше любят, какие требования они предъявляют сыновьям и дочерям, есть ли для них специфические наказания и поощрения? Как все это варьирует в зависимости от типа семьи и домохозяйства? Как складываются взаимоотношения мальчика с его отцом, матерью, братьями и сестрами и другими членами семьи? Насколько эффективна семейная гендерная социализация в разных сферах деятельности?
Отечественная гендерная педагогика, по большому счету, делает лишь первые шаги (Штылева, 2008), а традиционное семьеведение подобных вопросов обычно не ставило. Практически у нас есть два типа публикаций. С одной стороны, в последнее время (раньше их не было) появляются хорошие, живо написанные книги и статьи практических психологов, посвященные особенностям развития и семейному воспитанию мальчиков (Леус, 2008; Достовалов, Мальцева, 2008). Такие книги дают хорошую пищу для ума, но многие их рекомендации основаны на житейском опыте и классических психологических и психоаналитических теориях, применимость которых к современным условиям никто не проверял. С другой стороны, семье и семейным ценностям посвящено немало социологических исследований. В рамках Российской академии образования функционирует Государственный НИИ семьи и воспитания, с 1994 г. выходит специальный журнал «Семья в России». К сожалению, некоторые статьи, мягко говоря, трудночитаемы. Чтобы доказать оригинальность своей концепции, чуть ли не каждый второй автор предлагает собственный, ни на чей другой не похожий, понятийный аппарат, но эти словесные новации слабо подкреплены эмпирически, ни солидной социальной статистики, ни собственных доказательных данных за ними не стоит. Обвинять кого‑то в таком положении вещей несправедливо. Первое национально‑репрезентативное социально‑демографическое исследование «Родители и дети, мужчины и женщины в семье и обществе» (далее – РиДМиЖ), в рамках международной исследовательской программы ООН «Поколения и гендер», осуществлено лишь в 2004 г., его результаты только начинают публиковаться (Родители и дети…, 2007). До интересующих меня вопросов авторы еще не дошли, и неизвестно, когда дойдут.
Складывается парадоксальная ситуация: как фактическиформируются и от чего зависят взаимоотношения конкретных детей и их родителей в современных семьях, ученые явно не знают, но это не мешает им твердо знать, каким должно бытьсемейное воспитание. При этом «единственно правильные» «универсальные» рекомендации зачастую основываются не на критическом обобщении реальных социально‑педагогических практик, а на нормативных представлениях далеких времен, где нас с вами заведомо «не стояло» и от которых современники были отнюдь не в восторге.
В принципе, переоценить роль родителей в воспитании детей невозможно. Они выступают для ребенка в нескольких ипостасях:
1) как источник эмоционального тепла и поддержки, без которых ребенок чувствует себя беззащитным и беспомощным;
2) как директивная инстанция, распорядители жизненных благ, наказаний и поощрений;
3) как образец, пример для подражания, воплощение лучших личностных качеств и модель взаимоотношений с другими людьми;
4) как источник знаний и жизненного опыта, друзья и советчики в решении сложных жизненных проблем.
Но как сочетаются эти роли на разных стадиях развития ребенка, в зависимости от его пола, возраста и конкретных жизненных условий? На эти вопросы нет однозначных ответов (Психология подростка, 2003. Гл. 9). И поскольку я не являюсь в этой области знания специалистом, ограничусь уточнением обсуждаемых ею проблем.
Начать придется с вопроса «Что значит быть сыном?». В религиозной литературе и словарях существует слово «сыновство» (нем. Sohnschafft,англ. sonship),составленное по образцу греческого йотесия (hyothesia),происходящего из двух слов: йос (hyios)– сын и thesis– установление. В Новом завете это слово фигурирует в пяти местах (К римлянам 8:15, 8:23, 9:4; К галатам 4:5; К ефесянам 1:5). В русском каноническом переводе Библии оно переводится как «усыновление», но в православной богословской литературе часто фигурирует и «сыновство».
Сыновство – необходимое дополнение и коррелят отцовства. С этим статусом в религиозной литературе ассоциируется прежде всего повиновение, послушание и преданность отцу. Однако, в отличие от рабства, сыновство – не столько принадлежность, сколько дар, способность быть учеником, усваивать и реализовывать отцовские предначертания. Как и в понятии отцовства, на первый план выдвигается не физическое, кровное происхождение, а символическая, духовная близость, дающая сыну, независимо от его возраста, чувство защищенности и надежности, которого лишены сироты. Причем это чувство не зависит от конкретных отцовских практик, был ли отец добрым или злым, внимательным или небрежным.
Для христианской философии сыновства очень важна евангельская притча о блудном сыне, получившем от отца причитавшуюся ему часть наследства и расточившем ее в увеселениях. Когда сын обнищал и осознал свою греховность, он вернулся к отцу и смиренно признал, что недостоин именоваться его сыном; но отец, видя искреннее раскаяние заблудшего чада, принял его с радостью и милосердием.
Роли отца и сына принципиально ассиметричны и необратимы. Евангелие говорит о «вечном сыновстве» Христа, но эта идея присутствует и в светском сознании. В философской и художественной литературе о сыновстве, как и в воспоминаниях взрослых мужчин, постоянно присутствуют тоска по отцовской нежности и одновременно жалобы на недостаток взаимопонимания. Большей частью писатели и мемуаристы объясняют этот эмоциональный дефицит индивидуальными свойствами отца и/или сына, но иногда рефлексия поднимается до осознания имманентной асимметричности отцовско‑сыновних отношений: сын может выплатить свой долг отцу только через любовь к своему собственному сыну. Отцовско‑сыновние отношения – вечная эстафета поколений, в которой залог любви передается лишь в одном направлении и никогда не возвращается обратно.
Эта мысль хорошо выражена в стихотворении немецкого поэта Берриса фон Мюнхгаузена (1874–1945) «Золотой мяч»:

Я в отрочестве оценить не мог
Любви отца, ее скупого жара;
Как все подростки – я не понял дара,
Как все мужчины – был суров и строг.

Теперь, презрев любви отцовской гнет,
Мой сын возлюбленный взлетает властно;
Я жду любви ответной, но напрасно:
Он не вернул ее и не вернет.

Как все мужчины, о своей вине
Не мысля, он обрек нас на разлуку.
Без ревности увижу я, как внуку
Он дар вручит, что предназначен мне.

В тени времен мерещится мне сад,
Где, жребием играя человечьим,
Мяч золотой мы, улыбаясь, мечем
Всегда вперед и никогда назад.

(Перевод Аркадия Штейнберга)

Если перевести проблему в более прозаические социологические термины, то сыновство, подобно отцовству, обозначает некую роль, статус и идентичность. Нормативные определения этих понятий и тем более конкретные сыновние практики многообразны. Реальные отношения между отцом и сыном зависят не только от индивидуальных особенностей того и другого, они включены в контекст взаимоотношений между всеми членами семьи. Древние культуры четко отличают статус и обязанности первенцев, первородных сыновей, наследников, от статусов остальных членов семьи. У наследника больше прав, о нем больше заботятся, но и его ответственность перед семьей выше. В то же время у него выше уровень притязаний, именно старшие сыновья, наследники, чаще всего бунтовали против своих отцов, свергали и убивали их.
При обсуждении конкретных семейных практик нельзя забывать и о других аспектах старшинства. Порядок рождения существенно влияет как наличные свойства ребенка, так и на отношение к нему родителей. Не случайно фольклор часто наделяет младшего сына, которому материальное отцовское наследство «не светит», более высокими умственными способностями и предприимчивостью (классический образ Иванушки‑дурачка), а современная генетика обнаруживает за порядком рождения вполне реальные психофизиологические различия. Небезосновательно и мнение, что младший сын часто бывает любимцем родителей и баловнем старших членов семьи.
Перевести эти социально‑структурные и нормативные параметры на язык эмпирической психологии очень трудно. В первой главе этой книги я приводил обобщенные данные о том, как выглядят особенности семейной социализации мальчиков в свете исторической и культурной антропологии. Однако, учитывая многообразие форм родства и семейной организации, далеко не все эти практики можно считать культурно‑универсальными, за внешним сходством часто скрываются глубокие качественные различия. А механически переносить опыт старых больших патриархальных семей на современную мало– или однодетную семью, все члены которой, включая ребенка, проводят большую часть своего времени вне дома, и вовсе наивно.
Каковы современные родительские предпочтенияотносительно гендерной принадлежности своих детей, кого они хотели бы иметь – мальчика или девочку?
Во многих развивающихся неевропейских странах, как и в древних обществах, о которых говорилось выше, мальчики желаннее девочек: они эффективно работают в сельском хозяйстве, выполняют необходимые защитные (воинские) и ритуальные функции, а в патрилинейных обществах также сохраняют и передают по наследству семейное имя. Однако эти предпочтения варьируют в зависимости от пола родителей, социально‑экономических условий и особенностей символической культуры. В более традиционных обществах родители, особенно отцы, по‑прежнему ценят сыновей выше, чем дочерей, поэтому в этой среде рождение мальчика существенно уменьшает риск развода (вспоминается в этой связи давний, 1950‑х годов, фельетон об одном узбекском начальнике, который шесть раз разводился, потому что жены рожали ему девочек). Зато матери предпочитают дочерей, с которыми им легче общаться. Где‑то (например, в южноиндийском штате Тамил Наду) предпочтение сыновей мотивируется отрицательно – нежеланием рожать девочек, потому что слишком дорого стоит их приданое (Diamond‑Smith, Luke, McGarvey, 2008). Но поскольку дочери больше помогают матери по хозяйству и в уходе за детьми и стариками, многие семьи, даже отдавая предпочтение сыновьям, считают необходимым иметь хотя бы одну дочь.
В постиндустриальных странах родительские гендерные предпочтения более пластичны. Например, в Западной Германии бездетные женщины больше хотят родить девочку; мужские предпочтения менее определенны, но склоняются на сторону мальчиков (Hank, Kohler, 2003). Особенно интересны мнения относительно желательного пола последующих детей. В скандинавских странах большинство родителей хотят иметь детей обоего пола, так что если первым родится мальчик, то второй пусть будет девочка. Что же до третьего ребенка, то датчане, норвежцы и шведы предпочитают девочек, а финны – мальчиков (Andersson et al., 2006). Увы, третьих детей в этих странах немного…
Таким образом, модернизация и выравнивание социальных возможностей мужчин и женщин не устраняют родительских гендерных предпочтений, но эти предпочтения становятся более разнообразными и гибкими. Более образованные и молодые современные мужчины не считают дочерей существами второго сорта и любят их не меньше, чем сыновей, у матерей же предпочтения и раньше не были жесткими. Хотя с дочерью маме проще, повышенные хлопоты, связанные с выращиванием сына, способствуют формированию большей привязанности к нему. «Работает» здесь и изложенная в главе 2 теория Нэнси Ходоров.
Ослабление гендерной поляризации и снижение рождаемости сказываются на семейном статусеи характере воспитаниямальчиков. То и другое зависит от особенностей традиционной культуры и от структуры и состава семьи. В младенчестве и раннем детстве родители, особенно отцы, склонны воспитывать дочерей и сыновей по‑разному, ожидают от них неодинакового поведения и предлагают им разные игрушки, игры и иные занятия, причем гендерно‑типичной деятельности родители придают больше значения, чем гендерно‑типичным психическим свойствам. Насколько сильно это влияние – достоверно неизвестно. С возрастом ребенка родительское давление в сторону закрепления гендерного своеобразия уменьшается, да и вообще в современном обществе оно значительно слабее, чем было раньше. Сдвиги зависят не столько от воли и желания родителей, сколько от объективных факторов.
Многие еще недавно обязательные гендерно‑нормативные различия, вплоть до правил престолонаследия, вообще исчезли: сегодня в большинстве монархий, если в царствующей семье первой родится девочка, то она и унаследует корону. Несущественными или факультативными стали и некоторые правила бытовой гендерной социализации. В прошлом родители исходили из того, что их сыновья и дочери будут заниматься совершенно разными делами, к которым их и надлежит готовить. Теперь этот принцип отстаивают лишь упертые и оторванные от жизни традиционалисты.
С ослаблением гендерного разделения труда слабеет и родительское давление на выбор детьми специфически‑гендерных интересов, хобби и т. п. Как правило, современные родители предлагают детям гендерно‑типичные занятия, но если это не находит отклика у ребенка, на своих рекомендациях не настаивают. Тем более что и сами они сплошь и рядом делают не совсем то и даже совсем не то, что предписывается традиционной культурой (работающие женщины).
Помимо общих социокультурных установок, дифференцированное отношение к мальчикам и девочкам зависит от состава семьи. В доме, где есть и мальчики и девочки, гендерным различиям придают больше значения, чем там, где все дети одного пола. Это верно и для разнополых и однополых близнецов.
Ослабление гендерной поляризации сказывается на распределении бытовых обязанностей. В многодетной семье можно поручать мальчикам одно, а девочкам другое, в однодетной семье это труднее. Многое зависит и от наличия соответствующих гендерно‑ролевых моделей, которых в большой семье, естественно, больше.
Многодетные семьи, однодетные семьи и семьи с одним родителем (чаще всего это материнские семьи) воспитывают детей не совсем одинаково. В 1989 г. в многодетных семьях воспитывался каждый пятый ребенок (14,4 % в городах и 36 % в селе). С тех пор их число уменьшилось. В 2002 г. в многодетных семьях (свыше троих детей) в России воспитывалось лишь 15,7 % всех детей (10,6 % в городах и 16,8 % в сельской местности). Из общего числа семейных ячеек, имеющих детей до 18 лет, доля имеющих троих и более детей составляет 5,4 %, двоих – 26,9 %, одного – 67,7 %, причем эти показатели сильно различаются по регионам (Прокофьева, 2007. С. 262–263).
Малодетная семья суживает возможности не только бытовой гендерно‑ролевой специализации, но и формирования гендерно‑типичных (или нетипичных) характерологических свойств, проявляющихся преимущественно во взаимодействии ребенка со сверстниками. В малодетной семье ребенок получает больше внимания, родители яснее видят его индивидуальность (если она их интересует). Но однодетные родители зачастую узнают об агрессивности или, напротив, трусоватости своего сына лишь от детсадовской воспитательницы и корректировать эти черты могут опять‑таки только с ее помощью.
Социологически неискушенные педагоги, психологи и журналисты уверены, что ослабление гендерной поляризации, пресловутая «феминизация мальчиков», которая кажется им уходом от генеральной линии развития, – результат ослабления отцовского влияния в семье. На самом деле это закономерный макросоциальный процесс, сдвиги в семейной социализации идут параллельно с изменениями в структуре общественного разделения труда и даже с некоторым отставанием от них (Кон, 2009).
Взаимоотношения поколений всегда и везде асимметричны: старшие обучают и воспитывают младших, приобщают их к унаследованной от прошлого культуре и в дальнейшем передают им это наследие. Но историческая преемственность реализуется через многообразие и изменение, в котором младшие играют весьма активную роль. В общем виде можно сказать, что чем выше темп исторического развития, чем больше социально значимых изменений осуществляется в единицу времени, тем заметнее различия между поколениями, тем сложнее механизмы трансмиссии, передачи культуры от старших к младшим, и тем избирательнее, селективнее отношение младших к своему социальному и культурному наследию.
Эти процессы часто трактуют упрощенно. Под влиянием молодежного движения 1960‑х годов многие ученые стали писать, что старый конфликт отцов и детей, в основе которого лежало желание сыновей скорее унаследовать власть и имущество отцов, теперь перерастает в глобальный «разрыв», «пропасть» между поколениями, которые вообще не способны понять друг друга. При этом одни авторы считали данную ситуацию принципиально новой, полагая, что «пропасть» между поколениями углубляется, тогда как другие не усматривали в ней ничего нового: конфликт отцов и детей существовал всегда, а его современные масштабы сильно преувеличены.
Межпоколенная трансмиссия культуры действительно включает в себя не только информационный поток от родителей к детям, но и встречную тенденцию: молодежная интерпретация современной социальной ситуации и культурного наследства влияет на старшее поколение. Удельный вес молодежных инициатив в развитии культуры был весьма значителен и в Средние века, и в античности. Изменился не столько характер инновационного процесса, сколько властные отношения.
Чтобы перевести проблему в русло эмпирических исследований, требуется уточнить целый ряд вопросов:
1. Сравниваем ли мы сходства и различия генеалогических поколений родителей и детей или представителей разных возрастных когорт, скажем, людей, родившихся в 1930‑х, 1960‑х и 1990‑х годах? Первая тема неотделима от изучения внутрисемейных отношений, вторая является макросоциальной и требует исторического подхода.
2. Сравниваем ли мы приписываемые (аскриптивные) свойства (как родители и дети, старые и молодые представляют себе характер своих сходств и отличий друг от друга) или объективные различия, которых люди могут и не осознавать? Можно спросить подростков, чем и насколько они, по их мнению, отличаются от своих родителей или представителей старшего поколения вообще, а можно объективно сопоставить типичные для тех и других формы поведения, ценностные ориентации, самооценки и т. п. Оба подхода правомерны, но результаты их, как правило, не совпадают. Подростки и юноши обычно склонны преувеличивать степень своих отличий от старших; нередко эту ошибку допускают и взрослые. Причем ложные представления порождают вполне реальные конфликты.
3. Что именно сопоставляется (социальные установки, ценностные ориентации или реальное поведение) и к какой сфере жизнедеятельности (труд, политика, семья, досуг, развлечения) эти явления относятся? Степень сходства и преемственности поколений неодинакова в разных областях жизнедеятельности. В сфере потребительских ориентации, досуга, художественных вкусов, сексуальной морали расхождения между родителями и детьми и между старшими и младшими вообще, как правило, значительно больше, чем в главных социальных ценностях (политические взгляды, мировоззрение). Это объясняется не только разницей в темпах обновления соответствующих сторон бытия – мода изменяется гораздо быстрее, чем иерархия социальных ценностей, но и тем, что они традиционно являются привилегированными областями юношеского самоутверждения. Молодежь всегда хочет отличаться от старших, и легче всего сделать это с помощью внешних аксессуаров. Одна из функций молодежной моды и жаргона, часто шокирующих консервативных «отцов», в том и состоит, что с их помощью подростки и юноши маркируют, отличают «своих» от «чужих». Скажем, в сфере музыкальных увлечений уже между 15‑17‑летними и 20‑23‑летними существуют большие различия; они ориентируются на разную музыку, тогда как в других областях культуры их вкусы могут совпадать.
4. Наконец, надо отличать возрастные свойства от когортных. Шестнадцатилетний юноша всегда отличается от пятидесятилетнего мужчины. Но часть этих различий обусловлена возрастом (молодые больше ценят новизну и броскость, пожилые – солидность и надежность), часть (те же музыкальные вкусы) – спецификой культурной среды, к которой индивид принадлежал в годы своего формирования, а часть – макросоциальными, историческими процессами. Если не разграничивать эти вопросы, проблема «отцов и детей» не выходит за пределы классического диалога в «Фаусте» Гете (акт 2, сцена 1, перевод Б. Пастернака). Юный Бакалавр гордо заявляет:

«Все, что узнать успели до сих пор,
Искать не стоило и знать не стоит…
Чуть человеку стукнет тридцать лет,
Он, как мертвец, уже созрел для гроба.
Тогда и надо всех вас убивать!»

На что старый циник Мефистофель отвечает:

«Ступай, чудак, про гений свой трубя!
Что б сталось с важностью твоей бахвальской,
Когда б ты знал: нет мысли мало‑мальской,
Которой бы не знали до тебя!
Разлившиеся реки входят в русло.
Тебе перебеситься суждено.
В конце концов, как ни бродило б сусло,
В итоге получается вино».
(Молодежи в партере, которая не аплодирует):
«На ваших лицах холода печать,
Я равнодушье вам прощаю, дети:
Чёрт старше вас, и чтоб его понять,
Должны пожить вы столько же на свете».

Если вернуться от макросоциальных процессов к семейной социализации мальчиков, следует признать, что, несмотря на ослабление института семьи, родительская семья как первичная ячейка общества, влияние которой ребенок испытывает раньше всего, когда он наиболее восприимчив, остается самым важным и влиятельным институтом социализации. Семейные условия, включая социально‑экономическое положение, род занятий, материальный уровень и уровень образования родителей, в значительной мере предопределяют жизненный путь ребенка. Помимо сознательного, целенаправленного воспитания, которое дают ему родители, на ребенка воздействует вся внутрисемейная атмосфера, причем эффект этого воздействия накапливается с возрастом.
Нет практически ни одного аспекта поведения, который не зависел бы от семейных условий в настоящем или в прошлом. Однако характер этой зависимости меняется. Так, если в прошлом школьная успеваемость ребенка и продолжительность его обучения зависели главным образом от материального уровня семьи, то теперь этот фактор опосредствуется уровнем образования родителей. У родителей с высшим образованием доля детей с высокой успеваемостью значительно выше, чем в группе семей с образованием родителей ниже семи классов.
На судьбу подростков и юношей сильно влияют состав семьи и характер взаимоотношений между ее членами. Неблагоприятные семейные условия характерны для подавляющего большинства так называемых трудных подростков. Стиль взаимоотношений подростка с родителями лишь отчасти обусловлен их социальным положением.
В недавнем прошлом психологи выделяли несколько относительно автономных психологических механизмов, посредством которых родители влияют на своих детей: подкрепление (поощряя поведение, которое они считают правильным, и наказывая за нарушение установленных правил, родители внедряют в сознание ребенка определенную систему норм, соблюдение которых постепенно становится для него привычкой и внутренней потребностью), идентификация (ребенок подражает родителям, ориентируется на их пример, старается стать таким же, как они) и понимание (зная внутренний мир ребенка и чутко откликаясь на его проблемы, родители тем самым формируют его самосознание и коммуникативные качества). Однако эти механизмы «работают» лишь совместно, причем семейная социализация не сводится к «парному» взаимодействию ребенка с родителями. Эффект идентификации может быть нейтрализован встречной ролевой взаимодополнительностью (например, в семье, где оба родителя умеют хорошо вести хозяйство, ребенок может не выработать этих способностей, так как, хотя у него перед глазами хороший образец, семья не нуждается в проявлении этих качеств; напротив, в семье, где мать бесхозяйственна, эту роль может взять на себя ребенок). Не менее важен механизм психологического противодействия: мальчик, свободу которого жестко ограничивают, может выработать повышенную тягу к самостоятельности, а тот, кому все разрешают, вырасти зависимым. Конкретные свойства личности ребенка, в принципе, невыводимы ни из свойств его родителей (ни по сходству, ни по контрасту), ни из отдельно взятых методов воспитания. Значительно важнее такие трудноуловимые вещи, как эмоциональный тон семейных взаимоотношений и преобладающий в семье тип контроля и дисциплины.
Конкретные семейные практики плюралистичны и многообразны. Хотя мальчикам и сегодня по традиции предоставляют (или они сами берут) больше свободы и автономии, нежели девочкам, в однодетной семье это зачастую незаметно. При отсутствии братьев и сестер гендерная принадлежность и возрастной статус ребенка в семье практически не ощущаются и не дают мальчику сколько‑нибудь видимых социальных издержек или привилегий.
Распространенное мнение, что единственные дети вырастают более эгоистичными, не поддается эмпирической проверке. Во‑первых, нужно разграничить такие черты, как эгоизм, эгоцентризм и индивидуализм. Во‑вторых, стиль семейной социализации зависит не только от количества совместно воспитываемых детей, но и от социально‑структурных факторов. В‑третьих, современные дети, особенно мальчики, общаются со сверстниками и вне родительской семьи. Почти все социальные сравнения себя с другими детьми, на которых основывается его самооценка, ребенок делает вне семейной среды. Механически выводить глобальные процессы индивидуализации из количества детей в семье методологически наивно.

Интересный психологический сюжет – гендерные особенности восприятия родителями своего ребенка. При обследовании в начале 1990‑х годов 210 московских 13‑15‑летних подростков и 137 их родителей подростковые образы «Я» оказались довольно гендерно‑стереотипными, но не очень жестко. «Среднему мальчику» приписывается уверенность в себе, настойчивость, решительность, заботливость, ответственность и непассивность, тогда как девочка представляется заботливой, ласковой, нежной, ответственной, уверенной и непассивной. Напротив, родители оценивают своего ребенка в значительной степени независимо от его гендерной принадлежности, приписывая ему качества «хорошего ребенка» вообще и наделяя преимущественно «женскими» достоинствами. Родительский образ сына мало отличается от образа дочери: «впечатлительный», «ранимый», «нежный», «ласковый», «неагрессивный» (Арканцева, Дубовская, 1993). В более позднем исследовании восприятия отцами и матерями своих сыновей и дочерей (Ситников, 2003) выявлены различия, касающиеся как характера фиксируемых поведенческих и волевых черт, так и модальности их оценки. По этим данным, материнские оценки детей по мере взросления последних становятся все более позитивными; папы склонны оценивать подростков положительнее, а старшеклассников критичнее, чем мамы, причем отцовские оценки больше материнских соответствуют представлениям детей о самих себе. Однако исследование не было лонгитюдным, а повышенная реалистичность отцовских оценок может быть следствием маленькой и заведомо непредставительной выборки (это были редкие отцы, посещающие родительские собрания).

Как и в прошлом, мальчики, особенно подростки, сильнее тянутся к отцу, чем к матери. Среди обследованных московских старшеклассников образцом для подражания 34,4 % мальчиков назвали отца и 26,4 % – мать; у девочек соотношение обратное: 34,7 % назвали мать и только 20,5 % – отца (Проблемы толерантности…, 2003. С. 175). Однако по этим данным невозможно судить, хотят ли дети подражать отцу и матери как гендерно‑ролевым моделям или их привлекают индивидуальные, личностные свойства родителей.
Эмоционально мальчики, как и девочки, чаще чувствуют себя ближе к матери, чем к отцу. При более тщательном рассмотрении степень близости и родительского влияния оказывается неодинаковой в разных сферах жизнедеятельности.
Для сравнения степени психологической близости старшеклассников с разными значимыми лицами (мать, отец, другие члены семьи, классный руководитель, любимый учитель, лучший друг) в 1970 г. были использованы три семиранговые шкалы, измерявшие уровень понимания («Насколько хорошо понимают вас перечисленные лица?»), доверительности в общении («Делитесь ли вы с перечисленными лицами своими сокровенными мыслями, переживаниями, планами?») и субъективной легкости в общении («Насколько уверенно, свободно и легко вы чувствуете себя с перечисленными лицами?») (Кон, 2005). Хотя среднестатистические оценки того, насколько хорошо их понимают окружающие люди, в целом оказались довольно высокими, ведущее положение и у мальчиков, и у девочек всех возрастов занимает «ближайший друг», а матери существенно опережают отцов. В контрольном исследовании московских школьников с 5‑го по 10‑й класс, проведенном А. В. Мудриком, фиксировалось не только то, насколько хорошо, по мнению респондента, его понимают мать, отец и другие значимые лица, но и насколько важно для него понимание со стороны этого человека, независимо от степени фактической близости с ним. Отвечая на второй вопрос, мальчики называли родителей (по отдельности) чаще, чем друга. Но как только оценивается фактическая психологическая близость (понимание и доверительность в общении), предпочтение отдается другу.

Позднейшие исследования рисуют сходную картину. При опросе 164 московских старшеклассников об их потребности в общении и о реальных взаимоотношениях с разными значимыми лицами общение со взрослыми, включая родителей, оказалось гораздо более формальным и регламентированным, чем общение со сверстниками. Общением с матерью удовлетворены только 31,1 %, а с отцом – всего 9,1 % опрошенных (Пахальян, 1987). Анализ доверительного общения 114 московских старшеклассников (было выделено 14 категорий значимых лиц и 36 обсуждавшихся тем) показал, что наиболее интимные, личные темы («случаи больших разочарований» и «отношения с представителями противоположного пола») обсуждаются исключительно с друзьями. Общение с родителями выглядит более деловым, «предметным». С отцами подростки обсуждают преимущественно жизненные планы и учебные дела, а с матерями, кроме того, домашние проблемы и удовлетворенность собой (Общение и формирование личности школьника, 1987. Гл. 3). В современном Екатеринбурге 49 % опрошенных подростков (без разбивки по полу) самым авторитетным для себя человеком назвали мать, на втором месте (33 %) стоят друзья и на третьем (29 %) – отец. Хотя 38 % подростков уважают своих родителей и 36 % считают, что у них есть с ними взаимопонимание, у каждого четвертого подростка отношения с родителями напряженные, 18 % не допускают родителей в свою личную жизнь (Зборовский, Шуклина, 2005. С. 245). Аналогичная картина и в других странах. При возникновении трудностей материального или морального порядка французские подростки в первую очередь готовы обратиться к родителям, но эмоциональные проблемы обсуждают преимущественно с товарищами и друзьями.
В международном студенческом опросе 2003 г. среди российских юношей признали свои отношения с матерью близкими 78,8 %, с отцом – 71,7 %, далекими – соответственно 21,2 и 28,3 %. В целом, отношения с родителями выглядят хорошими, а разница между отцом и матерью невелика, но особой доверительности в отношениях с родителями ни у мальчиков, ни у девочек незаметно. 45,2 % юношей и 43 % девушек сказали, что подростками они часто «воевали» со своими родителями (это самая высокая цифра в выборке из 9 стран).

Единого, универсального стиля семейного воспитания мальчиков, в отличие от девочек, в современном обществе не существует. Собственный стиль семейной жизни складывается в каждой семье по‑своему, причем он может меняться на разных стадиях развития семейной ячейки, по мере взросления детей, изменения трудовой занятости родителей и многого другого. Усредненные социологические данные никакого нормативно‑директивного значения не имеют. Их главная ценность состоит в том, что они проблематизируют, ставят под сомнение некоторые привычные стереотипы.
Один из наиболее опасных стереотипов – представление, что необходимой предпосылкой успешного воспитания мальчиков является жесткое разделение материнских и отцовских ролей. Многочисленные исследования показывают, что реальные родительские практики зависят не столько от гендерных стереотипов – что должен делать отец, в отличие от матери, – сколько от индивидуальных черт каждого из родителей, которые могут с этими стереотипами не совпадать, а в семье фальшивить невозможно.
Не имеют научного обоснования и навязчивые заклинания, что мальчиков и девочек необходимо воспитывать по‑разному. Хотя гендерные различия существенны и их нужно учитывать, отличия одного конкретного ребенка от другого, даже если это родные братья или сестры, больше и важнее, чем отличия абстрактного мальчика от абстрактной девочки. Сыновья и дочери, как и их папы и мамы, – разные и требуют к себе не «гендерного», а индивидуального подхода. В школе это почти невозможно, а в семье обязательно.
Основная трудность детско‑родительских отношений – недостаток взаимопонимания. Рассуждая абстрактно, хорошие родители знают о своем ребенке значительно больше, чем кто бы то ни было, даже больше, чем он сам. Ведь родители наблюдают за ним изо дня в день, на протяжении всей его жизни. Но изменения, происходящие с подростком, часто совершаются слишком быстро для родительского глаза. Ребенок вырос, изменился, а родители все еще видят его таким, каким он был несколько лет назад, причем собственное мнение кажется им непогрешимым. «Главная беда с родителями – то, что они знали нас, когда мы были маленькими», – мудро заметил пятнадцатилетний мальчик.
Спешка, неумение и нежелание выслушать, понять то, что происходит в сложном юношеском мире, постараться взглянуть на проблему глазами сына или дочери, самодовольная уверенность в непогрешимости своего жизненного опыта – вот что в первую очередь создает психологический барьер между родителями и растущими детьми. Самая распространенная (и совершенно справедливая!) жалоба юношей и девушек на родителей: «Они меня не слушают!»
Ряд крупных исследований, в том числе лонгитюдных, показывает, что наличие теплых, поддерживающих отношений с родителями реально помогает подросткам адаптироваться к стрессу и напряжению, переживаемым в школе и социуме, благотворно влияет на их психическое здоровье и удовлетворенность жизнью, препятствует вступлению в девиантные и преступные группы. Родительская поддержка помогает детям обоего пола относительно безболезненно пережить развод родителей и т. д. (Meadows, 2007).
Нагнетание паники по поводу того, что нетрадиционные семьи, в частности материнские и однополые, якобы не могут обеспечить «нормальную» социализацию мальчиков, не только противоречит фактам, но и приносит ощутимый вред, внушая целым категориям людей безысходное чувство личностной ущербности и неполноценности. В России среди семейных ячеек с детьми до 18 лет неполные семьи составляют 30 %, 90 % из них материнские (Прокофьева, 2007). Число таких семей во всем мире растет и, несмотря на наличие дополнительных трудностей, в них вырастают вполне нормальные, социально и психологически успешные сыновья и дочери. Профессиональным психологам прекрасно известно, что так называемые «маменькины сынки» появляются не только в результате гипертрофии материнского влияния и идентификации мальчика с матерью, но и по многим другим причинам вплоть до генетических. Вместо того чтобы на все лады расписывать «неадекватность» нетрадиционных форм семьи, распространение которых ни от ученых, ни от общества не зависит, и лить по этому поводу крокодиловы слезы, было бы гуманнее и разумнее подумать, как обеспечить максимальное благополучие живущим и формирующимся в данной среде мальчикам (и девочкам).
Семейная социализация детей тесно связана с общекультурными особенностями каждого данного общества, включая соотношение в нем коллективизма и индивидуализма. Эти понятия весьма многозначны. Базовый элемент, ядро индивидуализма – предположение, что индивиды независимы друг от друга. Нормативный индивидуализм выше всего ценит личную ответственность и свободу выбора, право на реализацию своего личного потенциала при уважении неприкосновенности других. Индивидуалистические культуры ставят во главу угла личное начало – личные ценности, личную уникальность и личный контроль, отодвигая все социальное, групповое на периферию. Важными источниками субъективного благополучия и удовлетворенности жизнью в этой системе ценностей является открытое выражение эмоций и достижение личных целей субъекта. Напротив, базовый элемент коллективизма – представление, что социальные группы связывают и взаимно обязывают индивидов. Здесь обязанности стоят выше прав, а удовлетворенность жизнью вытекает не из личной самореализации, а из успешного выполнения своих социальных ролей и обязанностей и избегания неудач в этих сферах. Для поддержания внутригрупповой гармонии рекомендуется не столько прямое и открытое выражение личных чувств, сколько ограничение эмоциональной экспрессии. Иными словами, индивидуалистические общества больше ценят независимость,а коллективистские – взаимозависимость.
Культурные установки воздействуют и на общий стиль семейного воспитания. Например, традиционное арабское воспитание является значительно более семейно‑центрированным и авторитарным, чем американское. Обследование 2 893 подростков из восьми арабских стран (Dwairy et al., 2006) показало, что арабские подростки значительно теснее европейских связаны с родительской семьей, дольше сохраняют зависимость от нее, не смеют возражать родителям и т. д. Причем эта связь не воспринимается как несвобода и сохраняется даже в условиях более мобильной городской культуры. Ключевым моментом возникновения или отсутствия конфликтов является степень согласованности между семейными практиками и нормативными ценностями культуры. Это верно и применительно к горским народам Кавказа, независимо от их религиозной принадлежности (пошлая российская пропаганда, заигрывающая с «традиционными религиями», приписывает все положительное религиозному фактору). Однако по мере модернизации общества новые веяния, в том числе переориентация с власти на авторитет,проявляются и в сфере семейных взаимоотношений.
Изменение социальных условий накладывает отпечаток и на семейные дисциплинарные практики.С ребенком собственного пола папы и мамы чувствуют себя увереннее, помня, что они сами были когда‑то такими же, а дети, чувствуя это, понимают, что такого родителя труднее обмануть. Поэтому, в общем и целом, матери успешнее дисциплинируют девочек, а отцы – мальчиков. С этим связана и разная степень снисходительности: матери больше позволяют сыновьям, а отцы – дочерям, мальчику легче ослушаться маму, а девочке – папу. А снисходительность, в свою очередь, благоприятствует развитию взаимной эмоциональной привязанности, чему властные отношения не способствуют. В древнерусском тексте XIII в. говорится: «Матери боле любят сыны, яко же могут помагати им, а отци – дщерь, зане потребуют помощи от отец» (Цит. по: Пушкарева, 1997. С. 67). Впрочем, и тут многое зависит от индивидуальных свойств детей и родителей и от социального контекста.
В отечественной психолого‑педагогической литературе стиль семейного воспитания зачастую описывают без учета социально‑экономических факторов, последние приводятся (если приводятся) лишь как формальная демографическая характеристика семьи. Между тем, как показано в классических, продолжающихся уже 40 лет, исследованиях Мелвина Кона (Kohn, 2006), связь между социальной структурой и личностью проявляется и в детско‑родительских отношениях. Исследуя мужчин таких разных стран, как США, Япония, социалистическая Польша и находящаяся в процессе социальной трансформации Украина, М. Кон и его коллеги нашли, что занятые более сложным по содержанию трудом и обладающие большей автономией в своей трудовой деятельности мужчины отличаются повышенной общей ориентацией на самостоятельность и большей интеллектуальной гибкостью, нежели мужчины, занятые рутинной и постоянно контролируемой начальством работой. Соответствующие установки такие мужчины переносят и в семью, желая видеть своих детей более самостоятельными, склонными независимо принимать решения и более интеллектуально гибкими. И их дети действительно вырабатывают способность к самостоятельности – в противоположность приспособлению к внешней власти, причем это коррелирует с повышенным психическим благополучием в противоположность расстройству. Наличие такой закономерности в США доказано 10‑летним лонгитюдным исследованием группы детей от 3 до 15 лет, а в Японии и Польше – специальным анализом данных об опрошенных в одно время разных слоях населения. Так что речь идет не о гипотезах, а о доказанных фактах, причем эта тенденция существует в странах с разным социально‑экономическим строем, и не только западных.
Другую важную тенденцию киевский социолог Валерий Хмелько, впоследствии сотрудничавший с М. Коном, эмпирически обнаружил, изучая в конце 1970‑х годов разные категории украинских рабочих‑мужчин. Супружество и личная жизнь были для них статистически одинаково важны. Но для более высокообразованных (в основном лишь технически) рабочих, занятых содержательно более сложным трудом, поведение их детей было не такой важной и эмоционально значимой стороной жизни, как для менее образованных и занятых более рутинным трудом рабочих. Такое невнимание выглядело как «бегство» этих мужчин от проблем, с которыми они не знали, как справляться, в свою работу, где они знали, как добиваться успеха, а вместе с ним, естественно, и удовольствия от положительных эмоций (Хмелько, личное сообщение, 2008).
Теория Мелвина Кона имеет выходы в психологию мотивации и детскую психологию. Известные американские психологи Эдвард Л. Деси и Ричард М. Райан экспериментально доказали, что учителя, поддерживающие автономию школьников (в отличие от контролирующих учителей), стимулируют развитие у своих учеников большей внутренней мотивации, любознательности и желания справляться с трудными задачами. Напротив, ученики, которых жестко контролировали, не только теряли инициативу, но и хуже усваивали материал (Гордеева, 2006). Связь между поддержкой автономии и развитием внутренней мотивации доказана и на российском материале. Сравнительное исследование 116 американских и 120 российских подростков (14–19 лет) показало, что если учителя и родители поддерживают у подростка чувство автономии, это способствует его учебным успехам, повышает его самооценку и удовлетворенность жизнью. Однако американские старшеклассники ощущали больше поддержки своей автономии со стороны родителей и учителей, чем российские: последние оценили своих учителей и родителей как более контролирующих, причем недостаток автономии значимо коррелировал у юных россиян с депрессией (Chirkov, Ryan, 2001). Возможно, отчасти разница обусловлена возрастом испытуемых (американские подростки были на два года старше российских), но она может быть и результатом нашего общего авторитарного стиля жизни и воспитания.
Один из самых драматических аспектов этой темы – отношение к телесным наказаниям.

Семейное воспитание и телесные наказания. Материал к размышлению

В недавнем прошлом телесные наказания детей обоего пола, как мы видели, были всеобщими и считались необходимым условием воспитания. Сейчас Совет Европы и ООН добиваются их полного запрещения, считая их не формой воспитательного воздействия, а нарушением прав ребенка и физическим насилием над ним: «Любое телесное наказание детей является нарушением их основных прав на человеческое достоинство и физическую неприкосновенность. Тот факт, что эти телесные наказания по‑прежнему остаются законными в ряде государств, нарушает основополагающее право детей на такую юридическую защиту, как и у взрослых. В европейских обществах запрещено бить людей, а дети – это люди. Необходимо положить конец общественной и правовой приемлемости телесных наказаний детей».
Тем не менее, многие родители во всех странах считают их законными и неизбежными. По данным массовых опросов, 90 % американских родителей «верят» в порку, даже среди семей среднего класса, которые значительно либеральнее рабочих и фермерских семей, в нее «не верят» лишь 17 %. Не меньше распространены и соответствующие практики, хотя есть трудности с их определением. Что мы знаем об этом феномене?
Доказано, что степень распространенности и жестокости телесных наказаний коррелирует с общим индексом «мачизма», распространенностью культуры насилия, включая полицейский произвол, а также степенью политического авторитаризма и консерватизма. Самые горячие поклонники телесных наказаний в США – христианские фундаменталисты и ультраправые. Некоторые православные фундаменталисты рекомендуют родителям пороть своих детей как можно чаще и сильнее, причем «девочек можно наказывать и чаще, и сильнее», чем мальчиков, «не боясь переборщить». Особенно полезны заведомо несправедливые наказания: «Наказание, которое кажется ребенку справедливым, вредно для ребенка, так как укрепляет его в гордыне». (Соловьев, Шишимаров, 1996. С. 200–201).
О том, кого наказывают чаще – мальчиков или девочек, данные расходятся (Gershoff, 2002). Одни исследователи утверждают, что мальчиков физически всегда наказывали и наказывают чаще, чем девочек, потому что они совершают более серьезные проступки и тем самым провоцируют применение силы по отношению к себе или потому что родители считают нужным «закалять» их. Другие исследования, в том числе метаанализы, этого не подтверждают, говоря о том, что мальчики и девочки подвергаются телесным наказаниям одинаково часто и это больше зависит от установок культуры. Однако похоже, что при прочих равных условиях мальчиков наказывают суровее и больнее.
По данным большинства источников, матери физически наказывают детей чаще, чем отцы. Это может быть обусловлено тем, что они проводят с детьми, особенно маленькими, больше времени и несут за них непосредственную ответственность. Впрочем, другие исследования такой разницы не находят. Многое зависит от пола и возраста ребенка. С мальчиком‑подростком матери зачастую физически не справиться, поэтому «серьезная» порка составляет, как и в прошлом, прерогативу отца.
Самый важный вывод сравнительных исследований – то, что «воспитательный» эффект телесных наказаний на детей, особенно на мальчиков, является мнимым и чаще отрицательным (Bugental, Grusec, 2006). Согласно одному метаанализу, обобщившему 88 исследований, выполненных в течение 62 лет (Gershoff, 2002), физическое наказание может давать желаемый краткосрочный педагогический эффект, но его долгосрочные последствия большей частью отрицательны, так как провоцируют у ребенка неприязнь и агрессию. Другой метаанализ (70 исследований, опубликованных между 1961 и 2000 гг., с общим числом испытуемых 47 751 человек) показал, что телесные наказания не оказывают влияния на когнитивные способности и учебную успеваемость ребенка, но вредно влияют на его эмоциональное состояние и провоцируют негативное поведение (Paolucci, Violato, 2004). Суровые телесные наказания в детстве коррелируют у взрослых людей с жестоким обращением с животными или с проявлениями насилия в партнерских отношениях, но направление причинной связи неизвестно.
Лонгитюдное Кембриджское исследование развития делинквентности, объектами которого были 411 лондонских мальчиков, показало, что суровые дисциплинарные практики в 8‑летнем возрасте – важный предиктор раннего начала противоправного поведения, причем особенно сильно влияет отцовская жестокость. Впрочем, отрицательно влияет не столько само по себе наказание, сколько его сочетание с отсутствием эмоционального тепла и родительской заботы. При наличии последних порка может не испортить отношений мальчика с родителями и восприниматься им как проявление заботы (Farrington, 2000, 2004).
Разумеется, наказания бывают разными. Психологи, возражающие против тотального запрета телесных наказаний, указывают, что нельзя ставить знак равенства между поркой и шлепком открытой ладонью, который не наносит ущерба здоровью ребенка и который сами дети признают законным (Baumrindetal., 2002).
Очень важен и культурный контекст: насколько приемлемыми считаются в данной среде телесные наказания? Ненормативные телесные наказания, с которыми ребенок не согласен, как правило, вызывают у него протест и агрессию. Если же они считаются допустимыми, то долгосрочных отрицательных последствий не возникает. Видимо, за долгосрочные последствия физического наказания ответственно не оно само, а то, как ребенок его интерпретирует, какой урок он из него извлекает. Например, в семьях белых американцев жесткая дисциплина не принята, поэтому ребенок воспринимает телесные наказания как проявление нелюбви к нему родителей. Напротив, в афроамериканских семьях телесные наказания считаются знаком хорошего родительства, поэтому они не оскорбляют ребенка и не вызывает у него чувства отверженности (Lansford et al., 2005).
Независимо от степени серьезности долгосрочных психических последствий телесных наказаний, общественное сознание XXI в. считает их морально недопустимыми. Соответствующая эволюция происходит и в России. В царской России палочная дисциплина, как мы видели, считалась нормальной. Советская власть телесные наказания запретила, но контролировать семейные практики государство не могло, а общественное мнение относилось к семейному насилию снисходительно.

Порка по данным массовых российских опросов

В советское время профессиональных опросов на эту тему не было, но когда Н. Н. Филиппов с помощью педагогической общественности провел журналистское анонимное анкетирование 7,5 тысяч детей от 9 до 15 лет в 15 городах страны (Филиппов, 1988), оказалось, что 60 % родителей использовали в воспитании своих детей телесные наказания; 86 % среди этих наказаний занимала порка, 9 % – стояние в углу (на коленях – на горохе, соли, кирпичах), 5 % – удары по лицу и по голове. Иногда наказание за проступки трудно отличить просто от битья и сексуального насилия (унизительно оголяют, бьют по половым органам и т. п.).
Многие дети, как поротые, так и непоротые, считали этот стиль воспитания нормальным и собирались в будущем, когда вырастут, бить собственных детей. «Какое наказание без ремня?» – спрашивает 10‑летний мальчик. ‑
Воспитывать детей надо строго, а не сюсюкать с ними, как с маленькими». Девятилетняя Аня, лукаво улыбнувшись, прощебетала: «Конечно буду бить, как меня мама, что они, лучше, что ли?» 11‑летний Вова: «Меня наказывают ремнем ради профилактики по понедельникам, средам и пятницам. Своего же ребенка я буду бить каждый день». Рассудительный 14‑летний Роман говорит: «Меня бьют очень редко. Но если бьют, то по‑настоящему‑"опускают почки". Обязательно буду бить свою дочь или сына, только наказывать нужно ремнем, чтоб не сломать позвоночник ребенку». Это ли не эстафета поколений?
После крушения советской власти проведено несколько больших репрезентативных опросов (всесоюзный опрос ВЦИОМ в 1992 г., национальные опросы Левада‑Центра в 2000 и 2004 гг., опросы ФОМ в 2004 и 2008 гг., национальный опрос Исследовательского центра портала SuperJob.ru в 2008 г.) плюс ряд локальных опросов. Их выборки и вопросы не вполне сопоставимы. В одном случае спрашивают о детях вообще, в другом – о школьниках, в третьем – о подростках старше 13–14 лет. «Физически наказывать» и «пороть» не совсем одно и то же. В одних анкетах речь идет о семье, в других – о школе. Не различаются виды телесных наказаний и их социально‑педагогический контекст, кто имеет право и должен их осуществлять. В одних анкетах спрашивают об установках респондентов, в других – об их собственном опыте. Тем не менее, пища для ума тут есть.
На вопрос всесоюзной анкеты ВЦИОМ (апрель 1992 г.) «Допустимо ли наказывать детей физически?» утвердительно ответили только 16 % россиян, против высказались 58 % опрошенных. Россияне оказались гораздо гуманнее других народов бывшего СССР: телесные наказания детей считали нормальными, допустимыми 24 % эстонцев, 29 % литовцев и 39 % узбеков.
При опросе ФОМ в 2004 г. телесные наказания детей сочли допустимыми свыше половины – 54 % россиян, против высказались 47 %. Наиболее либеральны москвичи – 48 %, молодежь от 18 до 24 лет – 50 % и те, кого в детстве физически не наказывали, – 52 % (Преснякова, 2004).
При опросе ФОМ в 2008 г. с мнением, что телесные наказания детей школьного возраста «иногда необходимы», согласились 67 %.
На вопрос Левада‑Центра (2004 г.) «Имеют ли право родители подростка 13–14 лет наказывать его физически?» утвердительно ответили 37 % (в 2000 г. было 27 %), отрицательно – 61 % (Зоркая, Леонова, 2004).
В опросе Исследовательского центра портала SuperJob.ru (март 2008 г.) телесные наказания сочли необходимым методом воспитания лишь 9 % россиян. Некоторые считают, что такая мера допустима только в отношении мальчиков. Другие апеллируют к собственному опыту: «Нас же тоже шлепали, и ничего… Выросли нормальными». «На себе испытала – полезно». Что физическое воздействие на детей с воспитательными целями крайне нежелательно и допустимо только в исключительных случаях, считают 61 % россиян. Но лишь 30 % считают телесное наказание детей в принципе недопустимым, полагая, что применение ремня или подзатыльников порождает лишь «негативную реакцию, страх, подавляет самостоятельность», «способствует развитию у ребенка различных комплексов».
Мужчин, считающих телесные наказания неотъемлемой частью воспитательного процесса, вдвое больше, чем женщин (12 % против 6 %), а неприемлемыми их считают 34 % женщин и 25 % мужчин. Чаще других о пользе шлепка и подзатыльника говорили люди старше 50 лет, а наибольшее число их противников – среди молодежи до 20 лет. Категорически против телесных наказаний 25 % россиян, имеющих детей, и каждый третий (33 %) среди бездетных. Личный опыт опрошенных тесно связан с их возрастом. Из респондентов ФОМ (2004 г.) не испытали физических наказаний 27 %, испытали – 40 %. «Били тем, что было под рукой», «веревкой, палкой», «крапивой или прутиком», «офицерским ремнем». О реальном смягчении нравов ясно говорят возрастные показатели: среди 18‑24‑летних непоротых оказалось 33 %, а среди 55‑64‑летних – лишь 18 %.
В опросе ФОМ 2008 г. телесные наказания пережил каждый второй респондент, в том числе 16 % – часто и 33 % – редко. Мальчиков наказывали значительно чаще, чем девочек: совсем не наказывали 40 % мужчин и 55 % женщин, часто – 20 и 12 %, редко – 37 и 29 %. При этом 52 % мужчин и 32 % женщин считают, что их пороли заслуженно.
Лишь 2 % участников опроса высказали мнение, что сегодня в России нет родителей, которые бы физически наказывали своих детей. Сравнивая сегодняшнюю ситуацию с периодом своего школьного детства, 26 % опрошенных высказали предположение, что сейчас детей физически наказывать стали реже, 17 % – что чаще, еще столько же – думают, что в этом отношении мало что изменилось (остальные затруднились ответить). Некоторые (5 %) считают, что «раньше строже относились к детям», а сейчас их «больше жалеют, балуют». Другие – что «изменились подходы к воспитанию сейчас»; «сейчас как‑то не принято бить детей»; «нецивилизованные методы – так все считают»; «больше уговаривают». Некоторые видят в этом признак возросшего уровня педагогической и общей культуры родителей («более грамотные родители»; «более педагогически грамотные»; «люди стали цивилизованнее»; «повышается культурный уровень» – 3 %), другие – свидетельство родительского невнимания, наплевательского отношения к детям («безразличия больше со стороны родителей: чем бы дитя ни тешилось…»; «взрослым не до детей, работают»; «вообще не заботятся о детях»; «их не воспитывают, они брошены по улицам, бегают по помойкам»; «наплевать на детей» – 3 %). Отдельные респонденты полагают, что причиной перемен в методах воспитания являются не столько родители, сколько сами дети: «дети сами не позволяют так с ними поступать»; «дети стали знать свои права»; «дети стали умнее, лишний раз их не тронешь»; «дети ранимы, очень грамотные сейчас, могут и отпор сделать» (2 %).
Своих собственных детей или детей, в воспитании которых они принимают или принимали участие, физически наказывали 25 % участников опроса (примерно треть от числа имеющих опыт воспитания детей); причем 10 % сожалеют об этом, а 14 % не сожалеют.
Из опрошенных в 2001 г. московских старшеклассников (7‑11‑й классы) только 3,1 % мальчиков и 2,8 % девочек признали, что родители применяют к ним в качестве наказания физическую силу (Проблемы толерантности…, 2003. С. 168). Но надо учитывать, что это а) Москва, б) старшеклассники и в) речь идет только о наказании, а не об избиении.
Между тем последняя грань весьма подвижна. Насилие над детьми часто просто прикидывается «наказанием». По данным комитета Государственной думы по делам женщин, семьи и молодежи, по заказу которого в 2001 г. было проведено масштабное исследование, в России около 2 миллионов детей в возрасте до 14 лет ежегодно подвергаются избиению в семье. Более 50 тысяч таких ребят убегают из дома. При этом мальчиков бьют в три раза чаще, чем девочек. Две трети избитых – дошкольники. 10 % зверски избитых и помещенных в стационар детей умирают. Число избиваемых детей ежегодно растет. По данным опросов правозащитных организаций, около 60 % детей сталкиваются с насилием в семье, а 30 % – в школах. Уголовная статистика отражает лишь 5‑10 % реального количества избиений (Гетманский, Коныгина, 2004).
По данным президента Д. А. Медведева, в 2008 г. жертвами насилия в России стали 126 тыс. детей, из которых 1 914 погибли, 12,5 тыс. числятся в розыске. Потенциальными жертвами насилия считаются еще 760 тыс. детей, которые живут в социально опасных условиях. Проблема, по мнению президента, «выходит за рамки собственно правоохранительной деятельности» (газета «Коммерсант». 17 марта 2009 г.).

Экскурс в проблему телесных наказаний кажется уходом от главной темы, но в этом вопросе сфокусировано главное противоречие современной семейной, да и не только семейной, педагогики: воспитание как принуждение или как диалог? Особенно остро этот вопрос стоит перед мужчинами.
Институт отцовства – звено вертикали власти, но в современном мире эта модель плохо работает. Не имея реальной власти над сыном, отец будет гораздо более успешным его воспитателем, если сумеет стать не начальником, а собеседником. Конечно, социально успешный отец, стоящий на красивом пьедестале, импонирует мальчишескому воображению, если такого отца нет – мальчик может его даже придумать. Известно множество случаев, когда мальчик, лишенный отца, «сочинял» его и заставлял своих приятелей завидовать этому героическому образу. Но не меньше примеров того, как гипертрофированно‑жесткое властное отцовское начало подавляет и отравляет существование мальчика. Никто не описал этого ярче, чем Франц Кафка в своем знаменитом «Письме отцу».

«Ты недавно спросил меня, почему я говорю, что боюсь Тебя. Как обычно, я ничего не смог Тебе ответить, отчасти именно из страха перед Тобой, отчасти потому, что для объяснения этого страха требуется слишком много подробностей, которые трудно было бы привести в разговоре. И если я сейчас пытаюсь ответить Тебе письменно, то ответ все равно будет очень неполным, потому что и теперь, когда я пишу, мне мешает страх перед Тобой и его последствия и потому что материал намного превосходит возможности моей памяти и моего рассудка <…>.
…Именно как отец Ты был слишком сильным для меня, в особенности потому, что мои братья умерли маленькими, сестры родились намного позже меня, и потому мне пришлось выдержать первый натиск одному, а для этого я был слишком слабым <…>.
Я был робким ребенком, тем не менее я, конечно, был и упрямым, как всякий ребенок; конечно, мать меня баловала, но я не могу поверить, что был особенно неподатливым, не могу поверить, что приветливым словом, ласковым прикосновением, добрым взглядом нельзя было бы добиться от меня всего, что угодно. По сути своей Ты добрый и мягкий человек (последующее этому не противоречит, я ведь говорю лишь о форме, в какой Ты воздействовал на ребенка), но не каждый ребенок способен терпеливо и безбоязненно доискиваться скрытой доброты. Ты воспитываешь ребенка только в соответствии со своим собственным характером – силой, криком, вспыльчивостью, а в данном случае все это представлялось Тебе еще и потому как нельзя более подходящим, что Ты стремился воспитать во мне сильного и смелого юношу. <…>
Меня подавляла сама Твоя телесность. Я вспоминаю, например, как мы иногда раздевались в одной кабине. Я – худой, слабый, узкогрудый, Ты – сильный, большой, широкоплечий. Уже в кабине я казался себе жалким, причем не только в сравнении с Тобой, но в сравнении со всем миром, ибо Ты был для меня мерой всех вещей. Когда же мы выходили из кабины к людям, я, держась за Твою руку, маленький скелет, неуверенный, стоял босиком на досках, боясь воды, неспособный перенять Твои приемы плавания, которые Ты с добрым намерением, но в действительности к моему глубокому посрамлению все время показывал мне, – тогда я впадал в полное отчаяние, и весь мой горький опыт великолепно подтверждался этими минутами. <…>
…Все мои мысли находились под Твоим тяжелым гнетом, в том числе и мысли, не совпадающие с Твоими, и в первую очередь именно они. Над всеми этими мнимо независимыми от Тебя мыслями с самого начала тяготело Твое неодобрение; выдержать его до полного и последовательного осуществления замысла было почти невозможно. Я говорю здесь не о каких‑то высоких мыслях, а о любой маленькой детской затее. Стоило только увлечься каким‑нибудь делом, загореться им, прийти домой и сказать о нем – и ответом были иронический вздох, покачивание головой, постукивание пальцами по столу: «А получше ты ничего не мог придумать?», «Мне бы твои заботы», «Не до того мне», «Ломаного гроша не стоит», «Тоже мне событие!». <…>
Это касалось как мыслей, так и людей. Достаточно было мне проявить хоть сколько‑нибудь интереса к человеку – а из‑за моего характера это случалось не очень часто, – как Ты, нисколько не щадя моих чувств и не уважая моих суждений, тотчас вмешивался и начинал поносить, чернить, унижать этого человека… Ты не имел представления о своей власти надо мной… Я был перед Тобой беззащитен… <…>
Невозможность спокойного общения имела еще и другое, в сущности, совершенно естественное последствие: я разучился разговаривать. Я бы, конечно, и без того не стал великим оратором, однако обычным беглым человеческим разговором я все же овладел бы. Но ты очень рано запретил мне слово. Твоя угроза: «Не возражать!» – и поднятая при этом рука сопровождают меня с незапамятных времен. <…>
Особенно Ты полагался на воспитание иронией, она и соответствовала больше всего Твоему превосходству надо мною. Наставление носило у Тебя обычно такую форму: «Иначе ты, конечно, не можешь это сделать? Тебе это, конечно, не под силу? На это у тебя, конечно, нет времени?» – и тому подобное. Причем каждый такой вопрос сопровождался злой усмешкой на злом лице <… >
Моя самооценка больше зависела от Тебя, чем от чего бы то ни было другого, например от внешнего успеха. Последний мог подбодрить меня на миг, не более. Ты же всегда перетягивал чашу весов. Никогда, казалось, мне не закончить первый класс народной школы, однако это удалось, я даже получил награду; но вступительные экзамены в гимназию мне, конечно, не выдержать, однако и это удалось; ну, уж теперь я непременно провалюсь в первом классе гимназии – однако нет, я не провалился, и дальше все удавалось и удавалось. Но это не порождало уверенности, напротив, я всегда был убежден – и недовольное выражение Твоего лица служило мне прямым подтверждением, – что чем больше мне удается сейчас, тем хуже все кончится» (Кафка, 1988. С. 197–204, 208, 230–231).

Конечно, здесь все неоднозначно. Авторитарный по характеру мужчина не может не подавлять сына, это не вина его, а беда. Слабый сын нужен ему для самоутверждения, а сильный от него рано или поздно уйдет. Итог такого конфликта тоже неоднозначен. Может быть, именно отцовская тирания помогла Кафке осознать себя и стать тем уникальным писателем, которого мы ценим? Но мы говорим не об истоках таланта, а о стиле воспитания.
Далеко не все мужчины грубы и авторитарны. Мужская духовная и нравственная сила нередко проявляется как раз в повышенной совестливости и рефлексивности. Со стороны это выглядит слабостью, чтобы рассказать о ней сыну, нужно мужество. Но если это делается в нужное время и в нужной форме, мальчик вполне в состоянии оценить оказанное ему доверие.
На меня произвели большое впечатление «Письма к сыну» Евгения Леонова (Леонов, 1992). Великий артист не только много общался с сыном, насколько это позволяла непоседливая актерская жизнь, но и часто писал ему. Вот несколько выдержек из его книги.

«Андрюша, ты люби меня, как я люблю тебя. Ты знаешь, это какое богатство – любовь. Правда, некоторые считают, что моя любовь какая‑то не такая и от нее, мол, один вред. А может, на самом деле моя любовь помешала тебе быть примерным школьником? Ведь я ни разу так и не выпорол тебя за все девять школьных лет».
«Я оттого и пишу эти письма, чтобы исправить что‑то неправильное, и выгляжу, наверное, смешным и нелепым, как некоторые мои персонажи. Но ведь это я! В сущности, дружочек, ничего нет проще живой тревоги отцовского сердца.
Когда я один, вне дома, тоскуя, вспоминаю каждое твое слово и каждый вопрос, мне хочется бесконечно с тобой разговаривать, кажется, и жизни не хватит обо всем поговорить. Но знаешь, что самое главное, я это понял после смерти своей мамы, нашей бабушки. Эх, Андрюша, есть ли в твоей жизни человек, перед которым ты не боишься быть маленьким, глупым, безоружным, во всей наготе своего откровения? Этот человек и есть твоя защита».
«А стеснительным я был всю жизнь. До сих пор, когда меня приглашают на радио, я сомневаюсь, надо ли, имею ли я право».
«С детства в моей памяти вкус одиночества».
«Говорят, что в детях надо воспитывать доверие к жизни. А ко встрече со злом, если ты уверен, что в жизни ему это придется испытать, тоже надо готовить? Вот чего не знаю, того не знаю. И все же специально готовиться ко встрече со злом, по‑моему, неверно. Я так никогда не делал, никого к этому не готовил, тем более тебя. Я учил тебя не озлобляться, быть добрым».
«Сынок, вот я и решился на мужской разговор, не знаю, что получится, но чувствую, что сказать надо все. Я знаю твою болезнь. Твое имя не Андрей Леонов, а Сын Леонова».

Формула «Мальчик – отец мужчины» означает, что свойства взрослого мужчины производим от свойств мальчика. Столь же циничные, сколь и наивные отцы (и примкнувшие к ним матери) отечества воображают, что парадом социализации детей командуют они, нужно лишь погромче хором произносить «правильные» заклинания, даром что на их неэффективность во все времена дружно жаловались наши (и не наши) славные (и не очень) предки. Но мальчики (и девочки) всегда переигрывают своих наставников, и благодаря этому мир меняется. Если бы все мальчики были похожи на своих отцов, люди до сих пор сидели бы в каменной пещере и даже языка, чтобы жаловаться на непутевую молодежь – любимая тема советов старейшин всех времен и народов! – у них бы не было.
В основе процесса социализации лежит власть, которой у мальчика по определению нет. Он выстраивает свою маскулинность по заданным ему, часто очень жестким, образцам. Тем не менее, используя зазоры и расхождения в системе социализации, мальчик вносит – не может не вносить! – в эти нормативы свои поправки. И от того, какими они будут, во многом зависит не только его собственное будущее, но и будущее его воспитателей.
Чему нужно учить детей – знают господа начальники, а как это делать – знают профессора педагогики, хотя некоторые ее классики, вроде Януша Корчака, в этом сомневались. Социологи, исходя из состояния мира, в котором современным мальчикам предстоит жить, лучше знают, как мальчиков воспитывать не следует. Поэтому я осмеливаюсь предложить родителям несколько вредных советов.

Как не надо воспитывать мальчиков

1. Не делайте из мальчика «настоящего мужчину». Все настоящие мужчины разные, поддельные мужчины – только те, которые притворяются «настоящими». Андрей Дмитриевич Сахаров так же мало похож на Арнольда Шварценеггера, как Кармен на мать‑героиню. Помогите своему мальчику выбрать тот вариант маскулинности, который ему ближе и в котором он окажется успешнее, чтобы он мог принимать себя и не жалеть об упущенных, чаще всего лишь воображаемых, возможностях.
2. Не воспитывайте из него воина и защитника отечества. Исторические судьбы современного мира, частью которого является Россия, решаются не на полях сражений, а в сфере научно‑технических и культурных достижений. Если ваш мальчик вырастет достойным человеком и гражданином, умеющим отстаивать свои права и выполнять связанные с ними обязанности, он справится и с защитой отечества.
Если же он привыкнет видеть кругом врагов и решать все споры с позиции силы, ничего, кроме неприятностей, ему в жизни не светит.
3. Не воспитывайте его охотником, эта профессия давно уже вышла из моды. Чуть ли не половина всех видов животных занесена в Красную книгу, а охотники на людей рано или поздно оказываются на скамье подсудимых Гаагского трибунала. Пусть он лучше будет экологом, защитником природы и всех тех, кто нуждается в помощи.
4. Не учите его отличаться от женщин. Во‑первых, он и так от них отличается. Во‑вторых, «не быть девчонкой» его обязательно и жестко, даже вопреки вашей воле, научат сверстники. Зачем вам петь в этом громком, но безголосом хоре? Родители уникальны и должны быть солистами.
5. Не учите мальчика, по примеру благородных рыцарей и гнусных насильников, относиться к женщине с позиции силы. Быть рыцарем красиво, но если ваш мальчик окажется в отношениях с женщиной не ведущим, а ведомым или столкнется с недобросовестной конкуренцией с ее стороны, это станет для него травмой. Разумнее видеть в «женщине вообще» равноправного партнера и потенциального друга, а отношения с конкретными девочками и женщинами выстраивать индивидуально, в зависимости от их и твоих ролей и желаний.
6. Не пытайтесь формировать сына по собственному образу и подобию. Это не удалось даже Господу Богу, любимое творение которого часто выглядит злой карикатурой на Его замысел. Для родителя, не страдающего манией величия, гораздо более важная задача – помочь мальчику стать самим собой.
7. Не заставляйте мальчика реализовывать ваши несбывшиеся мечты и иллюзии. Вы не знаете, какие черти сторожат тропинку, с которой вы когда‑то свернули, и существует ли она вообще. Единственное, что в вашей власти, – помочь мальчику выбрать оптимальный для него вариант развития, но право выбора принадлежит ему.
8. Не пытайтесь изображать из себя строгого отца или ласковую мать, если эти черты вам несвойственны. Во‑первых, обмануть ребенка невозможно. Во‑вторых, на него влияет не абстрактная «полоролевая модель», а индивидуальные свойства родителя, его нравственный пример и то, как он к сыну относится.
9. Не верьте психологам, утверждающим, что в неполных семьях вырастают неполноценные мальчики. Это утверждение фактически неверно, но действует как самореализующийся прогноз. «Неполные семьи» – не те, в которых нет отца или матери, а те, где недостает родительской любви. Материнская семья имеет свои дополнительные проблемы и трудности, но она лучше, чем семья с отцом‑алкоголиком или где родители живут как кошка с собакой.
10. Не пытайтесь заменить сыну общество сверстников, избегайте конфронтации с мальчишеской средой, даже если она вам не нравится. Единственное, что вы можете и должны сделать, – это смягчить связанные с нею неизбежные травмы и трудности. Против «плохих товарищей» лучше всего помогает доверительная атмосфера в семье. А стопроцентную гарантию от всех неприятностей, если верить старой рекламе, дает только страховой полис.
11. Не злоупотребляйте запретами и, по возможности, избегайте противоборства с мальчиком. Если на вашей стороне сила, то на его стороне – время. Краткосрочный выигрыш может легко обернуться долгосрочным поражением. А если вы сломаете его волю, в проигрыше окажутся обе стороны.
12. Никогда не применяйте телесных наказаний. Тот, кто бьет ребенка, демонстрирует не силу, а слабость. Иллюзорный педагогический эффект полностью перекрывается долгосрочным отчуждением и неприязнью.
13. Не пытайтесь навязать сыну определенный род занятий и профессию. К тому времени, когда он будет делать свой ответственный выбор, ваши предпочтения могут морально и социально устареть. Единственный путь – с раннего детства обогащать интересы ребенка, чтобы у него был как можно более широкий выбор вариантов и возможностей.
14. Не слишком уповайте на опыт предков. Мы плохо знаем реальную историю повседневности, нормативные предписания и педагогические практики друг с другом никогда и нигде не совпадали. Кроме того, сильно изменились условия жизни, а некоторые методы воспитания, которые раньше считались полезными (та же порка), сегодня неприемлемы и неэффективны.
Если у вас не мальчик, а девочка, вы без особого труда сможете перефразировать эти простые правила применительно к ней.

Глава 6. Между нами, мальчиками

Стая или сообщество?

Школьные товарищи – лучшие воспитатели, чем родители, ибо они безжалостны.
Андре Моруа

В молодом человеке, как в птице, борются два инстинкта: один велит жить в стае, другой – уединиться с самочкой. Однако тяга к товариществу долгое время пересиливает.
Франсуа Мориак

Судя по данным истории и антропологии, значительную часть своего детства мальчики проводят без девочек, в своей собственной среде, и даже там, где такое общение присутствует, главной референтной группой для них являются другие мальчики. Гомосоциальность – универсальная тенденция человеческого развития, причем гендерная сегрегация осуществляется не только и не столько родителями и воспитателями, сколько самими детьми, независимо от предписаний взрослых и даже вопреки им. Ее эволюционно‑биологические предпосылки хорошо описаны теорией Дэвида Гири, а психологические – теорией Элинор Маккоби о двух культурах детства (см. гл. 2).
Вот как выглядят эти процессы по данным психологии развития (Maccoby, 1998; Ruble, Martin and Berenbaum, 2006).
До двух лет гендерные предпочтения у детей еще не особенно заметны, хотя уже 14‑месячные дети легче общаются с сиблингами своего пола. Явное игровое предпочтение сверстников своего пола появляется на третьем году жизни, сначала у девочек, потом у мальчиков. К 5 годам эти предпочтения уже определенно установлены: дети, особенно мальчики, определенно предпочитают играть с детьми своего пола и активно сопротивляются усилиям родителей и воспитателей, заставляющих их играть с детьми противоположного пола. Это проявляется не только в специфически девчоночьих («дочки‑матери») и мальчишеских («казаки‑разбойники»), но и в гендерно‑нейтральных играх.
С возрастом гендерная сегрегация усиливается. По данным лонгитюдного исследования Элинор Маккоби и Кэрол Джеклин (Maccoby, Jacklin, 1987) у 4,5‑летних детей однополые игры встречаются втрое чаще разнополых, а в 6,5 лет их соотношение выглядит как 11:1. Между 8‑ю и 11‑ю годами мальчики и девочки почти все время играют отдельно друг от друга, причем начиная с 4 лет эту сегрегацию инициируют и поддерживают прежде всего мальчики, осуждая и высмеивая тех детей, которые эти границы нарушают.
Эти тенденции являются кросскультурными. Сравнение социального поведения детей 10 разных культур Африки, Индии, Филиппин, Мексики и США, показало, что 3‑6‑летние дети проводят с детьми своего пола две трети, а 6‑10‑летние – три четверти игрового времени (Whiting, Edwards, 1988). Таковы же результаты сравнения общения детей в США, Швейцарии и Эфиопии (Omark et al., 1973). В российском детском саду 91 % детских избирательных контактов приходится на детей своего пола и только 9 % – противоположного; однополыми были 75 % всех игровых объединений и 91 % устойчивых детских групп (Репина, 1984). Маленькие мальчики чаще смотрят на мальчиков, чем на девочек, и наоборот (Слободская, Плюснин, 1987).
Группы девочек и мальчиков не только играют по отдельности, но могут враждовать друг с другом. Места проведения их игр и развлечений часто дифференцированы, выделяются особые «девчоночьи» и «мальчишечьи» места, внешне никак не обозначенные, но оберегаемые от посторонних и избегаемые ими. При объединении мальчиков и девочек для общей игры часто выбирается нейтральное место между двумя территориями (Осорина, 1999).
Психологическая интерпретация игровой сегрегации мальчиков и девочек неоднозначна. Одни авторы считают, что дети инстинктивно стремятся к подобию – мальчики тянутся к мальчикам, а девочки к девочкам. Другие психологи, включая Маккоби, видят причину в том, что детские игровые стили изначально различны. Мальчики предпочитают силовую возню и грубое соперничество, в которых девочки неизбежно чувствуют себя ущемленными, а девчачьи игры, в свою очередь, кажутся мальчикам слишком вялыми и пассивными. Это побуждает детей предпочитать игровых партнеров собственного пола, и эти предпочтения закрепляются жесткими гендерными стереотипами.
Игровая дивергенция и разные стили общения способствуют тому, что мальчики и девочки формируют разные типы первичных и вторичных групп. Мальчишеские группы выглядят более сплоченными, в них строже соблюдается принцип гендерной сегрегации: «девчонкам вход воспрещен». Во всех спорных вопросах мальчики апеллируют исключительно к мнению других мальчиков, подчеркнуто игнорируя девочек. Мальчишеские группы значительно больше девчоночьих автономны от взрослых. У них более стабильное групповое членство, причем рискованные приключения и нарушение установленных взрослыми правил служат средством сплочения и формирования групповой солидарности. Нарушение «внешних» правил и одновременно неукоснительное подчинение нормам собственной «Мы‑группы» – одно из самых универсальных свойств маскулинности.
Впрочем, первичные мальчишеские группы вовсе не монолитны. Их члены вовлечены в групповую деятельность в разной степени, одни занимают центральные места, другие находятся на периферии. На основе общности положения и интересов формируются внутригрупповые иерархии и подгруппы. Рейвин Коннелл недаром вывела понятие множественности маскулинностей, наблюдая за жизнью мальчишеских групп. Разные подгруппы тесно связаны с индивидуальными особенностями мальчиков. Самые агрессивные и рисковые мальчики не особенно популярны у остальных, но находят себе подобных и соответственно группируются. У девочек группировки численно меньше и границы между ними менее жестко очерчены.
Общение мальчиков происходит как внутри, так и между группами, поэтому у них складываются множественные, внутригрупповые и межгрупповые иерархии. Каждый мальчик имеет индивидуальный статус в своей подгруппе, но его личное положение в макрогруппе зависит от статуса его подгруппы. Взаимоотношения мальчиков в Итонской школе, бурсе или кадетском корпусе – не просто функции старшинства или физической силы, а сложные стратификационные системы, для описания которых необходим понятийный аппарат социологии и социальной психологии.
Одни и те же формы поведения – борьба за статус, соревновательность, демонстративное и рискованное поведение – в разных мальчишеских группах выражены в различной степени и могут иметь разный символический смысл. Некоторые мальчики вообще остаются вне группировок и групповой иерархии, и эта невключенность, исключенночсть или выключенностъ(это разные понятия: в первом случае мальчик просто не участвует в системе, во втором его из нее исключили, в третьем он сам из нее ушел) становится решающим фактором их индивидуального развития, способствуя появлению таких различных чувств, как одиночество, изоляция и самодостаточность.
Гендерные различия описываются не только на языке теории групп, но и в терминах психологии общения. До недавнего времени психологи думали, что мальчики интенсивнее девочек взаимодействуют с однополыми сверстниками в группах, тогда как девочки чаще формируют диадические (парные) отношения. Реальная картина оказалась более сложной: по частотедиадического взаимодействия маленькие мальчики не только не уступают девочкам, но даже опережают их, зато длительностьвзаимодействия с одним и тем же партнером у 4‑6‑летних девочек значительно больше, чем у мальчиков того же возраста (Benenson et al., 1997). А главное – девичьи взаимоотношения более интимны,предполагают более высокую степень самораскрытия, обсуждения общих проблем и т. п. Иными словами, за количественными показателями скрываются тонкие качественные различия с большим количеством индивидуальных вариаций.
Систематический анализ новейшей научной литературы об особенностях общения мальчиков и девочек с ровесниками (Rose, Rudolph, 2006) показывает, что девочки чаще мальчиков вовлекаются в просоциальное (положительное) взаимодействие, оживленный разговор и самораскрытие; чаще подчеркивают значение общих целей, связанных с данным отношением; более чувствительны к дистрессу своего партнера или партнерши и к статусу их взаимоотношений в глазах третьих лиц; подвержены более широкому кругу стрессоров; чаще ищут поддержки, выражают свои эмоции и обсуждают общие проблемы; получают от своих друзей больше эмоциональной поддержки. Напротив, мальчики, по сравнению с девочками, чаще взаимодействуют друг с другом в составе больших игровых групп с четко выраженными властными иерархиями; чаще участвуют в силовой возне и соревновательных играх; больше склонны подчеркивать значение собственного интереса и доминирования; больше подвержены непосредственной физической и словесной виктимизации со стороны сверстников; чаще реагируют на стресс юмором; получают меньше эмоциональной поддержки от своих друзей. Некоторые из этих особенностей с возрастом усиливаются. Процессы «женского» типа способствуют развитию более интимных отношений и затормаживают антисоциальное поведение, зато могут повышать ранимость к эмоциональным трудностям. Процессы «мужского» типа могут затруднять развитие интимных отношений и способствовать появлению поведенческих проблем, зато улучшать развитие групповых взаимоотношений и предохранять от эмоциональных трудностей. Это существенно для выработки конкретных психолого‑педагогических стратегий работы с разнополыми детьми.
Подростковый мальчишеский «групповой эффект» проявляется и в художественном восприятии. Как тонко заметил выдающийся режиссер Анатолий Эфрос, «взрослые иногда плачут в театре. Подростки почти никогда не плачут. У него, у подростка, нет мужества на индивидуальную реакцию, а детское простодушие и умение "быть собой" он уже утратил. Что подумает рядом сидящий товарищ? – вот чем постоянно озабочен подросток» (Эфрос, 1977). В Ленинградском ТЮЗе, которым руководил 3. Я. Корогодский, старались избегать организованных посещений театра целыми классами, предпочитая смешанную, разновозрастную и незнакомую друг с другом публику. Особенно приветствовали посещение театра детьми вместе с родителями. Совместный просмотр и обсуждение спектакля не только углубляют эстетическое восприятие ребенка, но и расширяют круг совместных эмоциональных переживаний, способствуя сближению детей с родителями.
Особое значение для мальчиков чувства групповой принадлежности актуализирует вопрос о гендерных различиях в степени конформности и способности сопротивляться групповому давлению. В общем виде, конформность – это изменение поведения или установок индивида под влиянием реальных или воображаемых Других.
В 1950‑х годах американский психолог Соломон Аш поставил такой опыт. Группе студентов из семи‑девяти человек предлагали оценить длину трех линий. Разница в длине показанных отрезков была настолько значительна, что при контрольных опытах, когда испытуемые отвечали поодиночке, никто не ошибался. Но секрет эксперимента состоял в том, что вся группа, за исключением испытуемого, была в сговоре с экспериментатором и давала заранее согласованные неправильные ответы. Как поступит испытуемый «наивный субъект», которому приходится отвечать последним и на которого давит неправильное, но единодушное мнение группы? Поверит он собственным глазам или мнению большинства? Речь шла о простом пространственном восприятии, расхождение с группой не затрагивало никаких социальных или идеологических ценностей, да и сама группа была искусственной.
В первой серии опытов Аша 123 «наивных субъекта» высказали по 12 суждений каждый, и 37 % ответов были неправильными, то есть соответствовали мнению большинства. Обнаружились сильные индивидуальные вариации, от полной независимости одних индивидов до полного подчинения других. После каждого опыта Аш интервьюировал испытуемых, все они говорили, что мнение большинства было для них чрезвычайно важным. Обнаружив расхождение своего мнения с мнением остальных, они подвергали сомнению не восприятие большинства, а собственное восприятие. Даже «независимые субъекты», не поддавшиеся давлению, признавали, что чувствовали себя неуютно. Как сказал один из них, «несмотря ни на что, у меня был тайный страх, что я чего‑то не понял и могу ошибиться, страх обнаружить какую‑то свою неполноценность. Гораздо приятнее, когда ты согласен с другими».
С некоторыми изменениями методики опыты Аша были повторены в 1960‑х годах ленинградским психологом А. П. Сопиковым на нескольких группах детей и подростков в лагере «Орленок». Результаты оказались аналогичными, причем выяснилось, что конформность уменьшается с возрастом, но у девочек она в среднем на 10 % выше, чем у мальчиков тех же возрастов (от 7 до 18 лет). Впрочем, самыми конформными оказались не девочки, а мальчики из духовых оркестров, которые привыкли дудеть в одну дуду: их показатели буквально зашкаливали.
За прошедшие полстолетия теория и методы изучения конформности усложнились, а гендерные различия резко уменьшились (Bond, Smith, 1996). В исследованиях 1950‑1960‑х годов женщины во всех возрастах выглядели значительно более конформными и внушаемыми, чем мужчины. Исследователи‑мужчины считали это естественным. Более совершенные исследования показали, что эти различия статистически очень малы и зависят от ряда ситуативных условий: характера задачи, того, кто – мужчина или женщина – проводит эксперимент, и насколько условия задачи близки мужчинам и женщинам. Более высокая конформность женщин может объясняться не столько их повышенной внушаемостью и зависимостью от группы, сколько гендерно‑ролевыми ожиданиями, обязывающими женщину укреплять социальную гармонию и положительные чувства между членами группы (Eagly, Chrvala, 1986). Таким образом, акцент переносится с предполагаемых когнитивных свойств «женского мышления» на особенности социально‑группового статуса женщин и характер их занятий. Действительно, если разделить предметы, с суждениями о которых испытуемый должен согласиться или не согласиться, на стереотипно‑маскулинные (машины, спорт), стереотипно‑фемининные (кухня) и гендерно‑нейтральные, то в первом случае более конформными, готовыми положиться на чужое мнение, будут женщины, во втором – мужчины, а в третьем случае гендерных различий не будет.
Для нашей темы особенно важна степень способности мальчиков и девочек сопротивляться групповому давлению. Профессиональная психология, как и обыденное сознание, имеет на сей счет два противоположных мнения. С одной стороны, принято считать, что девочки более конформны и внушаемы, чем мальчики. С другой стороны, всем известно, что мальчики – существа значительно более стадные, готовые «за компанию» делать множество вещей, которых они никогда не сделали бы в одиночку, особенно если эти рискованные и антинормативные действия соответствуют канону гегемонной маскулинности. Исследование 3 600 мужчин и женщин от 10 до 30 лет из разных этнических и социально‑экономических групп показало, что способность сопротивляться давлению сверстников больше всего возрастает между 14 и 18 годами, причем у девочек она сильнее, чем у мальчиков. Хотя девочки больше мальчиков озабочены мнением о себе окружающих людей, их социальная и психологическая связь с группой сверстников слабее, что позволяет им поддерживать большую степень автономии от группы, расходиться с ней и принимать самостоятельные решения, на которые более стадные мальчики не осмеливаются (Steinberg, Monahan, 2007). Впрочем, исследование не было лонгитюдным, так что это скорее постановка вопроса, чем ответ на него.
Какой бы дикой и неуправляемой ни выглядела со стороны мальчишеская группа, это не просто стая, а сложное сообщество, со своей социальной структурой и властной вертикалью. Эти свойства ярче всего проявляются там, где общие, родовые свойства мужской субкультуры усиливаются институциональной закрытостью, например в закрытых учебных и исправительных учреждениях. В 1980‑х годах несколько таких учреждений изучал известный московский социальный психолог М. Ю. Кондратьев. Вот как выглядит теоретическое резюме его исследования (хотя оно написано профессиональным научным языком, думающий читатель может понять его без специального словаря).

Социальная психология закрытых учебных заведений. Материал к размышлению

Попытаемся, прежде всего, описать в форме блока последовательных констатационных выводов комплекс социально‑психологических закономерностей, раскрывающих общую схему, по которой строятся межличностные отношения подростков со сверстниками в любых закрытых образовательных учреждениях, и позволяющих рассматривать всю совокупность подобных сообществ как самостоятельный и своеобычный объект социально‑психологических исследований.
1. Внешняя, институционально заданная закрытость учреждений интернатного типа неизбежно порождает внутреннюю, собственно психологическую закрытость групп воспитывающихся в них подростков, «запуская» механизм жестко стереотипизированного восприятия развивающейся личностью окружающего мира с позиций конфронтационной дихотомии «мы – они», «свои – чужие».
2. В закрытых подростковых сообществах одна из сфер внутригрупповой активности играет господствующую роль: успех именно в ней имеет первостепенную личностную ценность для всех без исключения членов группы, именно ее целями и задачами в решающей степени опосредствованы межличностные отношения подростков, именно ее нормы и ценности задают характер неформальной интрагрупповой структуры, именно ее содержание и форма определяют второстепенность остальных сфер жизнедеятельности. Без специально организованного педагогического воздействия, направленного на создание полидеятельностного фундамента межличностных отношений в закрытых сообществах, они стихийно оформляются и развиваются как корпоративные группировки с ярко выраженной монодеятельностью.
3. Господство монодеятельности в подростковых группах закрытых учреждений обусловливает специфическое протекание в целом процессов группообразования и, в частности, интрагруппового структурирования, неизбежно превращая эти сообщества в моноструктурированные группировки. При этом во всех этих подростковых сообществах складывается единый вариант моноструктуры, отличительной чертой которого является не прямое совпадение всех универсально значимых интрагрупповых структур, а их жесткая соотнесенность – производная от господствующей в данном сообществе деятельности неформальная структура власти детерминируетпрактически все характеристики остальных универсально значимых структур, в том числе и таких, как референтометрическая структура и структура эмоциональных отношений.
4. Моноструктура групп воспитанников закрытых учреждений носит своеобразный стратификационный, в известной степени «кастовый», характер. Реальная статусная позиция конкретного подростка в таком сообществе, по сути дела, исчерпывающе определяется фактором его принадлежности к определенному статусному слою в интрагрупповой неформальной структуре власти. Различия в правах и обязанностях подростков, входящих в одну и ту же внутригрупповую страту, не носят качественного характера, позиции же в группе представителей любых двух разных страт принципиально не совпадают. Восхождение по стратификационной лестнице для каждого воспитанника затруднено сопротивлением вышестоящего статусного слоя и ригидностью межстратных границ; мобильность «вниз» облегчена жесткой конкурентной борьбой за власть внутри каждой из интрагрупповых страт и заинтересованностью представителей нижестоящего статусного слоя в появлении «вакантных» мест в вышестоящей страте.
5. Наличие в рассматриваемых типах подростковых сообществ относительно обособленных друг от друга внутригрупповых страт отражает тот факт, что внутренняя, собственно психологическая закрытость этих групп от социума, во многом порожденная внешней, институционально заданной их закрытостью, на определенном этапе приобретает ярко выраженный интрагрупповой характер, в известной мере нарушая целостность самих этих общностей. Другими словами, как правило, отчетливо осознаваемое и нередко болезненно переживаемое воспитанниками противопоставление «мы – они», «свои – чужие», которое самой уникальностью социальной ситуации развития этих подростков определено границами их закрытой общности, имеет тенденцию к углублению и закономерно приобретает интрагрупповой смысл. Дальнейшее развитие этого процесса приводит к тому, что все более углубляющееся противопоставление «мы – они» за счет последовательного сужения полюса «мы» перерастает в жесткое противостояние, выстроенное по формуле воинствующего индивидуализма «я – они», т. е., по сути дела, служит формированию закрытой личности.
6. Внутригрупповая стратификация в закрытых подростковых сообществах, получающая свое отражение в рангово‑диспозиционном характере интрагрупповой неформальной структуры власти, определяющим образом влияет в целом на специфику отношений значимости между воспитанниками и, в частности, на особенности модели «значимого другого», наиболее типичные для данных групп. В подростковых сообществах закрытых образовательных учреждений решающим основанием субъективной значимости воспитанника для сверстника является превосходство его ролевой, властной позиции в неформальной структуре сообщества.
В подобных стратифицированных группах это проявляется, в частности, в том, что:
а) для воспитанника‑подростка представитель вышестоящего статусного слоя всегда выступает в роли «значимого другого», преимущество ролевой позиции которого безоговорочно признается, мнение которого учитывается, но сам образ которого в подавляющем большинстве случаев негативно окрашен <…>;
б) для высокостатусного воспитанника его низкостатусный товарищ по группе нередко вообще не воспринимается как личность, наделенная индивидуальными особенностями и способная на самостоятельный поступок, а рассматривается лишь в качестве представителя нижестоящей внутригрупповой страты (эффект «нисходящей слепоты»); ролевая позиция такого подростка признается высокостатусным воспитанником как откровенно слабая и уязвимая, его мнение не принимается во внимание, а образ негативно окрашен… не столько из‑за каких‑то личностных недостатков, сколько в связи с самим фактом принадлежности к категории низкостатусных. Таким образом, в подростковых группах закрытых учреждений наличие жесткой неформальной моноструктуры стратификационного характера создает ситуацию, при которой осуществляется перенос ролевой значимости высокостатусных в сферу референтных отношений («иррадиация власти»), а ролевая ущемленность низко статусных становится причиной их деперсонализации («иррадиация безвластья»).
7. Разностатусные воспитанники закрытых учреждений принципиально по‑разному оценивают психологическую атмосферу, царящую в группах, – высокостатусные члены сообщества, как правило, в целом удовлетворены сложившимся психологическим климатом в группе, а низкостатусные подростки квалифицируют психологическую атмосферу в общности как явно неблагоприятную. В то же время аутсайдеры нередко испытывают еще более острое, чем официальные лидеры подобных закрытых группировок, нежелание сменить группу своего членства… При этом определенная неудовлетворенность неофициальных лидеров сложившимся положением дел в этих сообществах, по сути дела, обеспечивала зону ближайшего развития группы.
Таким образом, такие важнейшие внутригрупповые процессы,как формирование неформальной интрагрупповой структурыподростковых сообществ и развитие отношений значимости их членов, осуществляются по качественно схожим сценариям в различных закрытых учреждениях.
В то же время, отмеченная социально‑психологическая близость, по сути дела, родственность групп воспитанников всех видов заведений интернатного типа ни в коей мере не означает того, что между ними нет содержательных отличий. Более того, есть все основания считать, что подростковые сообщества в каждом из рассматриваемых трех видов закрытых образовательных заведений имеют свою собственную, присущую только этому классу групп социально‑психологическую специфику.
Итак, попытаемся провести краткий сравнительный анализ особенностей интрагруппового структурирования и отношений значимости в группах воспитанников разных закрытых воспитательных учреждений.
Своеобразие интрагрупповой структуры закрытых подростковых сообществ и специфика соотнесенности определяющих оснований субъективной значимости друг для друга воспитанников каждого из трех видов учреждений интернатного типа в решающей мере обусловлены степенью закрытости данного типа заведений и особенностями содержания той деятельности, которая и играет здесь группо– и личностнообразующую роль, выступая в качестве основного начала, опосредствующего межличностные отношения подростков. В условном континууме «открытая группа – закрытая группа» подростковые сообщества рассматриваемых типов закрытых образовательных учреждений могут быть расположены в порядке нарастания как внешней, «режимной», так и внутренней, собственно психологической закрытости в такой последовательности: «группа воспитанников профессионально‑специализированного интерната» – «группа воспитанников детского дома или школы‑интерната» – «группа несовершеннолетних правонарушителей в условиях принудительной изоляции». Во всех перечисленных выше закрытых сообществах «общенческая» активность подростков самым существенным образом влияет на характер их межличностных отношений. В то же время в условиях колонии, спецПТУ, спецшколы для трудновоспитуемых общение по своей содержательной сути и смысловой нагрузке превращается в собственно предметную деятельность… (Кондратьев, 2005. С. 170–173).

М. Ю. Кондратьев четко фиксирует социально‑психологические закономерности мужского (мальчишеского) группового поведения, с которыми мы уже сталкивались, обсуждая проблемы истории школы, хотя в открытых учебных заведениях все выглядит значительно мягче. Теперь нам понятно, что эти черты вытекают не столько из имманентных свойств «маскулинности», сколько из социально‑структурных характеристик соответствующих социально‑педагогических учреждений. Эта информация понадобится нам при обсуждении проблем школьного насилия.

Товарищи и друзья

Товарищество приводит к дружбе; два юноши обнаруживают, как много между ними общего: «И я тоже… И у меня так бывает…» – вот самые первые связующие их слова. Дружба, как правило, рождается с первого взгляда. Наконец нашелся близкий человек, понимающий все с полуслова! Сердца бьются в унисон! Одно и то же удручает друзей, одно и то же прельщает. Даже разница между ними – и та укрепляет единство: каждый восхищается в своем друге достоинствами, которых так мучительно не хватало ему самому.
Франсуа Мориак

При любых социокультурных вариациях, главные ценности мальчишества – товарищество и дружба, причем и то и другое должно быть исключительно «мужским».
Если понимать под «товариществом» чувство групповой принадлежности, оно действительно больше развито у мальчиков. Но как только встает вопрос об индивидуальных привязанностях, картина усложняется, гендерные свойства предстают лишь как варианты и вариации общих базовых ценностей, причем степень таких вариаций у разных детей неодинакова. Яснее всего это видно при анализе «языка дружбы» и дружеского поведения{6}.
Первые отчетливо выраженные индивидуальные привязанности возникают у детей очень рано, уже у ползунков. Слово «друг» появляется в детском словаре на третьем или четвертом году жизни. По разным данным, около трех четвертей воспитанников детских садов имеют более или менее определенных друзей. Среди тинейджеров доля имеющих друзей возрастает до 80–90 %, причем в их числе обычно выделяются один или два «лучших друга» и несколько «близких» или «хороших» друзей.
В основе индивидуализации и персонализации личных отношений лежит развитие у ребенка способности принять на себя роль Другого. Для маленького ребенка друг – прежде всего игровой партнер; ребенок еще не умеет отличать точку зрения других от своей собственной, его отношение к сверстникам эгоцентрично. На следующей стадии главной ценностью дружбы становится односторонняя помощь: дети уже способны отличать чужие интересы от своих собственных, но еще не готовы признать необходимость обоюдного, равного обмена; ребенок ценит друзей главным образом за то, что они делают для него. В шесть – двенадцать лет дружба превращается во взаимовыгодную кооперацию: дети уже осознают необходимость взаимопомощи, хотя часто придают собственным интересам большее значение, чем взаимности. Параллельно развивается и постепенно выходит на первый план потребность совместно переживать (сопереживание) и делиться сокровенным; ребенок начинает смотреть на свои дружеские контакты не просто как на сотрудничество во имя общих интересов, но как на исключительное, всеобъемлющее личное отношение, в котором нет места третьим лицам. В старшем подростковом и юношеском возрасте дружбу понимают как взаимозависимость: подросток сознает, что не может удовлетворить в дружбе все свои эмоциональные и психологические запросы, поэтому друзьям дозволено устанавливать независимые отношения с третьими лицами, тем не менее каждый из них по‑своему уникален и незаменим.
«Ты для меня пока всего лишь маленький мальчик, точно такой же, как сто тысяч других мальчиков, – сказал Лис. – И ты мне не нужен. И я тебе тоже не нужен. Я для тебя всего только лисица, точно такая же, как сто тысяч других лисиц. Но если ты меня приручишь, мы станем нужны друг другу. Ты будешь для меня единственный в целом свете. И я буду для тебя один в целом свете…» (Сент‑Экзюпери, 1964. С. 492).
Понятие дружбы эволюционирует параллельно развитию личности и ее эмоционального словаря. Переломным в этом отношении является подростковый возраст. Уже у пятиклассников наряду с развитием групповых товарищеских отношений начинается обособление более интимных группок (из двух‑трех человек), связанных общими тайнами, сокровенными разговорами и т. д. Мальчики стараются не только быть и что‑то делать вместе, но и постоянно беседуют друг с другом, прекращая разговор, если подходит кто‑то посторонний. Если секретов нет, их специально придумывают: общая тайна цементирует рождающуюся дружбу, выделяя друзей из всего остального мира. Умение хранить тайну и верность – важнейшие критерии оценки друга в этом возрасте. Эта дружба часто неустойчива, может быть, именно поэтому поиск друга и мечты о дружбе занимают все большее место в переживаниях подростка. В зависимости от ценностных критериев дружбы и индивидуальных особенностей ребенка круг его дружеского общения расширяется или суживается, а продолжительность отдельных дружб растет.
Метаанализ основных исследований детских и подростковых дружб (Newcomb, Bagwell, 1995) показывает, что дружеские отношения качественно отличаются от всех остальных отношений. Они более положительны (больше разговоров, улыбок и смеха), имеют другие механизмы разрешения конфликтов (друзья чаще прибегают к переговорам, чем к навязыванию своих решений силой), в них больше совместной предметной деятельности, а также равенства и взаимности.
Наличие друзей коррелирует с целым рядом положительных психических свойств и общим субъективным благополучием ребенка. Дети, имеющие друзей, более общительны, готовы к сотрудничеству, альтруистичны, уверены в себе и значительно менее одиноки, чем те, у кого друзей нет. Хотя лонгитюдных исследований дружбы, без которых трудно определить направление причинно‑следственных связей, мало, психологи считают, что уже простое «наличие друзей» в детском возрасте является самым надежным фактором, позволяющим предсказать высокий уровень самоуважения, положительные семейные установки и отсутствие депрессии в юности.
Впрочем, многое зависит от того, с кеммальчик дружит. Друзья повышают социальную компетентность ребенка только в том случае, если они сами социально компетентны. Это верно и относительно таких черт, как социальная приспособленность и психологическая гибкость. Напротив, дружба с антисоциальными друзьями усиливает антисоциальное поведение ребенка, особенно мальчика.
Детская дружба часто формируется в противоположность вражде.Резко выраженные и устойчивые чувства вражды или ненависти испытывают не все люди, чаще речь идет о неприязни, односторонних или взаимных антипатиях, когда дети «не любят» и избегают друг друга. Формы детских антипатий многообразны, от простого отсутствия общих интересов до жестокого соперничества, а их устойчивость, как и устойчивость дружбы, зависит от возраста. Поскольку мальчики чаще разрешают свои конфликты силой, логично предположить, что они часто дерутся со своими врагами. Фактически дети дошкольного возраста сравнительно редко дерутся с одним и тем же противником, наиболее распространенная стратегия обращения с нелюбимыми сверстниками – избегание контактов с ними. А у подростков индивидуальные конфликты вписываются в систему внутри– и межгрупповых отношений.
Все это имеет гендерную специфику. Поскольку у девочек раньше появляются сложные формы рефлексии, у них раньше возникает и потребность делиться своими переживаниями. Девичья дружба в большинстве случаев более эмоциональна и интимна, чем дружба мальчиков, отношения которых более соревновательны. В одном исследовании (Larson, Pleck, 1999) мальчики признали, что чувствовали соревновательность в 44 % случаев общения с другими мальчиками, тогда как девочки, общаясь с другими девочками, чувствовали соревновательность в 29 % случаев; даже если исключить переживания, возникающие в ходе соревновательных игр, которыми мальчики занимаются значительно больше девочек, мальчики оценивают свои чувства как соревновательные чаще (36 % против 25), а чувства сотрудничества – реже (34 % против 47), чем девочки. Это сказывается на глубине их самораскрытия.
Важный аспект подростково‑юношеской дружбы, который подвергался интенсивному психологическому исследованию (особенно у мальчиков), – соотношение идентичности и интимности.
Согласно теории Эрика Г. Эриксона, становление идентичности, целостного самосознательного «Я» предшествует вызреванию способности к устойчивой психологической близости с другим человеком. Только когда формирование идентичности в основном завершено, становится возможной истинная интимность, которая является одновременно слиянием и противопоставлением индивидуальностей. Юноша, который не уверен в своей идентичности, избегает межличностной интимности или склонен к такой интимности, в которой есть только видимость «совместности», без подлинного слияния или самозабвения.

Канадский психолог Джеймс Марша конкретизировал понятие личной идентичности, выделив четыре статуса, или уровня, ее развития: 1) «диффузная идентичность» – пока индивид еще не сделал ответственного жизненного выбора профессии и мировоззренческой позиции, его «Я» выглядит расплывчатым, неопределенным; 2) «неоплаченная идентичность» – индивид принял определенную идентичность, миновав процесс исследования себя, он включен в систему взрослых отношений, но этот выбор сделан не самостоятельно, а под воздействием извне; 3) «отсроченная идентичность», идентификационный мораторий – индивид находится в процессе профессионального и мировоззренческого самоопределения; 4) «достигнутая идентичность» – личность нашла себя и вступила в период практической самореализации.
Сопоставление степени интимности, глубины и взаимности личных отношений юношей и девушек с уровнем развития идентичности показало, что те, кто находится в стадии моратория или достиг «зрелой идентичности», более способны к интимности, тогда как общение молодых людей с «неоплаченной» или «диффузной идентичностью» поверхностно и стереотипно. Но за возрастными различиями сплошь и рядом скрываются различия личностные. Хотя у 12‑13‑летних подростков «диффузное Я» встречается чаще, чем у юношей, переход к «зрелому Я» происходит медленно и не у всех.

Другой знаменитый психоаналитик Гарри С. Салливэн, в противоположность Эриксону, утверждает, что именно психологическая интимность, подтверждение и одобрение со стороны близкого человека открывают личности ее истинную сущность и позволяют обрести устойчивое «Я». Поэтому он придает особое значение тесной дружбе 12‑13‑летних мальчиков‑подростков, видя в ней средство формирования отзывчивости к переживаниям другого и общей альтруистической установки. Эти взгляды также получили эмпирическое подтверждение. Например, сравнение группы мальчиков, имеющих близких друзей (близость дружбы измерялась степенью ее устойчивости, искренности и предпочтением друга в качестве партнера по досугу), с мальчиками, у которых таких друзей нет, показало, что первая группа отличается и более высоким уровнем альтруизма. В другом исследовании дети, имевшие близких друзей, обнаружили более высокий уровень не только альтруизма, но и эмпатии. Сравнение степени интимности межличностных отношений группы взрослых мужчин с тем, какими они были в детстве, выявило значимые корреляции не с юношеским, а с предподростковым возрастом (8–9 лет). Хотя отношения младших школьников с друзьями менее интимны, чем их отношения с родителями (в юности это переворачивается), в этих отношениях дети значительно самостоятельнее. Напряженный интерес к другу, стремление понять его и заботиться о нем (в отношениях с родителями мальчик чаще бывает объектом заботы) способствуют лучшему осознанию собственной личности и формированию соответствующих навыков общения.
Однако в целом альтернатива, что формируется раньше – идентичность или интимность, представляется мне слишком абстрактной, оба феномена многомерны и многозначны. К тому же нет основательных лонгитюдов.
Зато гендерные различия по оси «инструментальность/ экспрессивность» сомнений не вызывают. Сравнение дружеских ценностей большой группы российских школьников и студентов (Кон, Лосенков, 1974) подтвердило, что девичьи критерии дружбы тоньше и психологичнее мальчишеских. У девочек раньше возникает потребность в интимной индивидуализированной дружбе, и сама девичья дружба больше ориентирована на эмоционально‑экспрессивные ценности. Дописывая неоконченное предложение «Друг – это тот, кто…», испытуемые выразили два главных мотива: 1) ожидание взаимопомощи и верности и 2) ожидание сочувствующего понимания. У мальчиков второй мотив усиливается с 16 % в седьмом классе до 40 % в десятом классе, а у девочек с 25 до 50 %. Но у девочек он во всех возрастах звучит сильнее, чем у мальчиков. Та же тенденция позже выявлена у голландских подростков.
Старшеклассницы значительно чаще своих ровесников склонны считать «настоящую дружбу» редкой (разница выравнивается только к 10‑му классу). В определении понятия «друг» у юношей акцент на взаимопомощь перевешивает мотив понимания вплоть до студенческих лет, у девочек «понимание» преобладает уже с 8‑го класса.
В самое слово «понимание» юноши и девушки вкладывают не совсем одинаковый смысл. Типологизированные А. В. Мудриком ответы московских школьников на вопрос о том, что значит «понимать человека», распределяются по пяти рубрикам: 1) хорошо знать человека; 2) сопереживать ему, чувствовать то же, что он; 3) иметь с ним общие интересы, думать, как он; 4) помогать ему, быть ему другом; 5) уважать и любить его. Мальчики в своих ответах подчеркивали преимущественно момент объективного знания («понимать человека – значит хорошо его знать») или интеллектуального сходства («думать, как он, иметь общие интересы»). У девочек определеннее всего звучит тема сочувствия, сопереживания. В разговорах с друзьями у них доминируют «личностные» темы, они чаще, чем юноши, жалуются на одиночество и непонимание друзей.
Применимо ли это к современным подросткам? Мы постоянно слышим, что рыночные отношения, высокий темп жизни и развитие средств массовой коммуникации делают интимные дружеские отношения редкими и даже вовсе невозможными.
Если судить по структуре досуга и источникам значимой информации, то ценность друзей у сегодняшних школьников ниже, чем раньше. Хотя среди всех способов проведения свободного времени у московских старшеклассников на первом месте стабильно находится «общение с друзьями», в 1991 г. так ответили 79,3 %, а в 2000‑м – только 53,9 % опрошенных (Собкин, Евстигнеева, 2002). Но это объясняется прежде всего тем, что досуг школьников стал более разнообразным.
Из опроса московских старшеклассников (Собкин, 2001 г.) видно, что по сравнению с советскими временами существенно снизилась роль друзей как источника информации. Среди «наиболее полезных и интересных источников информации» мальчики‑одиннадцатиклассники на первое место (50 % всех ответов) поставили Интернет, а друзей – лишь на четвертое место (29,6 %). Но информационный ресурс никогда не был ведущей ценностью юношеской дружбы. Друзья становятся главным источником информации только в бесписьменном или в тоталитарном обществе, где СМИ монополизированы государством и люди вынуждены пересказывать друг другу новости по секрету. Хотя сегодняшние подростки черпают новую информацию не столько из разговоров с друзьями, сколько в Интернете, обсуждают эту информацию они прежде всего с друзьями. Да и Интернет для них не только новый канал общения, но и новые возможности нахождения друзей и собеседников.
Что же касается гендерно‑специфических ценностей дружбы, то похоже, что за прошедшие 40 лет они не особенно изменились. На прямой вопрос, есть ли у них настоящие друзья, подавляющее большинство юношей и девушек в 1995 и 1997 гг. ответили положительно. Отвечая в 1995 г. на вопрос «что для вас самое главное в дружбе?», 16‑19‑летние юноши и девушки одинаково ставят на первое место возможность получить помощь, когда это нужно, а на второе – верность, преданность, постоянство. Однако девочки придают больше значения «чувству, что кто‑то в тебе нуждается» (57,8 % против 36,2 % у мальчиков), возможности делиться своими сокровенными мыслями (50,9 % против 37,4 %) и сознанию того, что кто‑то высоко ценит тебя и принимает твое мнение во внимание (40,5 % против 34,8 %). Для мальчиков важнее совместное проведение досуга (36,5 % против 21,8 % у девочек) и интеллектуальная общность («друг – человек, который разделяет твои взгляды и придерживается тех же самых принципов») – 29,5 % против 18,3 % (Червяков, Кон, 1995, 1997, неопубликованные данные).
В то же время понятие смешанной, разнополой дружбы для подростков более приемлемо, чем 40 лет назад. «Классическая» дружба мальчиков чаще бывает однополой. У опрошенных в 1997 г. семи‑девятиклассников этому критерию отвечали 89 % дружб, а у опрошенных в 1995 г. 16‑19‑летних юношей – 86,3 %. У девушек друзей противоположного пола, как всегда, значительно больше – соответственно 40,4 и 31,9 %. Вероятно, девочки включают в число «друзей» своих возлюбленных, чего мальчики, как правило, не делают. Однако международный студенческий опрос 2003 г. показал значительный прирост числа разнополых друзей. Доля российских мальчиков, имеющих друзей исключительно своего пола, составляет 20,5 % среди 11‑13‑летних и лишь 5 % среди 16‑18‑летних. По другим 8 странам цифры по младшей группе варьируют от 32 (США и Австрия) до 11–13 % (Италии и Франция).
Новейшие американские исследования указывают в том же направлении: хотя «лучшие друзья» чаще бывают своего пола, это менее обязательно, чем раньше, причем сдвиги начинаются уже в младшем подростковом возрасте. По данным лонгитюдного исследования 955 подростков с 6‑го по 11‑й класс (Arndorfer, Stormshak, 2008), количество «лучших друзей» другого пола у мальчиков увеличивается с 14–16 % в шестом‑седьмом классе до 21 % в восьмом. Тот же тренд существует у девочек. Однако различия ценностей (совместная деятельность или понимание) и степени интимности мальчишеской и девичьей дружбы сохраняются, большинство подростков считают однополую и смешанную дружбу разными типами личных взаимоотношений (McDougall, Hymel,2007).
Легко заметить, что мальчишеский канон дружбы отражает особенности эмоциональной культуры мальчиков. Хотя потребность в самораскрытии у мальчика очень сильна, гегемонная маскулинность накладывает на него нормативные ограничения, побуждая к эмоциональной сдержанности и препятствуя развитию способности к сопереживанию. Хотя их общение с друзьями доверительнее отношений с группой сверстников, заботясь о поддержании образа своей маскулинности, мальчики старательно избегают обнаруживать перед друзьями эмоциональную или физическую боль (Oransky, Marecek, 2009). Поскольку любые проявления чувствительности, тревоги и заботы о других в мальчишеской среде высмеиваются как признаки «девчоночности» или «гейности», мальчики вынуждены ограничивать эмоциональное общение друг с другом насмешками, подкалываниями и розыгрышами. Для многих из них такое поведение мучительно, но мальчики считают, что таким путем они поддерживают маскулинность друг друга.
Нормативная сдержанность усугубляется бедностью мальчишеского эмоционального словаря. Слушая телефонный разговор двух подростков, некоторые родители буквально выходят из себя от бессодержательности, незначительности сообщаемой информации: «Сорок минут трепа, и ни одного законченного предложения!» Разговор кажется пустым потому, что его содержание не логическое, а эмоциональное, и выражено оно не столько в словах и предложениях, сколько в интонациях, акцентах, недоговоренности, недомолвках, которые подросток при всем желании не смог бы перевести в понятия, но которые доносят до его друга‑собеседника тончайшие нюансы его настроений, оставаясь бессмысленными и непонятными для постороннего слушателя. Для мальчика этот «пустой» разговор важнее и значительнее, чем самая содержательная светская беседа о высоких материях, проявляющая ум и знания собеседников, но не затрагивающая их жизненных проблем и оставляющая в лучшем случае ощущение приятно проведенного вечера. Недаром молодые люди так увлекаются мобильными телефонами. Это не только красивая и престижная игрушка, но и средство всегда быть со своими друзьями.
Но – оборотная сторона медали! – многозначность эмоциональной коммуникации делает ее во многом иллюзорной. Юношеская потребность в самораскрытии часто перевешивает интерес к пониманию Другого, побуждая не столько выбирать друга, сколько придумывать его. Подросток мечется между желанием полностью слиться с другом и страхом потерять себя в этом слиянии. Нуждаясь в сильных эмоциональных привязанностях, юноши подчас не замечают реальных свойств своих друзей.
Как тонко заметил Роберт Музиль, в юности стремление светить самому гораздо сильнее, чем желание видеть при свете. Чем эгоцентричнее дружба, тем вероятнее, что с возрастом в ней появятся нотки враждебности. «Несметное число лет назад мы восхищались друг другом, а теперь мы не доверяем друг другу, зная друг друга насквозь. Каждому хочется избавиться от неприятного впечатления, что когда‑то он путал другого с самим собой, и потому мы служим друг другу неподкупным кривым зеркалом» (Музиль, 1984. Т. 1. С. 74).

Подведем итоги.
1. Важнейшим средством формирования культуры мальчишества на базе нормативного канона маскулинности является гендерная сегрегация, установка на отделение от девочек.
2. Гомосоциальность формирует у мальчиков сильное чувство товарищества, принадлежности к группе, индивидуальное «Я» как бы растворяется в коллективном «Мы», приобретая таким путем дополнительную силу.
3. Это единство является не только эмоциональным. Все мальчишеские группы, формальные и неформальные, строятся иерархически, имеют свою социально‑ролевую структуру, дисциплину и вертикаль власти, которые хорошо описываются в терминах социальной психологии. Однако эти структуры не бывают монолитными, межгрупповые и внутригрупповые конфликты всегда оставляют зазор для формирования индивидуальности.
4. Исключительное «мужское товарищество» («Мы») дополняется такой же исключительной «мужской дружбой» («Я» + «Я»). Хотя коммуникативные свойства мальчиков и девочек развиваются по одной и той же траектории, девочки существенно опережают своих ровесников по формированию потребности и способности к самораскрытию. Отсюда – разные гендерно‑возрастные акценты в определении ценностных критериев дружбы (взаимопомощь или понимание), ослабевающие лишь к концу юношеского возраста, когда мальчики осваивают более тонкие формы межличностной коммуникации.
5. Различия в структуре общения и коммуникативных черт мальчиков и девочек тесно связаны с особенностями их эмоциональной культуры и отличаются исторической и межпоколенной устойчивостью. Тем не менее, расширение сферы совместной деятельности и общения мальчиков и девочек ослабляют гендерную поляризацию и в этом вопросе, выдвигая на первый план индивидуально‑типологические, личностные различия.

Глава 7. Мальчики в школе

Школа как социальный институт

Школьный учитель и профессор выращивают исключительно виды, а не индивиды.
Георг Кристоф Лихтенберг

Из всех насилий,
Творимых человеком над людьми,
Убийство – наименьшее,
Тягчайшее же – воспитанье.
Правители не могут
Убить своих наследников, но каждый
Стремится исковеркать их судьбу:
В ребенке с детства зреет узурпатор,
Который должен быть
Заране укрощен.
Смысл воспитанья ‑
Самозащита взрослых от детей.
Максимилиан Волошин

В условиях всеобщего и обязательного школьного обучения большую часть своей жизни (11 или 12 лет из восемнадцати) и своего времени мальчики проводят в школе. В исторической части книги я бегло рассказал, как возник этот социальный институт и как в нем чувствовали себя мальчики в прошлые периоды истории. Теперь попробуем подойти к теме социологически.
Кому и зачем нужна школа?Проявляя, как положено, почтение к начальству, наука видит школу преимущественно глазами государства, родителей или учителей, рассматривая учеников в основном как объект обучения, воспитания и социализации в широком смысле слова. Однако определение функций и задач школы государством, церковью, семьей, местной общиной, школьной администрацией, учителями и самими учащимися никогда и нигде не совпадало, а конечный результат всегда оказывается продуктом борьбы этих и многих других общественных сил, каждая из которых преследует свои собственные, далеко не бескорыстные, групповые интересы.
Если посмотреть на школу глазами учащихся, придется признать, что хотя официально школа создавалась для блага мальчиков, школьная вертикаль власти ограничивала и ущемляла их свободу. История школы – это история не только методов обучения и т. п., но и противостояния двух враждебных сил – учителей и учащихся. Первые перенесли на территорию школы суровый опыт отцовской дисциплины подавления и усмирения, а вторые – не менее богатый опыт мальчишеского сопротивления и самоорганизации. В любой школе присутствуют два властных начала: вертикальное (власть школьной администрации и учителей) и горизонтальное (власть ученического сообщества), которые, с одной стороны, подкрепляют, а с другой – подрывают друг друга, причем оба эти начала могут быть как авторитарными, так и демократическими. Отдельно взятый индивидуальный мальчик зажат между этими двумя силами, каждая из которых в отдельности значительно сильнее его самого, как между молотом и наковальней. Но поскольку эти силы соперничают друг с другом и имеют свои внутренние противоречия (соперничество разных учителей и разных групп внутри мальчишеского сообщества), школьник может, играя на их рассогласованности, отстоять свою индивидуальность и получить некоторую степень автономии.
Подобно истории детства, история школы тесно связана с эволюцией гражданского общества и правопорядка. Идея «прав ребенка», включающая ограничение, а затем и полный запрет телесных наказаний, – естественный вывод из принципа прав человека. Но это весьма противоречивый процесс. Ограничение учительского произвола, требование учить и наказывать не «по понятиям», а по правилам, то есть по закону – огромное историческое завоевание.
Формальная регламентация отношений ученика и учителя и того, как они должны обращаться друг с другом, – необходимая предпосылка защиты прав ребенка и его группового самоуправления. Но одновременно регламентация деиндивидуализирует эти отношения, лишает их эмоционального тепла, порождает формализм и сухость. Массовая школа, как и всякий массовый продукт, плохо совместима с индивидуальностью. «Образовательный стандарт» – абсолютно необходимая вещь, но все‑таки это стандарт. Еще проблематичнее выглядит горизонталь власти мальчишеского сообщества, которое нередко мало чем отличается от первобытной стаи.
Как мы уже видели на историческом материале, отношение мальчиков к школе всегда и везде неоднозначно. Это верно и относительно современной школы. «Любовь к школе», которую взрослые стараются прививать детям, обозначает и интерес к учебе, и привязанность к сверстникам, и любовь к учителям, и уважение к самому институту школы. Эти ценности далеко не всегда совпадают и даже осознаются.
В 1960‑х годах, как хорошо показала Л. И. Божович, младшие подростки часто описывали школу как свою естественную жизненную среду, «дом», в котором сосредоточены их основные интересы: «Школа – это дом, где мы учимся, где учителя, которых мы любим или не любим, где интересно, иногда и скучно, но школа – это школа!» Старшекласснику, круг интересов и общения которого все больше выходит за пределы школы, такая простота и ясность уже заказаны. Школа для него – «учебное заведение, где дают знания и воспитывают из нас культурных людей». Хотя старшеклассник еще принадлежит школе, референтные группы, с которыми он мысленно соотносит свое поведение, все чаще находятся вне ее. В его сознании все сильнее звучит мотив разграничения и противопоставления школы и «настоящей», «взрослой» жизни. «Каким бы умным и зрелым ты ни был сам по себе, пока ты еще учишься в школе, к тебе относятся как к ребенку не только родители (для них это, наверно, естественно), но и все окружающие тебя люди» (Божович, 1968). Отсюда – стремление поскорее вырасти и уйти из школы.
Для многих мальчиков понятия «учиться» и «учиться в школе» не просто различны, но противоположны. Вот как выглядели собранные учителем В. Г. Богиным в 1989 г. ответы некоторых учеников 10‑го класса очень неплохой подмосковной школы на вопрос: «Какую пользу приносит тебе посещение школы?»:

«Никакой. // Никакой. Может, потом свои знания я смогу применить где‑нибудь, но сейчас вся учеба мне кажется бесполезной. // Никакой. В институт я готовлюсь самостоятельно… // Никакой пользы, только вред. Те отметки знаний при отсутствии системы я не считаю за пользу, а морально в школе меня превратили в развалину. // Посещение сегодняшней школы мне не только пользы не приносит, а вредит. Столько времени теряем совершенно зря! // Мне, в данном столетии, посещение школы никакой пользы не приносит, пустая трата времени. // Школу я посещаю только потому, что так надо! Учиться стараюсь только тому, что мне пригодится… // Она дает мне во много раз меньше, чем я смог бы от нее получить. // Посещение школы мне не приносит пользу, на уроках я мало чего усваиваю полезного. Польза – общение с классом, с народом. // Наверное, какую‑то пользу и приносит, но я ее не замечаю. // Великую радость человеческого общения и отдых от родителей… // Школа не дает мне замкнуться в узком круге моих занятий, но я с такой же охотой и не посещал бы ее. Еще школа помогла мне стать похожим на человека. // Никакую. Только встречи с учителем литературы меня радуют. // Какую может приносить пользу сон на уроках? // Кроме того, что убил время, мало пользы. // Радость общения с одноклассниками, чувство собственного бессилия в борьбе (слишком сильно сказано) с тупостью. // Вижу друзей и подруг. // Приносит самые минимальные знания, общение с людьми приносит большую пользу».
На вопрос «Зачем ты учишься в школе?» многие учащиеся отвечали: «Потому что больше некуда деваться» или «Потому что без аттестата меня не примут в институт» Щит. по: Кон, 1989а).

Конечно, негативное отношение к школе не было и не является всеобщим. Из опрошенных Центром социологии образования РАО современных московских старшеклассников 72,3 % сказали, что «школа им нравится», 19 % выразили безразличие к ней и лишь 8,7 % выбрали ответ «моя школа меня совершенно не устраивает». Причем ответы находятся в прямой зависимости от социального и психологического благополучия респондентов: хорошо успевающие подростки из обеспеченных семей чувствуют себя в школе значительно комфортнее, нежели выходцы из низов, вовлеченные в девиантное поведение (Собкин и др., 2005). Несмотря на все недостатки российской школы, судя по данным международного проекта PISA, российские учащиеся относятся к ней существенно лучше, чем большинство их сверстников в других странах. С утверждением «Школа мало сделала, чтобы подготовить меня к взрослой жизни» согласилось лишь 19 % наших 15‑летних, тогда как средняя по миру цифра 32 % (Шаповал, Митрофанов, 2008). Тем не менее, в России, как и в остальном мире, свыше половины населения говорит о «кризисе школы», острое недовольство ею выражают и ученики (см. Зборовский, Шуклина, 2005).
Многие проблемы, волнующие современных школьников, – общемировые.

По данным крупного американско‑британского лонгитюдного исследования, главный фактор, от которого зависит субъективное благополучие 11‑12‑летних подростков в школе, – отношения со сверстниками, на втором месте стоят отношения с учителями. К числу неблагоприятных моментов относятся также размер школы, перегруженность классов и строгий внешний контроль (Booth, Sheehan, 2008).
Школьная жизнь часто сопровождается стрессами и болезненными психосоматическими симптомами. Из 530 обследованных 13‑16‑летних норвежских подростков свыше 18 % сказали, что испытали хотя бы один сильный психосоматический симптом. Главные факторы школьного стресса: 1) трудности с соучениками, 2) тревоги по поводу успеваемости, 3) большая учебная нагрузка и 4) конфликты с родителями и/или учителями. В среднем у девочек психосоматических симптомов значительно больше, чем у мальчиков, но девочки чаще страдают из‑за проблем с успеваемостью, а мальчики – по поводу конфликтов с родителями и/или учителями. Конфликты со сверстниками в школе чаще сопровождаются психосоматическими симптомами у мальчиков, чем у девочек (Murberg, Bru, 2004).

В России главная проблема взаимоотношений между учителями и учащимися, особенно мальчиками, – авторитарный стиль воспитания и образования. Впрочем, россияне к нему привыкли.

Судя по данным репрезентативных национальных опросов, взрослые россияне в целом не считают учителей ни бедными, ни отсталыми, ни плохо образованными, ни малоэффективными. Тем не менее, на вопрос ФОМ «Как вам кажется, среди российских учителей сегодня больше людей современных, прогрессивных или больше людей несовременных, отсталых?» положительно ответили лишь 36 % мужчин и 44 % женщин (Современный учитель, 2008).
Не особенно высоко оцениваются учителя и в качестве мировоззренческих ориентиров. При национальном опросе ФОМ (октябрь 2005 г.) на просьбу «Вспомните, пожалуйста, ваши школьные годы: был ли у вас учитель, который повлиял бы на ваши взгляды, убеждения, которого вы могли бы назвать "учителем жизни", или такого учителя не было?» в целом по выборке утвердительно ответили 52 % мужчин и 58 % женщин, отрицательно – соответственно 38 и 31 %. Характерно, что мужчины оценивают своих учителей несколько ниже, чем женщины, а молодые люди, от 18 до 35 лет, – значительно ниже тех, кто старше 55 лет. Разброс отрицательных ответов между этими подгруппами достигает 16 % (41 % против 25). Объясняется ли это тем, что в последние годы школьное образование стало более формальным и отчужденным, чем раньше, или просто пожилым людям свойственно идеализировать свою юность – мы не знаем.
К воспитательной функции учителей многие, особенно мужчины, относятся скептически. Был задан такой вопрос: «Некоторые люди считают, что учителя, помимо преподавания своего предмета, должны формировать у школьников взгляды на жизнь. Как вам кажется, сегодня российские учителя в целом оказывают или не оказывают влияние на взгляды школьников? И если оказывают, то значительное или незначительное?» В том, что учителя должнытакое влияние оказывать, убеждены 85 % мужчин, но реально значительнымего считают лишь 25 % опрошенных мужчин, 19 % считают, что такого влияния нет, 34 % – что оно незначительно, остальные затруднились с ответом. Характерно, что более молодые и более образованные мужчины, недавние мальчики, которые лучше помнят свой школьный опыт, относятся к учителям критичнее старших. 62 % 18‑35‑летних респондентов обоего пола и 70 % людей с высшим образованием признают, что «сегодня есть такие вопросы, в которых школьники ориентируются, разбираются лучше, чем их учителя».

Что же касается самих школьников, то в целом они, как уже говорилось, относятся к своим учителям неплохо, но дифференцированно. В сознании школьника учитель изначально имеет несколько ипостасей, соответствующих выполняемым им функциям:
1) замена родителям;
2) власть, распоряжающаяся наказаниями и поощрениями;
3) авторитетный источник знаний;
4) старший товарищ и друг.
С возрастом эти ипостаси разводятся, а оценки и ожидания дифференцируются.

По данным немногочисленных отечественных социально‑педагогических исследований 1970‑х годов, в образе «идеального учителя» первое место занимали его человеческие качества – способность к пониманию, эмоциональному отклику, сердечность, второе – профессиональная компетентность, уровень знаний и качество преподавания, третье – умение справедливо распоряжаться властью (Мальковская, 1973). Однако дети понимали, что эти качества редко сочетаются в одном лице. Учитель, который отлично знал и преподавал свой предмет, пользовался уважением даже при отсутствии эмоциональной близости с учениками. Тем не менее, ребятам хотелось большего.
Когда ленинградских старшеклассников спрашивали, насколько хорошо понимают их разные значимые лица, мальчики приписывали «любимому учителю» почти такой же, а девочки – даже более высокий статус, чем отцу. Но таких учителей не бывает много. У большинства опрошенных Т. Н. Мальковской старшеклассников тесная эмоциональная связь существовала не более чем с одним‑двумя учителями. С возрастом отношения между учеником и учителем становятся все более функциональными, причем подростки и их учителя сильно расходятся в оценке этих отношений. На вопрос, существует ли между ними контакт, утвердительно ответили 73 % учителей и 18 % учеников, «частичный контакт» признали 6 % учителей и 47 % учеников, отсутствие контакта – соответственно 3 и 28 %. Вероятно, учителя и ученики по‑разному понимали слово «контакт». Учителя имели в виду просто нормальный психологический климат, делающий возможным учебно‑воспитательный процесс, тогда как старшеклассники мечтали о психологической близости, которая не может быть массовой.
Из 164 московских девятиклассников, опрошенных в середине 1980‑х годов, наличие доверительного общения с учителями отметили только 8. Тем не менее, 42 % опрошенных существующим положением удовлетворены и на большее не рассчитывают (Пахальян, 1987).

Позднесоветская «педагогика сотрудничества» пыталась преодолеть ров между учителями и воспитанниками, сделав их взаимоотношения более свободными и индивидуальными, но в авторитарном обществе демократическая школа возможна лишь в порядке временного исключения.

В СССР такими отдушинами чаще всего были специализированные физико‑математические школы, где учились одаренные дети, к которым требовался индивидуальный подход, средние учителя с ними не справлялись. Несмотря на резкое превалирование естественнонаучных дисциплин, историю, литературу и обществоведение этим детям также приходились преподавать иначе: привыкнув свободно размышлять на уроках физики, они начинали думать и над социальными проблемами. Директорам таких школ приходилось где‑то добывать нестандартных учителей (литературный кружок ленинградской 239‑й физматшколы славился на весь город), а потом опасаться идеологических «проколов», за которые школу запросто могли разогнать.
Весь климат таких школ был необычным. Вспоминаю рассказ десятиклассника знаменитой 2‑й московской физматшколы Вадима Петровского. Рядом со школой находился пивной ларек, и порой старшеклассники, без всякой задней мысли, выпивали там по стаканчику пива или кваса. Однажды за этим занятием их застал директор, пригласил пройти к нему в кабинет, вызвал их любимую классную руководительницу и сказал ей:
– Полюбуйтесь на своих питомцев. Вероятно, нам придется попросить перенести пивной ларек в школьный двор, а то мальчики выходят без пальто и могут простудиться.
Взрослые потолковали еще о чем‑то о своем, потом учительница забрала своих учеников и увела их. По дороге она говорила им о каких‑то классных делах, затем сказала:
– Да, я совсем забыла…
– О пиве? – услужливо напомнили ребята.
– Да нет, ерунда какая. Как там у вас со стенгазетой?
На том они и расстались, больше эта тема не поднималась. Признаюсь, я, как и мальчишки, был восхищен такой педагогикой. Рассказывать здоровенным парням о вреде пива было бы наивно. Объяснять, что распивать пиво рядом со школой, в школьной форме – значит привлекать к школе недоброжелательное внимание, которым она и так не была обижена, было бы неловко. Умные ребята усвоили урок и без нотаций.
Учеба в подобных школах давала мальчикам много, но психологический опыт был для многих из них непростым. Переходя из обычной школы в специализированную, одаренный и честолюбивый подросток вдруг обнаруживал, что раньше он был кум королю, а теперь еле‑еле тянет на тройки. Возникали мучительные проблемы с самооценкой, а заодно и с друзьями. Многие ученики жили далеко от школы. Это ограничивало круг свободного общения, в котором сильно нуждается юность, а порой создавало коммуникативные трудности. Поступив в вуз, одаренные мальчики лихорадочно устремлялись на поиск новых друзей, включая девочек, которых они не успели приобрести в школе, но у наиболее застенчивых парней это не всегда получалось. Отдыхая в студенческих спортлагерях, я играл сам с собой в такую игру. Заметив юношу с коммуникативными проблемами, я спрашивал: «Ты учился в физматшколе?» И очень часто ответ был: «Да, откуда вы это знаете?»
Важную роль в формировании чувства личности и социальной активности подростков 1960‑70‑х годов играли такие внешкольные организации, как созданная И. П. Ивановым и Ф. Я. Шапиро ленинградская Фрунзенская коммуна и Всероссийский пионерский лагерь «Орленок», первая «начальница» которого Алиса Федоровна Дебольская, «орлятская мама», как ее шутливо называли ребята, подобрала удивительный коллектив единомышленников и умела одинаково убедительно общаться и с подростками, и с вожатыми, и, что было самым трудным, с наезжавшим в лагерь партийно‑комсомольским начальством.
Прежде всего меня поразил раскованный, гуманный стиль жизни «Орленка», совершенно непохожий на то, что делалось в других местах. По правде говоря, я оценил это не сразу. Приехать в «Орленок» на комсомольскую смену меня сагитировал наш аспирант Сергей Черкасов, рассказав о том, что на территории лагеря нет ни единого лозунга и с ребятами говорят обо всем всерьез. Зная восторженность Черкасова, я сразу же «скостил» треть его впечатлений, но все равно получалось занятно. То, что я увидел в первую неделю, повергло меня в уныние, показалось наивной игрой, в которой молодые взрослые участвуют с большим энтузиазмом, чем подростки. Ребят действительно ни к чему не принуждали, но что из того?
Общий сбор. 500 подростков яростно спорят, носить им пионерские галстуки или нет. С одной стороны, это некий символ, с другой стороны, они из этого уже выросли. Некоторые говорили: будем носить, только пусть галстуки будут не красные, а голубые. А Олег Газман на все отвечает: как вы решите, так и будет, хоть серо‑буро‑малиновые в крапинку, только таких галстуков у нас нет, придется вам самим их покрасить. Общее решение: галстуки носить, но только по убеждению, кто не согласен – пусть не носит.
Отрядный «голубой огонек». Костер. Ребята мучительно обсуждают итоги дня и план на завтра. Активные девочки всё знают: соседний отряд копал вчера яму, пойдем и мы копать. А вожатый вместо подсказки раздумчиво говорит: может быть, яма – это смысл жизни соседнего отряда, а смысл нашей жизни в чем‑то другом? В чем смысл их отрядной жизни, ребята не знают. Тоска и уныние. Но я‑то знаю, что в конечном итоге будет то, что заранее спланировано, зачем тянуть резину?
Приятных инфантильных взрослых (среди них было много замечательных людей: 16 аспирантов и кандидатов наук, студенты Физтеха, в том числе будущие знаменитости – артист Александр Филиппенко и космонавт Александр Серебров, в лагере подолгу жили Александра Пахмутова и Николай Добронравов) я по‑настоящему зауважал в день парадного открытия смены, когда выяснилось, что мальчик, который должен командовать парадом и отдавать рапорт, на общем сборе выступал против ношения галстуков и сегодня тоже без галстука. Маленькое, но ЧП, ритуалы в лагере любят. Однако никому из взрослых даже в голову не пришло надавить на мальчика, о нем говорили с уважением и любопытством. Так он и не салютовал. А через несколько дней по собственному почину стал носить галстук. Я до сих пор жалею, что в суете орлятской жизни не расспросил парня, почему он это сделал.

Педагогику сотрудничества всячески поддерживали такие замечательные теоретики и пропагандисты педагогики, как С. Л. Соловейчик и В. Ф. Матвеев, и молодежная пресса, включая «Комсомольскую правду». Школьная проблематика занимала важное место в советском кино. Талантливые кинорежиссеры (Ролан Быков, Динара Асанова, Сергей Соловьев, Владимир Меньшов, Владимир Грамматиков, Игорь Масленников, Сергей Потепалов и др.) чутко улавливали за локальными школьными конфликтами серьезные морально‑социальные проблемы, становясь на сторону униженных и оскорбленных. Но против них дружно выступала официальная «бездетная педагогика» (выражение С. Л. Соловейчика). Передовые школы закрывались, непослушных учителей‑новаторов изгоняли, а «неудобные» фильмы складывали на архивную полку.
В современной российской школе те же самые проблемы стали еще острее, чем раньше. Беда не в том, что развалились комсомол и политизированная пионерия – эти организации давно уже были духовно мертвы и существовали скорее по инерции, за счет государственной поддержки, – а в том, что на их месте образовался огромный идеологический и моральный вакуум, причем нерешенные старые проблемы дополнились новыми.
Появление компьютеров и Интернета, в освоении которых дети сильно опережают взрослых, еще больше обострило проблему соотношения власти и авторитета. Авторитарная школа сегодня столь же архаична, как и авторитарная семья. Если учитель искренне заранее не признает, что в каких‑то вопросах ученики могут быть умнее и успешнее его самого, его авторитет будет рушиться едва ли не на каждом уроке.
Школьный учитель не видит за учеником личность. Для учителя главное в школьнике – послушание и отношение к учебе (Реан, 2003а). В учительских характеристиках учащиеся привычно делятся на «сильных», «средних» и «слабых». По данным Л. М. Митиной, лишь четверть учителей не склонны стереотипизировать своих воспитанников. Отсутствие индивидуального подхода особенно отрицательно сказывается на отношении к не совсем обычным учащимся. Проанализировав характеристики, которые учителя дали делинквентным подросткам, Реан нашел, что в 88 % из них такая важная единица анализа, как самооценка подростка, вообще отсутствует. Иными словами, педагоги игнорируют представление школьника о самом себе, его образ «Я». Это проявляется и в общем стиле воспитания.
В 1996 г., отвечая на вопрос о причинах нынешних трудностей в сфере образования, 39,1 % московских старшеклассников указали на «недостаток уважения к личности учащегося». При опросе учащихся 9‑х и 11‑х классов Москвы в 2005 г. на вопрос, существует ли в их школе ученическое самоуправление, 33,2 % школьников ответили «нет», а 27,5 % сказали, что им об этом неизвестно (Собкин, Николашина, 2006). Характерно, что мальчики занимают «отстраненную» позицию чаще, чем девочки, а общее число отрицательных ответов о наличии школьного самоуправления («его нет») увеличивается с 27,1 % в 9‑м классе до 39,1 % в 11‑м. Причем выходцы из более образованных слоев и отличники учебы относятся к симуляции школьного самоуправления значительно критичнее, чем выходцы из необразованных семей и двоечники.
Исследование трансформации целей и мотивации учебы московских старшеклассников с середины 1990‑х годов до 2002 г. показало уменьшение а) ценности знаний как таковых («получение прочных знаний») и б) более или менее стандартных идеологических ценностей (типа «стать защитником своей страны» или «создать прочную семью») в пользу более конкретных личных ценностей («человек, способный обеспечить свое благосостояние» и «человек, который может добиться своего») (Собкин, 2006). Эти сдвиги являются не только когортными, но и возрастными. Ориентация на прагматические личные ценности резко возрастает от 7‑го класса к 11‑му, причем это касается как мальчиков, так и девочек. Усиливается также коммуникативная мотивация: «совместную деятельность и общение в процессе учебы» упоминают 9,7 % мальчиков‑семиклассников и 23,6 % одиннадцатиклассников (у девочек соответственно 11,5 и 32,3 %). Причины этих гендерных различий автор не анализирует. Может быть, общение мальчиков меньше концентрируется в школе?
Московские старшеклассники относятся к школе и учителям значительно критичнее своих одноклассниц. На вопрос: «Нравится ли вам школа, в которой вы учитесь?» – положительно ответили 68,2 % мальчиков и 76,1 % девочек, равнодушны к школе соответственно 22,3 и 15,9 %, не любят ее 9,5 % мальчиков и 8,0 % девочек. Главной причиной недовольства мальчиков школой (33,1 %) являются трудности в отношениях с учителями, у девочек эта причина стоит на шестом месте (19,1 %), впрочем, возрастная динамика неоднозначна (Собкин и др., 2005).
Авторитарность проявляется и в стиле обучения. Исследование PISA «выявило у российских школьников повышенную, по сравнению с учащимися других стран, тревожность, вызванную боязнью не справиться с излишне объемными домашними заданиями, опасением получить плохую оценку. Оценки в нашей школе служат в основном для контроля и даже наказания. Гораздо реже они используются для поощрения или как индикатор, указывающий, что данному ученику требуется помощь» (Шаповал, Митрофанов, 2008). В Финляндии и Нидерландах, где школьники демонстрируют весьма высокие учебные результаты, процент детей, жалующихся на состояние тревоги, существенно ниже.
Ученики и учителя по‑разному описывают эту ситуацию. Судя по анкетам учащихся, обстановка на уроках в наших школах вполне неплохая, учителя относятся к детям с пониманием и всегда готовы прийти на помощь. Напротив, педагоги оценивают и поведение детей, и их желание учиться весьма низко. Этим и обосновывается избыточность внешнего контроля: соответствующий показатель в России существенно выше среднего по другим странам, и это, в свою очередь, в соответствии с теорией Мелвина Кона, снижает интеллектуальную активность учащихся. О том же говорит и цитированное выше исследование Чиркова и Райана (Chirkov, Ryan, 2001).
Разумеется, в России и сегодня есть школы, в которых уровень обучения и социальной активности учащихся не уступает лучшим зарубежным образцам. Свидетельство высокого интеллектуального потенциала наших школьников, что является и заслугой учителей, – частые победы на Олимпиадах и иных международных соревнованиях. О необходимости поиска талантов и индивидуального подхода к ним говорит государственный проект «Одаренные дети». Но исключения лишь подтверждают правило. Государственная школа не может быть демократичнее финансирующего и контролирующего ее государства, а частных школ в стране мало, и они находятся под жестким бюрократическим и финансовым прессингом.
Столкновение социально‑групповых интересов и борьба традиционализма с инновационными подходами ярко проявляются в спорах о телесных наказаниях. В российской школе они уже много лет категорически запрещены, восстанавливать их никто не собирается. Хотя в разговорах о школьном воспитании порой звучит мнение, что «неплохо было бы» в школах «в ряде случаев» разрешить использование физических наказаний, в ходе массового опроса ФОМ в 2008 г. 90 % респондентов эту идею отвергли. Относительно много (11 %) сторонников она собрала только среди тех респондентов, которых, по их словам, часто наказывали в детстве. Привычка – вторая натура…

Однако на местах настроения бывают разными. Если верить результатам опроса, проведенного в одной школе Комсомольска‑на‑Амуре, полностью отвергают телесные наказания только 2,7 % опрошенных учителей, поддерживают – 16,2 %, считают допустимыми в исключительных случаях – 81 %. 54 % опрошенных учителей в возможность введения телесных наказаний в школе не верят, но некоторые из них не прочь прибавить себе власти, при условии, что осуществлять наказания будут родители проштрафившихся школьников. Самое забавное, а может быть грустное, то, что с телесными наказаниями готовы смириться некоторые школьники. Хотя в возможность введения телесных наказаний в современной школе 84,5 % учащихся не верят, категорически отвергают их лишь 23,5 %. 10,5 % школьников признали их пользу, а 65,8 % согласились с возможностью их применения «в исключительных случаях». Кто будет их осуществлять? 72,3 % учащихся доверяют свою попу только родителям и лишь 2,4 % – учителям: «Кто они такие, чтобы меня бить?» Тем не менее, «справедливую порку» они готовы перетерпеть (Палоусов, 2004). Так что в старом споре между Н. И. Пироговым и Н. А. Добролюбовым, о котором речь шла выше, дальневосточная школа – на стороне Пирогова.
Это напомнило мне старый советский анекдот: В связи с международным ростом преступности ООН постановила произвести поголовную профилактическую порку населения Земли. В ответ на это во Франции произошла революция, в Англии – правительственный кризис, в России же люди стали с ночи занимать очередь, а Академия наук обратилась к правительству с просьбой обслужить ученых без очереди, по льготному списку…

Пресса полнится сообщениями о жестоком обращении, вплоть до прямой физической расправы, учителей с учениками (см. Проблемы насилия…, 2008), на что последние отвечают тем же. К сожалению, в этих случаях трудно отличить достоверную информацию от сенсаций и преувеличений.

Впрочем, прогресс и здесь налицо, отдельные ученики и их родители уже готовы бороться за свое личное достоинство.
Самой массовой формой ученического протеста традиционно, начиная с гимназических времен, была вольная одежда и прическа. Мальчиков, которые приходили в школу со слишком длинными, по мнению администрации, волосами, принудительно отправляли стричься, это считалось в порядке вещей и возмущения не вызывало.
Помню, как в ленинградской 206‑й мужской школе рано созревший красавец‑десятиклассник за лето отрастил бакенбарды. На первом уроке старый мужчина‑учитель просто спросил его: «Лозовский, вы женились?» Учительница истории, она же завуч (кстати, очень умная и любимая учениками), острить не стала: «Это что такое?! Немедленно отправляйтесь в парикмахерскую!»
То же происходило и в вузах. Там главными блюстителями порядка были военные кафедры. Никаких официальных запретов на усы, бороду и длинные волосы не существовало, но с военной кафедрой спорить было невозможно: непокорного студента могли отстранить от занятий, а после этого отчислить и сдать в солдаты. А уж высказываться по поводу «волосатиков» мог кто угодно. На истфаке ЛГУ группа искусствоведов как‑то раз не подготовилась к семинару, никто не хотел выступать, я был сильно раздражен, и когда юноша с длинными волосами на задней парте чего‑то не ответил, я «прошелся» по поводу его прически. Зрение у меня плохое, когда парень, покраснев, встал и я его разглядел, то понял, что с моей стороны это было не просто хамство, а преступление: молодой человек был явно застенчив и не мог за себя постоять. Разумеется, я сразу же извинился, и в дальнейшем у нас с ним были хорошие отношения. Не могу себе представить, чтобы в западном университете профессор позволил себе критические замечания по поводу внешности или одежды студента, а у нас это было в порядке вещей.
Впрочем, в одной ленинградской школе однажды двое оскорбленных старшеклассников выполнили приказ директора, но пришли в школу с наголо выбритыми головами, и этому примеру обещали последовать их друзья. Администрация школы была в панике: налицо публичный протест, а сделать ничего нельзя! Исключить ребят из школы или снизить им отметку по поведению не за что, заставить надеть парик невозможно, и смеются все не над мальчишками, а над школой. Пришлось директору просить (именно просить, а не приказывать) о помощи родителей, впредь он вел себя более тактично.

Сегодня такую ситуацию можно разрешить иначе. Когда в одной чебоксарской школе учитель по приказу директора насильно подстриг 14‑летнего мальчика, родители последнего подали в суд, и тот оштрафовал школу, да и пресса оказалась не на ее стороне. Впрочем, таких случаев мало. У школы слишком много средств давления, чтобы ученик мог позволить себе «качать права», тем более что большинство взрослых считают подобные вещи «пустяками». Хотя формирование чувства собственного достоинства, как и отказ от него, начинаются именно с них.
Более критическое отношение мальчиков, нежели девочек, к школе и учителям – явление всеобщее. Помимо общей ершистости мальчишек, оно связано с неодинаковым отношением мальчиков и девочек к образованию и дисциплине.
Девочки практически везде придают своей школьной успеваемости больше значения. Мальчикам этого не позволяет все тот же канон гегемонной маскулинности. Хотя хорошие отметки сами по себе не противоречат нормам маскулинности, прилагать ради их достижения усилия мальчику «невместно». Старательных учеников сверстники часто презирают, считают «ботаниками» и маменькиными сынками. Быть отличником простительно, только если это получается само собой, без усилий, но это надо еще доказать соученикам. Некоторые очень способные мальчики специально получают плохие отметки и гордятся ими.
«Где‑то классе в четвертом меня это настолько забодало, что, вызванный очередной раз к доске, я сказал: "Не знаю" и радостно предвкушал двойку, которая сделает меня как все; двойку ошарашенная училка не поставила, что грозило сделать меня и вовсе парией: вот, и двойки ему не ставят; пришлось повторить опыт еще раза три или четыре, прежде чем схватил‑таки желанную «пару», и через некоторое время еще раз – для закрепления успеха; в общении стало легче» (В. Е. Каган).
Отчасти это результат старой социально‑педагогической установки, что у мальчиков ко всему хорошие способности, «просто они ленятся». Интеллигентные семьи с такими установками борются. У выходцев из рабоче‑крестьянской среды, где физический труд традиционно ценится выше умственного, нет домашних навыков интеллектуальной работы, она там считается женственной. Слабая домашняя подготовка не позволяет таким мальчиками хорошо успевать, побуждая вместо этого делать хорошую мину при плохой игре: что я вам, гогочка, маменькин сынок?! А поскольку эти мальчики благодаря своей физической силе и «крутизне» часто олицетворяют вожделенную «настоящую» маскулинность, им нередко начинают подражать и мальчики из средних слоев. Этот клубок, на одном конце которого бравада («я и без труда все сделаю!»), а на другом – защитная реакция («у меня все равно не получится, так не больно‑то и надо!») создает запутанный психолого‑педагогический комплекс, снижающий успеваемость и школьную активность мальчиков и ставящий многих из них в оппозицию к школе. Это создает серьезные учебные и дисциплинарные проблемы.

Пацанство

В англо‑американской литературе отношение мальчиков к школе и образованию часто обсуждается в контексте антишкольной культуры лэддизма. Слова laddishculture или laddishness (от англ. lad– мальчик, парень) в классических словарях отсутствуют, на русский язык их тоже обычно не переводят (напр., Омельченко, 2000). В современном городском сленге эти слова обозначают грубое, вызывающее, антинормативное поведение. На мой взгляд, точный русский эквивалент английского lad– пацан. Дальше я буду употреблять именно это слово.
Насколько известно, в текстах и словарях XIX в. это слово не зафиксировано, первым письменным свидетельством его существования считается «Тихий Дон» М. А. Шолохова. Лингвисты указывают на причерноморско‑южноукраинское происхождение слова, причем оно используется для характеристики представителей люмпенизированной среды. М. Т. Дьячок считает наиболее вероятным заимствование его из идиш (пои– половой член, в переносном смысле – глупец, мерзавец) (Дьячок, 2007). Другие этимологии выводят его из южнорусского пацюк(поросенок, крыса) или украинского звательного пацъ, пацъ‑пацъ.В современном русском языке пацан – это мальчик или юноша, носитель просторечия, а также рядовой боевик, член преступной группировки. Отсюда и понятие «пацанской культуры» и «пацанвы» как мужской, простонародной и криминальной.
В Англии феномен лэддизма, включая антишкольные установки, был описан в 1970‑х годах (Willis, 1977). Позже, анализируя структуру английской школы, Мак ан Гейл выделил в ее составе три группы мальчиков из рабочего класса: «пацаны‑мачо» – Macho Lads, «борцы за успеваемость» – Academic Achievers и «новые предприниматели» – New Enterprisers, а также группу учащихся в преимущественно рабочей школе выходцев из среднего класса – «настоящие англичане» (Real Englishmen) (Mac an Ghaill, 1994). «Пацаны‑мачо» видят в школе систему с враждебной властью и бессмысленными учебными требованиями. Для них главное – «быть со своими ребятами», «действовать круто», «всё до лампочки», «выглядеть прикольно» и «расслабляться». Отвергая официальные школьные занятия, они приобретают статус с помощью драк, секса и футбола. «Борцы за успеваемость» – пережиток стипендиатов старых грамматических школ – видят в учебных достижениях средство выбиться из низов и сделать профессиональную карьеру. Ради этого они придерживаются строгой трудовой морали, тем не менее их установки не совсем прошкольные, они критически воспринимают некоторые учительские практики. Учителя и другие ученики часто считают «борцов за успеваемость» женственными и высмеивают их трудовую этику. Поэтому они не чувствуют себя комфортно ни с выходцами из средних слоев, ни с другими мальчишками из рабочих (например, пацанами‑мачо). «Новые предприниматели» – мальчики из рабочей среды, которые видят и активно используют открывающиеся в школе новые карьерные пути, ценят рациональность, инструментальность, долгосрочное планирование и карьеру. Наконец, «настоящие англичане», позиционирующие себя как воплощение британского национализма, чувствуют себя школьной элитой.
Поскольку пацанство близко по духу к гегемонной маскулинности, в нем часто видят одно из ее внешних проявлений. Однако систематическое исследование 153 девятиклассников и 30 учителей из шести разных английских школ показало, что вопрос сложнее и вариации тут не столько гендерные, сколько классовые (Jackson, 2006).
Пацанское поведение и пацанство не являются монополией мальчиков. Английский язык, как и русский, знает не только «пацанов», но и «пацанок» (ladette). Подобно своим ровесникам, эти девочки считают, что серьезно работать в школе – «некруто», ведут себя с учителями и взрослыми вызывающе, пьют, курят, дерутся. Справляться с ними учителям еще труднее, чем с более привычными и простодушными «нормальными пацанами».
Психологические истоки антишкольного пацанства многообразны. Часто оно мотивируется страхами перед учебной неудачей, которые широко распространены среди школьников обоего пола. Сочетание высокой ценности, приписываемой умственным способностям, с трудностью учебных программ и тестов порождает характерные защитные механизмы: школьник заранее готов к неудаче, но ему легче объяснить ее недостатком старания и усидчивости, чем способностей. Человеку, особенно мальчику, значительно приятнее признать себя ленивым, нежели глупым. Многие формы пацанского поведения – открытое неуважение к учебной работе, невнимательность в классе, отдача приоритета социальным успехам перед учебными – сначала поддерживают самоуважение подростка, но затем, в долгосрочной перспективе, усугубляют его трудности. Однако это только часть дела.
Кроме страха перед неудачей и желания заранее преуменьшить ее значение, пацанское поведение мотивируется социальными причинами – стремлением приобрести популярность или ослабить свою уже сложившуюся непопулярность у сверстников. Маргинализация и буллинг для подростков гораздо страшнее неуспеваемости. Учитель‑мужчина, особенно если он сам выходец из низов, это интуитивно понимает. Но много ли их в современной школе?

Куда исчез мужчина‑воспитатель? Материал к размышлению

Подойди ко мне, мальчик, не бойся.
Николай Рерих

Одной из самых сложных проблем школы всегда была сексуальность. Европейская школа первоначально была религиозной, учились в ней одни мальчики, а преподавали исключительно мужчины, причем молча предполагалось, что ни те, ни другие пола не имеют. Нередкие гомосексуальные скандалы считались чем‑то исключительным и замалчивались как «неназываемый порок». Как только школа стала светской и в ней наряду с учителями появились учительницы, возникло много новых проблем.
Пол учителя – чрезвычайно важный фактор школьной жизни. Поскольку школьная учительница символизирует не материнскую любовь, как няня или гувернантка, а отцовскую власть, она проблематизирует в сознании мальчика всю систему гендерной иерархии. С одной стороны, подчиняться женщине мальчику унизительно, он обязан сопротивляться и, как минимум, проверить эту власть на прочность. С другой стороны, молодая и привлекательная учительница часто становится для мальчика‑подростка объектом любви или вожделения, и сама она может испытывать к юноше такие же чувства. Мировая мифология и литература полны трагических историй о романах мальчиков с мачехами, по сравнению с которыми связь с учительницей выглядит вообще безгрешной.
Идея бесполости учителя столь же почтенна, сколь и абсурдна. Хотят они того или нет, молодые учителя всегда вызывают к себе любопытство и эротический интерес у подростков противоположного пола, создавая им (и себе) множество больших и мелких проблем. Я хорошо помню послевоенные ленинградские школы. В 206‑й мужской школе молодая симпатичная учительница однажды покрасила волосы. Первый человек, которого она встретила в школе, был пожилой мужчина‑директор, который сказал ей: «Вы с ума сошли!» Когда она вошла в свой 8‑й класс, тот был уже перегорожен доской с надписью: «Наша слива стала сива!» Между прочим, это были хорошие, интеллигентные мальчики, и учительницу они любили. Потом в классе и в учительской, независимо друг от друга, долго спорили о том, имеет ли право учительница на личную жизнь, как ей следует одеваться и могут ли ученики навязывать ей свои вкусы. Мальчики свою ошибку осознали и покаялись. Пожилые учительницы остались при мнении, что ни моде, ни косметике в школе не место.
Молодой женщине не всегда легко правильно отреагировать на совершенно естественные мальчишеские поступки. В другой мужской школе, тоже в 8‑м классе, молодая учительница заметила, как один мальчик передает другому какую‑то записку, и потребовала ее отдать. Ребята всячески сопротивлялись, но учительница настояла на своем. Развернув листок, она увидела порнографический рисунок, решила, что изобразили ее (мальчишки клялись, что нет, и я им верю, хотя это не имеет никакого значения), покраснела, вышла из класса и отказалась от классного руководства. Конечно, это была грубая педагогическая ошибка: можно добиваться порядка на уроке, но никогда нельзя читать записки, адресованные кому‑то другому. Опытный директор все это объяснил, мальчишки искренне каялись, учительницу они очень любили, но преодолеть шок она не смогла.
А если возникают серьезные влюбленности? Разумеется, это не положено, но сердцу не прикажешь. В конце 1960‑х годов трагическая история любви 31‑летней учительницы Габриэль Рюссье и 16,5‑летнего лицеиста Кристиана Росси вызвала во Франции скандал национального масштаба и послужила основой для замечательного фильма Андре Кайятта «Умереть от любви?» с великой Анни Жирардо в главной роли (кто не видел – очень рекомендую).
В СССР этой теме было посвящено знаменитое стихотворение Андрея Вознесенского «Елена Сергеевна» (1958):

Борька – Любку, Чубук – двух Мил,
а он учителку полюбил!

Елена Сергеевна, ах, она…
(Ленка по уши влюблена!)

Елена Сергеевна входит в класс.
(«Милый!» – Ленка кричит из глаз.)

Елена Сергеевна ведет урок.
(Ленка, вспыхнув, крошит мелок.)

Понимая, не понимая,
точно в церкви или в кино,
мы взирали, как над пеналами
шло таинственное
о н о…

Что им делать, таким двоим?
Мы не ведаем, что творим.
Педсоветы сидят:
«Учтите,
вы советский никак учитель!

На Смоленской вас вместе видели…»
Как возмездье, грядут родители.
Ленка‑хищница, Ленка‑мразь,
ты ребенка втоптала в грязь!

«О, спасибо, моя учительница,
за твою высоту лучистую,
как сквозь первый ночной снежок
я затверживал твой урок,

и сейчас, как звон выручалочки,
из жемчужных уплывших стран
окликает меня англичаночка:
«Проспишь алгебру,
мальчуган…»

Ленка, милая, Ленка – где?
Ленка где‑то в Алма‑Ате.
Ленку сшибли, как птицу влет…

Елена Сергеевна водку пьет.

До тех пор, пока общество пытается «заклясть» подростковую сексуальность, а в учителях видит бесполых стражей порядка либо потенциальных соблазнителей, такие трагедии неотвратимы. О них упоминает Е. А. Ямбург в книге «Педагогический декамерон» (2008).
Положение мужчины‑учителя еще сложнее. Если есть в истории воспитания какой‑то бесспорно установленный факт, так это то, что мальчиков всегда и всюду обучали и воспитывали не женщины, а мужчины. Где они сегодня? О феминизации школы и педагогики криком кричат во всем мире.
В России в 2002 г. мужчины составляли менее 14 % школьных учителей (Зборовский, Шуклина, 2005). Процент школьных администраторов значительно выше. Если мы начнем вспоминать знаменитых учителей, также возникнут мужские имена: Александр Тубельский, Евгений Ямбург, Владимир Караковский, Шалва Амонашвили, Владимир Католиков. Звание лучшего учителя года часто получают мужчины. Их тепло вспоминают бывшие ученики. Значит, мужчины могут быть учителями? Почему же их так мало?

Вот небольшая статистика (Drudy, 2008).
В США каждый четвертый учитель – мужчина (данные 2003–2004 гг.), но в младших классах мужчины преподают редко, эта работа считается женской. В начальной школе 88 % учителей и 60 % директоров – женщины, среди учителей младших классов 98 % женщин. Эти цифры почти не менялись 40 лет, число мужчин даже уменьшается. По другим данным, число мужчин‑учителей в начальной школе за 20 лет (с 1981 г.) снизилось с 18 до 9 %. В средних классах мужчины в 1986 г. составляли половину, теперь только 35 % учителей.
В Англии в 2007 г. с ужасом обнаружили, что соотношение женщин и мужчин среди учителей 13:1.
Китай озабочен уходом воспитателей‑мужчин из детских садов.
В Австралии процент мужчин‑учителей в начальной школе между 1984 и 2002 гг. снизился с 30 до 21 %. В качестве причин, кроме низкой зарплаты, мужчины называют отрицательное отношение семьи и друзей, повышенный риск быть заподозренным в сексуальных отклонениях, упрощенное понимание роли «мужской модели» в образовании.
В Новой Зеландии в 1956 г. мужчины составляли 42 % учителей начальных школ, в 2005‑м их доля снизилась до 18 %.
В 25 странах Евросоюза в 2003 г. в дошкольных учреждениях доля женщин составляла 96 %, в начальной школе – 80, в средних классах – 65 и в старших классах – 52 % (EducationataGlance, 2005). По данным на 8 марта 2008 г., в Евросоюзе среди учителей младших и средних классов 70 % составляют женщины, а в старших классах 60 % учителей – мужчины.
В Германии в 2006 г. в дошкольных учреждениях женщины составляли 98,3 % воспитателей, в начальной школе – 82,9 % учителей (Zerle, 2008). Годом раньше среди учителей начальных классов женщины составляли 85 %, в средних классах (Hauptschule) – 57 %, в гимназии – 52 %.
Парадоксальная ситуация сложилась в сфере социальной работы с детьми (Fendlichetal., 2006). В 1974 г. 84 % работавших в ней составляли женщины, в 2002 г. их стало 87 %. Это «женская профессия в мужском царстве». Может быть, это не так уж важно? Но мальчики и молодые мужчины бывают получателями социальной помощи значительно чаще, чем девочки и женщины (58 % против 42). В сфере консультативной помощи процентное соотношение мужчин и женщин составляет 56:44, а среди получателей амбулаторной помощи мальчиков аж 70 %. То есть в социальной помощи нуждаются мужчины, а оказывают ее преимущественно женщины. Для мальчиков‑подростков это психологически неприемлемо.

О гендерном разрыве и сегрегации в сфере образования говорят в ООН и в ЮНЕСКО. В мае 2008 г. в Гонолулу прошел первый Всемирный рабочий форум о роли мужчин в раннем образовании детей (Working Forum on Men in Early Childhood Education); представители 12 стран серьезно обсуждали вопрос о гендерном равенстве и о том, что препятствует мужчинам реализовать свой педагогический потенциал. В 2009 г. встреча повторится.
Теме, почему мужчины не идут работать с детьми, посвящено много специальных, в том числе экономических, исследований. Называются разные причины: низкая зарплата, ограниченные возможности профессионального роста, стереотип, что это «немужская работа», и связанные с ним «неформальные ограничения». В связи с этим возникают и психолого‑педагогические вопросы. Нуждаются ли мальчики в учителях‑мужчинах для улучшения успеваемости? Нуждаются ли мальчики в учителях‑мужчинах как в ролевых моделях, и, простите, что это, собственно, значит? Являются ли учительницы менее компетентными, чем учителя? Как сказывается феминизация образования на престиже учительской профессии? На эти вопросы нет однозначных ответов, в разных странах ситуация неодинакова, но всюду есть проблемы (Drudy, 2008).
Культурно‑психологические проблемы даже сложнее экономических. В условиях растущей безотцовщины никто не сомневается в том, что учителя‑мужчины нужны школе не только как профессионалы‑предметники, но и как ролевые модели. Однако в школе, как и в обществе, мужскую роль часто понимают крайне упрощенно. При опросе 169 директоров новозеландских начальных школ 94 % директоров‑мужчин и 87 % директоров‑женщин сказали, что школы нуждаются в мужских ролевых моделях. Но маскулинность сплошь и рядом понимается лишь как физическая сила, умение играть в футбол и водить мальчиков в походы. Каждому второму мужчине‑учителю отказывают в приеме на работу, потому что у них вялые рукопожатия или во время интервью они показались слишком эмоциональными. Директора школ определенно предпочитают в качестве ролевых моделей для мальчиков «качков» и «мачо» (Cushman, 2008). Неужели это всё, на что способны мужчины и в чем нуждаются мальчики? А как насчет любви и ласки?
В 2008 г. в Англии профессионально опросили 800 взрослых мужчин, что они думают о роли мужчин‑наставников в развитии мальчиков. 35 % опрошенных сказали, что мужчина‑учитель в начальной школе побудил их лучше учиться. 50 % сказали, что в случаях травли со стороны одноклассников им было легче обратиться к мужчине‑учителю. 49 % опрошенных было легче обсуждать с мужчиной социальные проблемы (SkyNews. September 2008). Но мужчины не идут работать в начальную школу. Как выразился министр просвещения теневого кабинета консервативной партии Борис Джонсон, «истерический страх перед педофилами мешает мужчинам становиться учителями» (Education Guardian. March 20. 2007).
Мальчику‑подростку, особенно если у него нет отца или прохладные отношения с ним, очень нужен доброжелательный наставник‑мужчина, с которым он мог бы по душам поговорить или хотя бы помечтать о такой возможности. О своих любимых учителях мальчики помнят всю жизнь. «Я никогда не поверял ему сердечных тайн, не имел даже надлежащей свободы в разговоре с ним, но при всем том одна мысль – быть с ним, говорить с ним – делала меня счастливым, и после свидания с ним, и особенно после вечера, проведенного с ним наедине, я долго‑долго наслаждался воспоминанием и долго был под влиянием обаятельного голоса и обращения… Для него я готов был сделать все, не рассуждая о последствиях», – писал Н. А. Добролюбов о своем семинарском учителе И. М. Сладкопевцеве (Добролюбов, 1964. Т. 8. С. 441). Эта привязанность сохранилась и после отъезда Сладкопевцева из города.
Увы, в современных детских учреждениях мужчина‑учитель изначально подозревается в том, что он потенциальный насильник или совратитель. Он не смеет ни трогать детей, ни возиться с ними, ни, тем более, проявлять к ним нежность (Sargent, 2000). Это заставляет его держаться настороже, выглядеть суше и строже, чем это ему свойственно.
Школьник для учителя вроде животного в клетке с надписью: «Не дразнить, не кормить и руками не трогать!».
Особенно нелепы и патогенны запреты на прикосновение (Piper, Powell, Smith, 2006). Прикосновение – важнейшая, а порой и единственная форма передачи эмоционального тепла, тем более для мальчиков, у которых вербальные контакты затруднены. В 1959 г. я участвовал в горном походе по Карпатам с большой группой школьников, которым руководил мой старый приятель. Осенью мы все собрались в Доме пионера и школьника. Ребята пришли нарядные, мальчики в костюмах и при галстуках. И вдруг ко мне подходит девятиклассник и вместо приветствия нагибает голову и шутливо бодает меня в грудь. В контексте официальной встречи это выглядело странно. А как иначе мальчик мог выразить свои чувства? Сказать, что он рад меня видеть? Таких слов нет в мальчишеском словаре. Обнять? Еще более неуместно. Поэтому он просто ласково боднул меня, как теленок. Языком прикосновений в общении с детьми любого пола широко пользуются и взрослые, когда хотят продемонстрировать поддержку и покровительство. Если все подобные жесты трактовать как проявления сексуальности, дети недобирают необходимой им ласки, а мягкие, внимательные мужчины, в которых больше всего нуждается школа, из нее уходят.
Нормативный «Мужчина с Большой Буквы» не только Воин, но и Пророк, Наставник, Учитель, всё это – разные ипостаси отцовства в широком понимании этого слова. Символическое отцовство, когда мужчина воспитывает «чужих» детей, существует везде и всюду. Социальная потребность общества в мужчине‑воспитателе материализуется в психологической потребности взрослого мужчины быть наставником, духовным гуру, вождем или мастером, передающим свой жизненный опыт следующим поколениям мальчиков. В традиционных обществах эти отношения так или иначе институционализировались, имели свою законную и даже сакральную нишу. В современные формально‑бюрократические образовательные институты они не вписываются. Попытки вернуть в школу мужчину‑учителя блокируются:
а) низкой оплатой педагогического труда, с которой мужчина не может согласиться (для женщин эта роль традиционна и потому хотя бы неунизительна),
б) гендерными стереотипами и идеологической подозрительностью («Чего ради этот человек занимается немужской работой? Не научит ли он наших детей плохому?»),
в) родительской ревностью («Почему чужой мужчина значит для моего ребенка больше, чем я?»),
г) сексофобией и гомофобией, из‑за которых интерес мужчины к детям автоматически вызывает подозрения в педофилии или гомосексуальности.
Для многих мужчин общение и работа с детьми психологически компенсаторны. Сорок с лишним лет назад, потратив неделю на изучение биобиблиографических справочников, я нашел, что среди великих педагогов прошлого (все они были мужчинами – ни философия воспитания, ни практическая педагогика до XX в. нигде не считались женской работой) было непропорционально много холостяков и людей с несложившейся семейной жизнью. Но любовь к детям не синоним педо– или эфебофилии; она может удовлетворять самые разные личностные потребности, даже если выразить их не в «высоких», вроде желания распространять истинную веру или научную истину, а в эгоистических терминах.
Один мужчина, сознательно или бессознательно, ищет и находит у детей недостающее ему эмоциональное тепло.
Другой удовлетворяет свои властные амбиции: стать вождем и кумиром подростков проще, чем приобрести власть над ровесниками.
Третий получает удовольствие от самого процесса обучения и воспитания.
Четвертый сам остается вечным подростком, которому в детском обществе уютнее, чем среди взрослых.
У пятого гипертрофированы отцовские чувства, собственных детей ему мало, или с ними что‑то не получается.
Отлучение этих, совершенно разных, мужчин от воспитания и обучения детей не приносит пользы ни им, ни детям, ни обществу. Однако люди, одержимые страхом перед гомосексуальностью, верят любому слуху.

Невеселые истории

«В молодости Уинг Бидлбом был школьным учителем в одном из городов Пенсильвании. В тот период он был известен не под именем Уинга Бидлбома, а откликался на менее благозвучное имя Адольфа Майерса. Как школьный учитель он пользовался большой любовью своих учеников.
Адольф Майерс был наставником молодого поколения по призванию. Он добивался послушания не суровостью, а мягкостью. Такие воспитатели встречаются редко. Это избранные натуры, но многие их не понимают и считают безвольными. Чувство, с которым такие педагоги, как Адольф Майерс, относятся к своим питомцам, очень похоже на чувство любви утонченной женщины к мужчине.
Но это сказано очень упрощенно и неточно. Здесь опять требуется поэт.
Со своими учениками Адольф Майерс проводил целые вечера, гуляя по окрестностям, или до самых сумерек засиживался в мечтательной беседе на школьном крыльце. При этом рука учителя протягивалась то к одному, то к другому из мальчиков, гладя их спутанные волосы или касаясь плеча. Голос наставника становился мягче и певучее, в нем тоже слышалась ласка. Мягкость и нежность голоса, ласка рук, касавшихся плеч и волос детей, – все это способствовало тому, чтобы вселять мечты в молодые умы. Ласкающее прикосновение пальцев учителя было его способом выражения. Он принадлежал к людям, у которых творческая энергия не накапливается, а непрерывно излучается. В его присутствии сомнение и недоверчивость покидали его учеников, и они тоже начинали мечтать.
И вдруг – трагедия.
Случилось так, что один слабоумный мальчик влюбился в молодого школьного учителя. По ночам в постели он предавался отвратительным, грязным фантазиям, а наутро выдавал свой бред за действительность. Слова, срывавшиеся с его отвислых губ, складывались в дикие, гнусные обвинения.
Городок был в ужасе. Скрытые, смутные сомнения относительно Адольфа Майерса, уже возникавшие у некоторых родителей, мигом перешли в уверенность.
Трагедия разразилась незамедлительно. Дрожащих подростков ночью вытаскивали из постелей и подвергали допросу.
– Да, он клал мне руки на плечи, – говорил один.
– Он часто гладил мои волосы, – говорил другой.
Один из родителей, трактирщик Генри Вредфорд, явился в школу. Вызвав Адольфа Майерса во двор, он стал его избивать. Он бил перепуганного учителя тяжелыми кулаками прямо по лицу и при этом приходил все в большую и большую ярость. Школьники с криками отчаяния метались по двору, как потревоженные муравьи.
– Я покажу тебе, как обнимать моего мальчика, скотина! – орал трактирщик. Он уже устал избивать учителя и гонял его по двору, пиная ногами.
В ту же ночь Адольфа Майерса выгнали на города. К домику, в котором он жил один, подошла группа мужчин, человек десять, с фонарями. Они скомандовали, чтобы он оделся и вышел к ним. Шел дождь. У одного из пришедших была в руках веревка. Они хотели повесить учителя, но что‑то в его маленькой, жалкой белой фигурке тронуло их сердца, и они дали ему ускользнуть. Однако, когда он скрылся во тьме, они раскаялись в своей слабости и бросились за ним, ругаясь и швыряя в него палки и комья грязи.
Но белая фигурка, издавая вопли, бежала все быстрее, пока не скрылась во мраке».
(Шервуд Андерсон. Рассказ «Руки», 1916)

17‑летний Холден Колфилд, герой культового романа Дж. Сэлинджера «Над пропастью во ржи», оказавшись в трудном положении, обращается за советом к своему бывшему любимому школьному учителю Антолини. Учитель и его жена тепло приняли одинокого мальчика и оставили у себя переночевать. А потом он «вдруг проснулся». «Не знаю, который был час, но я проснулся. Я почувствовал что‑то у себя на лбу, чью‑то руку. Господи, как я испугался!
Оказывается, это была рука мистера Антолини. Он сидел на полу рядом с диваном и не то пощупал мне лоб, не то погладил по голове. Честное слово, я подскочил на тысячу метров!
– Что вы делаете?
– Ничего! Просто гляжу на тебя… любуюсь…
– Нет, что это вы тут делаете? – говорю я опять. Я совершенно не знал, что сказать, растерялся, как болван.
– Тише, что ты! Я просто подошел взглянуть…
– Мне все равно пора идти, – говорю. Господи, как я испугался! Я стал натягивать в темноте брюки, никак не мог попасть, до того я нервничал.
Насмотрелся я в школах всякого, столько мне пришлось видеть этих проклятых психов, как никому; при мне они совсем распсиховывались.
А мучило другое – то, как я проснулся оттого, что он погладил меня по голове. Понимаете, я вдруг подумал – должно быть, я зря вообразил, что он хотел ко мне пристать. Должно быть, он просто хотел меня погладить по голове, может, он любит гладить ребят по голове, когда они спят. Разве можно сказать наверняка? Никак нельзя!.. Понимаете, я стал думать, что даже если бы он был со странностями, так ко мне‑то он отнесся замечательно. Не рассердился, когда я его разбудил среди ночи, сказал – приезжай хоть сейчас, если надо. И как он старался, давал мне всякие советы насчет образа мысли и прочее <…> Мучила меня мысль, что надо было вернуться к ним домой. Наверно, он действительно погладил меня по голове просто так.И чем больше я об этом думал, тем больше мучился и расстраивался».
(Сэлинджер. «Над пропастью во ржи» // Сэлинджер, 1965. С. 134–135)

Третья история произошла в современной Москве. От нанятого отцом репетитора 14‑летний Костя впервые услышал добрые слова о себе и своих способностях. «Ага! Я тогда даже тусовку свою забросил. Так старался его в очередной раз поразить при встрече. Еще бы, взрослый человек – и дорожит общением. И с кем? Со мной, уродом, от которого даже отец ушел, а взрослые в сумерках ускоряют шаг. Сидел, корпел над учебниками. Конспектировал. А потом он вышел как‑то проводить, идем, говорим – я вокруг вообще ничего не вижу, так беседой увлечен. Ну просто Бог он! Не такой, как все. Особенный. Увлеченный. И в меня верит! Он меня под руку взял. А нас тогда, оказывается, Потапа видел. Он в том же подъезде живет. И оказывается, там не то что подъезд – весь их дом знает, что… Да голубой он, папа! <…>
Я год потратил, чтобы отмыться. Мне руки не подавали… Надписи разные писали – понимаешь, какие. А я бился… Хорошо, Япончик лапу протянул. Из одиннадцатого. Сказал, что видел меня в деле. С девчонками».
А что же репетитор?
«Я как исчез, он ведь так ни разу и не позвонил. Не искал меня. Хотя жив‑здоров, я видел. Значит, я его и в самом деле интересовал‑то только в этом смысле, а не как личность».
Оказывается, не совсем. Репетитор звонил отцу, «просил на тебя не давить, сказал, что мотивация на учебу в этом возрасте не у всех просыпается, что, может, у тебя первая любовь».
И ведь точно сказал, так оно и было. И влюбился Костя не в репетитора, а в одноклассницу. Может быть, лучше было пренебречь домовыми сплетнями и не убегать от хорошего репетитора? (Мурсалиева, 2006. С. 333–334).

Я не берусь оценивать описанные ситуации и судить, можно ли доверить ребенка «таким» учителям. Кому вообще можно доверять своих детей, и кому они сами готовы довериться? Но во всех трех эпизодах против учителей были только страхи, слухи и односторонне истолкованные, в первом случае – родителями, в двух других – самими мальчиками, поступки. Ни объяснений, ни права на оправдание. Это нормально?
Дело вообще не в сексуальности. Молча предполагается, что между мальчиком и его учителем вообще не должно быть эмоциональной близости. Но зачем тогда мужчина в школе? Хрестоматийные, классические отношения мужского «ученичества» всегда описывались как неформальные, выходящие за пределы обыденности. Сегодня мальчикам приходится искать наставников‑мужчин во внешкольной среде, в спортивных организациях, клубах по интересам и т. д. Никаких гарантий, что эти мужчины не окажутся представителями неортодоксальной сексуальной ориентации или проводниками каких‑то социально нежелательных идей, никто дать не может. На всякий случай мы подозреваем всех и во всем.
Наставники, которых находят себе мальчики, иногда действительно выглядят странными. Известный философ Леонид Столович рассказывает, как в 1943 г. в Казани, четырнадцатилетним мальчиком, который увлекался писанием стихов, он подружился с 23‑24‑летним школьным электромонтером Валентином Сымоновичем. Этот болезненный, странный, видимо, психически больной человек обладал большой гуманитарной культурой, познакомил юного Леню с Данте, Вергилием, Горацием, Анакреоном, Мильтоном, Гомером. Собранная им библиотека стала для мальчика образцом создания собственной библиотеки. После отъезда семьи Столовичей в Ленинград Леня в течение нескольких лет переписывался с Валентином. «Для обыденного, тем более обывательского, сознания все это может показаться психопатологической манией величия человека, дурящего голову четырнадцатилетнему подростку, с которого, конечно, другой спрос. Но я так не считал и не считаю. С точки зрения обывателя, любой человек, одержимый идеей, возвышающейся над обыденностью, «ненормальный». "Ненормальными" окружающим казались многие ставшие действительно великими поэты, философы, ученые. Валентин великим не стал. Возможно, он стоял на учете в каком‑то психоневрологическом учреждении. Но я не видел у него тогда никаких проявлений психопатологии. Пожалуй, они проявлялись в его письмах ко мне в 1947–1949 годах, когда он бывал очень рассержен. Он был в высшей степени бескорыстным и благородным человеком, обуреваемым возвышенными идеями, как бы к ним не относиться. И я, которому сейчас уже идет восьмой десяток, благодарю судьбу за встречу в моей поэтической юности с таким человеком» (Столович, 2003. С. 45).
Таких примеров немало.
В прошлой, советской, жизни я видел много разных, больших и малых подростковых организаций. И все они, даже самые знаменитые, жили в атмосфере травли. Органы народного образования и комсомол могли понять любые корыстные мотивы работы с детьми (материальные, сексуальные, даже интеллектуальные – например, ты пишешь о них диссертацию), кроме одного – что детей можно просто любить. Людям, особенно мужчинам, работавшим с подростками, все время приходилось в чем‑то оправдываться.

В ростовском клубе ЭТО («Эстетика. Творчество. Общение»), как во многих подобных организациях, каждый вечер открывался тихой лирической песней. Пришла какая‑то дурища из горкома комсомола, послушала и изрекла: «Теперь мне понятно, откуда у нас в городе растут сектанты!» Никаких сектантов в ЭТО не было, но поди докажи, что ты не верблюд.
В 40‑дневном карпатском походе моему покойному другу школьному учителю и инструктору по альпинизму Георгию Александровичу Когану доверяли жизни сорока детей и в то же время ждали, что он их обворует. Деньги были грошовые, часть давал Дом пионера и школьника, часть собирали с родителей, украсть там было нечего. В сельмаге не было чековых аппаратов, на рынке и подавно, а надо было отчитаться за каждую копейку. Вечером, когда усталые ребята засыпали, Гарик и ответственный старший мальчик до глубокой ночи писали финансовые отчеты.
Не менее страшна была идеологическая бдительность. Я с детства любил церковную архитектуру и музыку. Оказавшись в прекрасном Львове, я не мог не пойти на воскресную службу в великолепный барочный собор Святого Юра, где был потрясающий церковный хор. Со мной пошли группа ребят и учительница. Я чувствовал себя немного неловко, потому что учительница и девочки были в шортах и без косынок, но верующие оказались терпимыми, увидев, что ребята ведут себя прилично, их не только не шпыняли, но даже пропускали вперед. Большинство ребят были в церкви впервые, служба и хор их очаровали, я с трудом увел их оттуда, потом для симметрии сводил в костел, послушали органную музыку. А вечером Гарик мне сказал:
– Ну, с Галины Васильевны нечего взять, но ты‑то как не понимаешь, что детей нельзя водить в церковь? Многие ребята были там впервые, они напишут родителям восторженные письма, откуда нам знать, какую это вызовет реакцию?
– Ничего, – сказал я. – Запиши в дневнике, что в горах у костра профессор Кон провел с ребятами беседу о различии православных, католических и униатских символов (я это действительно сделал), никто не подкопается.
Проблем на самом деле не возникло. То ли ребята ничего не написали родителям, то ли родители оказались вменяемыми, но жалоб не поступило.
В сексуальных посягательствах на детей Гарика не подозревали, все знали, что он пользуется успехом у женщин. И напрасно. Его роман (не секс) с будущей женой начался именно в туристическом походе, когда ему было 27 лет, а девочке 17. Когда осенью Гарик пришел к нам в гости, он излучал такое счастье, что моя мама спросила его, что произошло, и он охотно поделился радостью. Уголовный кодекс и педагогическую этику Гарик уважал, но как только девочке исполнилось 18, они поженились и жили долго и счастливо.

Я не собираюсь развивать эту тему. Как «вернуть мужчину в школу» и какие именно хорошие и разные мужчины там нужны – я не знаю. Но я твердо уверен в том, что мужское влияние мальчику необходимо. И если общество не научится доверять мужчине‑воспитателю и ценить его труд, это место займут другие, гораздо более опасные люди, вроде криминальных авторитетов и «крутых» парней постарше, как это регулярно происходит в молодежных группировках.

Кому благоприятствует школа?

Кому на Руси жить хорошо?
Н. А. Некрасов

В психолого‑педагогической литературе часто возникает вопрос: кому благоприятствует современная школа – мальчикам или девочкам? Особенно остро об этом спорили в США.
Известный гарвардский психолог Кэрол Гиллиган, автор бестселлера «Другим голосом» (1982), утверждает, что женское мышление фундаментально отличается от мужского и современная американская школа, уделяющая главное внимание мальчикам, последовательно угнетает и недооценивает девочек, заглушая их голоса, внушая им чувство собственной второсортности и т. п. Книга Гиллиган имела огромный успех, разошлась тиражом свыше 600 тысяч копий, была переведена на девять языков. В 1984 г. женский журнал «Ms» провозгласил Гиллиган «женщиной года», а журнал «Time» в 1996 г. включил ее в список самых влиятельных американцев.
По правде говоря, Гиллиган поверили на слово: собственные эмпирические данные, на которых она основывала свои выводы, были не только нерепрезентативными, но даже неопубликованными. Однако ее идеи показались правдоподобными. В 1991 г. влиятельная феминистская Американская ассоциация университетских женщин (AAUW) под шапкой «Как школы обманывают девочек?» опубликовала результаты исследования самовосприятия 3 000 детей (2 400 девочек и 600 мальчиков с 4‑го по 10‑й класс), из которого следовало, что:
учителя в классе уделяют девочкам значительно меньше внимания, чем мальчикам;
сексуальные посягательства на девочек со стороны мальчиков усиливаются;
гендерный разрыв в науке не уменьшается, а, возможно, даже растет;
девочки‑подростки совершают попытки суицида в 4–5 раз чаще мальчиков;
это приводит к глобальному снижению самоуважения девочек, со всеми вытекающими отсюда отрицательными последствиям. 8‑9‑летние девочки счастливы, благополучны и уверены в себе, но после нескольких лет, проведенных в школе, они утрачивают эти положительные качества и вступают во взрослую жизнь с чувством неполноценности (American Association of University Women, 1991).
Американское общество восприняло сообщение о «кризисе девочек» очень серьезно. Правда, отдельные авторитетные ученые, включая известного социолога, автора первого большого лонгитюдного исследования подросткового самоуважения Роберту Симмонс, говорили, что, вопреки данным AAUW, резкого падения уровня самоуважения у подростков не наблюдается, а различия между мальчиками и девочками в этом вопросе объясняются не ситуацией в школе, а сроками полового созревания (см. об этом выше). Но газетам было не до тонкостей – надо было срочно спасать угнетенных девочек.
В конце 1990‑х годов маятник качнулся в противоположную сторону.
В серии статей и в книге «Война против мальчиков» консервативный социолог Кристина Хофф Соммерс (Sommers, 2000) обвинила Гиллиган в том, что та основывает свои выводы не на солидной статистике, а на анекдотах и небольшом количестве интервью, которые так и остались неопубликованными, что заставляет усомниться в их научной состоятельности (увы, это обвинение осталось без ответа). Кроме того, Гиллиган изучала только девочек, а широко разрекламированный доклад AAUW мальчишеские проблемы игнорирует и фактически отрицает. Опираясь на статистические данные Национального центра педагогической статистики, Соммерс доказывала, что американские мальчики не только не опережают своих ровесниц, но все больше отстают от них. Девочки опережают мальчиков и по школьной успеваемости, и по многим тестовым показателям, и по числу продолжающих образование в колледже, и по уровню своей социальной активности. Мальчики опережают девочек только в спорте. Угнетенные жертвы в школе – не девочки, а мальчики, которых учителя постоянно унижают, мешают проявлению их спонтанной активности, в результате чего мальчики гораздо чаще девочек отсеиваются из школы, пополняя ряды несовершеннолетних правонарушителей, алкоголиков и наркоманов. Из этого тут же делаются политические выводы:
«Каждое общество стоит перед проблемой социализации своих молодых мужчин. Традиционный подход состоит в воспитании характера: надо развивать у молодого мужчины чувство чести. Помогите ему стать ответственным, совестливым человеком. Сделайте из него джентльмена. Этот подход уважает мужскую природу мальчика, он проверен временем, и он работает. Даже сегодня, несмотря на несколько десятилетий моральной распутицы, большинство молодых людей понимают слово «джентльмен» и одобряют связанные с ним идеалы.
Гиллиган и ее сторонницы предлагают совершенно другое: социализировать мальчиков путем ослабления их маскулинности. Совет Глории Стайнем (известная американская феминистка. – И. К.) : «Воспитывайте мальчиков так, как мы воспитываем девочек». Этот подход глубоко неуважителен по отношению к мальчикам. Он навязчив и вреден, это совсем не то, что должны делать воспитатели в свободном обществе».
Доводы Соммерс выглядели не менее убедительно, чем слова Гиллиган. Консервативная пресса и политики немедленно начали кампанию по спасению мальчиков. Что ж, как сказали бы в советские времена, два мира – две идеологии. Но если оставить в стороне общие места и обратиться к эмпирическим фактам (данные об успеваемости, самоуважении и психическом здоровье мальчиков и девочек приводились в главе 2), то мы увидим, что тенденции гендерного развития не выглядят ни столь полярными, ни столь однозначными, ни столь катастрофическими.
Когда за дело взялись серьезные социологи, оказалось, что многие вопросы поставлены Гиллиган и Соммерс не совсем корректно.

В получившей престижную премию статье «Оценивая спор Гиллиган и Соммерс: гендерно‑специфические тенденции благополучия детей и юношей в США (1985–2001)» Сара Медоус, Кеннет Лэнд и Викки Лэм (Meadows, Land, Lamb, 2005) рассматривают эти сюжеты в контексте общих тенденций социального благополучия, которые систематически измеряются в США с 1985 г. Важнейшие индикаторы детского благополучия: 1) материальное благополучие, 2) социальные отношения (с семьей и сверстниками), 3) здоровье, 4) безопасность / поведенческие заботы, 5) производственная активность и учебные достижения, 6) место в общине (участие в школьных или производственных делах) и 7) эмоциональное/духовное благополучие. Историческое сравнение их динамики показывает, что общий уровень благополучия американских детей с 1985 по 2001 г. значительно повысился, но этот процесс был нелинейным. Абсолютные показатели гендерных различий уменьшились в конце 1980‑х, выросли в 1990‑х и снова понизились после 1997 г. Это связано прежде всего с экономической ситуацией в стране. В целом, гендерные различия в качестве жизни, если они вообще существуют, незначительны, качество жизни как девочек, так и мальчиков в 2001 г. значительно лучше, чем в 1985 г., а разница между ними уменьшилась, хотя по разным индикаторам тенденции варьируют. Мнение многих феминистов, будто девочки находятся в невыгодных условиях, не выдерживает эмпирической проверки, особенно если речь идет об учебных достижениях. Отстают, особенно на высших уровнях образования, скорее мальчики.

Но может быть, у мальчиков и девочек разные критерии субъективной удовлетворенности жизнью и самоуважения? В феминистских исследованиях этот момент занимает центральное место, а в работе Медоус, Лэнда и Лэм он отсутствует. Из того, что не правы феминистки, говорящие о «кризисе девочек», еще не вытекает, что правы их противники, которые пишут о «критическом положении американских мальчиков». Чаще всего за этими жалобами стоит недостаток знаний и избыток оппортунизма. Газетные ссылки на психофизиологию и другие сложные науки, как правило, неосновательны и грешат упрощениями, статистические корреляции выдаются за причинные связи, а неправомерные умозаключения – за доказанные факты.
Подготовленный Независимым исследовательским центром супругов Гейтс основательный доклад Сары Мид «Правда о мальчиках и девочках» (Mead, 2006), опираясь на тщательный анализ социально‑педагогической статистики, показывает, что слухи о глобальном отставании, регрессе и едва ли не гибели американских мальчиков, мягко говоря, преувеличены. В целом разрыв между девочками и мальчиками в пользу девочек в последние годы уменьшился, но в тех сферах, в которых девочки всегда опережали мальчиков, он увеличился, создавая тем самым впечатление глобального отставания мальчиков. Однако причина «гендерного разрыва» не в том, что мальчики стали учиться хуже, а в том, что девочки стали учиться лучше.
По словам Сары Мид, истерия по поводу мальчиков отчасти зависит от угла зрения. Хотя большинство американского общества, в конечном счете, приняло идею женского равенства, многим людям трудно переварить мысль, что женщины могут фактически превзойти мужчин в каких‑то областях, даже если в других сферах они продолжают отставать. Поэтому мальчиков стали называть «отстающими», несмотря на то, что их абсолютные показатели улучшаются.

Долгосрочные тенденции национальной педагогической статистики США, ведущейся с начала 1970‑х годов, неодинаковы по разным учебным предметам. Например, у мальчиков младшего и среднего возраста показатели по чтению за это время заметно улучшились, а у старших мальчиков ухудшились по сравнению с 1990‑ми, но не с 1970‑ми годами. По математике с 1990 по 2005 г. налицо стабильный рост, по истории есть небольшое улучшение, а по географии – никакого.
Короче, ничего катастрофического с мальчиками в последние годы не произошло, в целом разница между мальчиками и девочками стала меньше, чем раньше. В том, что девочки опережают мальчиков по чтению и письму больше, чем мальчики опережают девочек по математике, естественным наукам и географии, нет ничего нового. Разница в пользу девочек по этим предметам существовала всегда, сейчас мальчики ее даже уменьшили (у девятилеток с 13 пунктов в 1971 г. до 5 пунктов в 2005 г.). Зато преимущество 17‑летних мальчиков перед девочками в математике уменьшилось, и это вызывает панику. У старших школьников улучшения вообще нет, некоторые показатели у обоих полов даже ухудшаются. Почему? Может быть, характер школьного преподавания не отвечает запросам ни мальчиков, ни девочек?
С этими выводами согласились и феминистки. Последний отчет AAUW (Corbett, Hill, St. Rose, 2008), подводя итоги развития американского образования за 35 лет, делает три главных вывода: 1) успехи девочек достигнуты не за счет мальчиков; 2) в среднем успеваемость улучшилась как у девочек, так и у мальчиков; 3) для понимания достижений девочек и мальчиков необходимо учитывать расово‑этнические различия и разницу семейных доходов. «Кризис мальчиков» сильнее всего поражает мальчиков из бедных семей и из этнокультурных меньшинств. Некоторые группы американских мальчиков, особенно испаноязычные, черные и выходцы из бедных семей, действительно переживают учебные трудности, не выдерживая соревнования с более благополучными ровесниками и ровесницами, но это не гендерные, а социально‑экономические и, если угодно, расовые проблемы.

О том же говорят западноевропейские и мировые данные.

В 19 из 22 стран ЕС и в трех партнерских странах доля получивших полное среднее образование девочек выше, чем доля мальчиков. В Дании, Финляндии, Исландии, Ирландии, Новой Зеландии, Норвегии, Польше, Испании и Бразилии девочки опережают мальчиков более чем на 10 %. В Турции выпускниц на 8 % больше, чем выпускников, а в Корее и Швейцарии эта разница меньше 1 % (см. подробнее Кон, 2009).
Впрочем, даже в одной и той же стране динамика развития в разных школах неодинакова. При обследовании 450 000 учащихся из 2 700 английских школ второй ступени выяснилось, что учебные показатели девочек во многих школах прогрессируют быстрее, чем показатели мальчиков, обратной тенденции нет нигде. В то же время почти в половине школ страны оба пола прогрессируют более или менее одинаково, а в значительном меньшинстве школ задача повышения общего уровня образования стоит острее, чем уменьшение «гендерного разрыва» (Grayetal.,2004).

Какое отношение все это имеет к России? К сожалению, в России нет того долгосрочного улучшения положения детей, которое констатируют американские и британские авторы и на фоне которого происходит отмеченное ими ослабление гендерных различий. Нет в России и адекватной социально‑педагогической статистики, без которой нельзя судить о долгосрочных социальных процессах. Тем не менее, глобальные тенденции развития у нас и у них одни и те же. Западный опыт не объясняет наших конкретных проблем, но позволяет понять несостоятельность абстрактного противопоставления «мальчишеских» интересов «девчоночьим». На мой взгляд, ни американская, ни западноевропейская, ни российская школа сегодня, в отличие от недавнего прошлого, сознательно не протежируют ни мальчикам, ни девочкам. Однако школьное образование продолжает воспроизводить противоречия, характерные для современного гендерного порядка в целом. Разбираться в них должна теоретическая макросоциология. От социальной педагогики требуется чувство реализма и здоровое недоверие к тем, кто предлагает простые рецепты для решения сложных проблем.

Школьное насилие: буллинг и хейзинг

Я бреду из школы по спокойному переулку, меня нагоняют ражие и зычные старшеклассники. Один уже заносит руку меня ударить. Другой говорит: «Не тронь, я его знаю, он хороший парень, вот я ему скажу, и он у меня наземь сядет, – а ну, сядь!» Я подсовываю под себя в грязь облупленный портфель и сажусь на него, думая только об одном: как бы он не сказал: «Чего жульничаешь? Не на портфель, а на тротуар!» А на тротуаре липкая черная слякоть. Но нет, сегодня он не злой, и парни, хохоча, проходят мимо.
Михаил Гаспаров

Из эволюционной биологии, этологии и антропологии мы знаем, что мужчины унаследовали от животных предков, с одной стороны, повышенную агрессивность, а с другой – склонность к формированию закрытых для женщин и для посторонних мужчин групп, союзов и сообществ (мужская гомосоциальность или malebonding).Все мужские сообщества организованы иерархически, на основе господства и подчинения, статус в них достигается путем индивидуального соперничества, один на один, и путем образования соперничающих друг с другом союзов и коалиций.
В детском сообществе, включая школу и школьный класс{7}, за социально‑возрастными коалициями закреплены определенные социальные привилегии, дающие старшим относительно «законное» право распоряжаться младшими, причем принадлежность к господствующей группе символически ассоциируется с приписываемой ей повышенной маскулинностью: «настоящие мальчики» контролируют и подчиняют себе недостаточно зрелых, слабых и «неполноценных». В архаических обществах переход из младшей группы в старшую оформляется специальными обрядами, в ходе которых мальчик должен перенести мучительные и унизительные испытания, только это позволяет ему стать «настоящим мужчиной». Мальчик, который этих экстремальных испытаний не выдержит, мужского статуса не приобретает.
Более или менее узаконенное и институционализированное индивидуально‑групповое насилие существует, как мы видели, и в школе. Его самые распространенные формы, которым посвящена огромная, но практически неизвестная в России научная литература, – буллинг и хейзинг.
Английское слово буллингдавно уже стало из обыденного социально‑психологическим и педагогическим термином. Исследователи обычно определяют буллинг (это слово можно перевести как «травля») как повторяющееся враждебное поведение, имеющее целью причинить ущерб кому‑то физически или психологически более слабому. Различают прямой, открытый (например, нападение), и опосредованный (например, исключение из общения) буллинг, а также целенаправленный, сознательный, буллинг и реактивный буллинг, мотивированный чувством гнева.
Мотивационные и реляционные (связанные с отношениями) аспекты буллинга очень разнообразны. Хотя, как заметил один исследователь, только булли могут знать свои мотивы и только их жертвы могут оценить степень причиненного им вреда, психологи изучают это явление в самых разных контекстах. Что мы об этом знаем?
Буллинг широко распространен во всем мире, а его «эпидемиология» весьма разнообразна (Adeleke et al, 2008; McEachern et al., 2005; Carlyle, Steinman, 2007).

В школах США насчитывается около 2,1 млн. булли и 2,7 млн. их жертв. Согласно одному национальному опросу, с буллингом сталкивались около 30 % школьников 8‑10‑х классов. По другим данным, жертвой травли становится каждый четвертый подросток, а каждый пятый считает булли себя. Буллинг значительно больше распространен среди младших, чем среди старших подростков. С возрастом мальчики реже травят других и сами реже становятся жертвами травли. Те же тенденции существуют в других странах. В Австралии каждый шестой школьник от 9 до 17 лет подвергается травле по крайней мере раз в неделю. Опрос 2 923 японских школьников 7‑9‑х классов выдвинул на первый план такие факторы буллинга, как влияние девиантных сверстников и слабый самоконтроль над собственной агрессивностью и импульсивностью, а на противоположном полюсе – недостаток напористости и неумение сопротивляться нажиму (Andoetal., 2005).
Сравнительное обследование 14‑15‑летних российских (г. Волгоград) и немецких школьников выявило сходную картину. Страх стать жертвой насилия в школе у юных волгоградцев, как и у их немецких ровесников, стоит на третьем месте в ряду других социальных опасений, но у волгоградцев он сильнее: этого «очень» боятся 7,7 %и «изрядно» – 14,6 % волгоградцев, по сравнению с 6,2 % и 9,2 % немцев. Как и в Германии, жертвами физического насилия чаще бывают мальчики, но в России акты насилия происходят чаще, притом именно в школе: 13,5 % волгоградских подростков подтвердили, что более одного или двух раз сталкивались с насилием в школе; в Ганновере так ответили 10,4, в Лейпциге – 8,7 %. При этом российские подростки значительно больше немецких (разница в 10 %) боятся подвергнуться сексуальному насилию (Думов, 2005).

Буллинг имеет место и в начальной школе. Опрос 2 377 английских детей от 6 до 8 лет и 1 538 немецких восьмилеток показал значительные различия в степени виктимизации: в Англии жертвами травли становится втрое больше детей, чем в Германии (24 % против 8), зато число булли среди английских мальчиков вдвое или втрое меньше, чем среди маленьких немцев (у девочек такой разницы нет). Типы бул‑линга в обеих странах одинаковы: его жертвами, как и инициаторами, чаще всего являются мальчики, происходит он обычно на игровых площадках или в классах, социально‑экономические и этнические различия невелики (Schulz et al.,2001).
Примеры буллинга из практики Санкт‑Петербургского центра социальной помощи семьям и детям (Бердышев, Нечаева, 2005):

Десятилетнего мальчика в течение нескольких месяцев соученики‑пятиклассники травили исключительно психологическими способами: высмеивали при неудачных ответах, дразнили при проявлении легкого заикания, объявляли ему бойкот и т. д. Затем после уроков группа мальчиков в присутствии остальных одноклассников совершила над ним насилие, стащив с него штаны и нижнее белье. Ребенок в шоковом состоянии убежал из школы и был с трудом задержан на оживленном перекрестке случайно оказавшейся там матерью. Мальчик находился в двух метрах от проезжавшего с большой скоростью автобуса. Его состояние мать описывала как «амок», или «зомби». Через три недели у ребенка выявились классические симптомы посттравматического стрессового расстройства.
«Не могу дождаться окончания школы. Одноклассники грубы, бесцеремонны и жестоки».
«В моем классе учится мальчик, который подвергается травле одноклассников уже в течение нескольких лет, но я, как классный руководитель, ничего не могу с этим поделать».
«Ребенка страшно отпускать в школу. Каждый день он приходит то в порванной одежде, то в грязи с головы до ног. Учиться стал плохо, в школу ходить не хочет».
Четырнадцатилетний Денис учится в кадетском классе, поступить туда было его мечтой, поскольку с детства собирался продолжить семейную династию – стать офицером. С удовольствием изучает иностранные языки, неплохо играет на фортепьяно, осваивает классическую гитару и флейту, на ты с компьютером. Один из лучших учеников в классе. Несмотря на успешную учебу, у Дениса не складываются отношения с одноклассниками. Невысокого роста, хрупкого телосложения, уже несколько лет он подвергается травле со стороны группы физически более развитых парней, которые верховодят в классе.
У Дениса немало друзей вне школы, но среди одноклассников их у него нет, ждать поддержки не от кого. Часть ребят из класса сочувствовали ему, но открыто проявить солидарность не решались. Заботливая мама Дениса, тщательно отслеживающая его успеваемость, регулярно посещала школу, беседовала с учителями, но даже не подозревала о трудностях сына. Родители снисходительно относились к синякам, ссадинам, рваным штанам – парень растет. Денис же стыдился рассказать им о своих проблемах, считал невозможным признаться в собственной слабости.

Буллинг во всех возрастах значительно чаще распространен среди мальчиков, это «нормальный» аспект мальчишеской культуры. Мальчики в два‑три раза чаще девочек травят других, и они же – главные жертвы буллинга. Травля мальчиками девочек, девочками мальчиков и девочками девочек встречается значительно реже. Возможно, это связано с тем, что девочки (далеко не все!) умеют лучше контролировать свою агрессивность и находят другие способы разрешения конфликтов.
Очень часто буллинг – парное отношение, за которым стоит не только и не столько неравенство физических сил, сколько дисбаланс власти, позволяющий одному ребенку подчинить себе другого, причем это повторяется более или менее регулярно в течение продолжительного времени.
В результате складываются стабильные парные отношения, в которых буллинг на одном полюсе дополняется виктимизацией на другом (Veenstra, Lindenberg, Bonne et al., 2007).
Это не только гендерно‑возрастной, но и личностный феномен. Хотя от начальной школы к средней травля ослабевает, у некоторых детей с возрастом меняются лишь формы ее проявления. Постоянные булли и постоянные жертвы имеют и/или формируют качественно различные психические и социальные свойства.
Большинство булли – популярные, часто спортивные мальчики, обладающие хорошими социальными навыками, способностью привлекать к себе внимание и манипулировать другими, но высокий статус у сверстников действует на них подобно наркотику, и они часто им злоупотребляют. Нередко, но не обязательно, такое поведение компенсаторно и связано с семейными и социальными трудностями (Bosworth, Espelage, Simon, 2001).
В отличие от психоанализа, объясняющего подобные действия эмоциями, «вымещением агрессии» и т. п., социальная психология выдвигает на первый план проблемы социального неравенства. Неодинаковое положение в школьной иерархии побуждает выходцев из низов бороться за увеличение своего «культурного капитала» (термин Пьера Бурдье), тем самым повышая свой социальный статус. Дети из социально благополучной среды ассоциируют свой «культурный капитал» преимущественно с учебными достижениями, для бедных мальчиков этот путь недостижим, их начальная материально‑образовательная база слишком слаба, или неприемлем, потому что в их семьях господствуют ценности, далекие от задач школьного образования. Свою «мужественность» такие мальчики доказывают не хорошими отметками, а победным счетом в драках, спортивными достижениями, агрессивным дистанцированием от «женственности» и «гомосексуальности», умением устанавливать и поддерживать доминантные отношения с девочками, грубостью с ними, хвастовством своими сексуальными успехами и т. п. За личными свойствами скрывается социальное происхождение, а самоутверждение осуществляется путем насилия (Klein, 2006).
Успешные драки дают социально маргинализованному мальчику чувство превосходства и уверенность в своей маскулинности, которых он не получает в других сферах жизни. Но это достигается дорогой ценой. Драки осложняют отношения мальчика с учителями и школьной администрацией, что отрицательно сказывается как на его оценках, так и на его отношении к школе, от которого зависят его дальнейшие успехи. А поскольку за всем этим стоят также социально‑классовые различия, получается, что классовая принадлежность в известной степени производит «маскулинность», и наоборот. Классовые и гендерные привилегии можно рассматривать как две отдельные, но взаимосвязанные системы господства, которые еще больше усложняются различными местными, региональными и глобальными практиками (Morris, 2008). Школьные драки связаны с уровнем семейного дохода: чем богаче семья, тем менее вероятно, что принадлежащий к ней мальчик будет вовлечен в драку. Та же закономерность существует и среди взрослых: мужчины из высших классов реже прибегают к физическому насилию, считая грубость недостатком низших слоев общества (Руке, 1996).
Буллинг во многом зависит от структуры и степени оформленности детского коллектива. По наблюдениям американских психологов, у 10‑12‑летних мальчиков буллинг сильнее всего выражен в начале учебного года, когда мальчики энергично борются за место в групповой иерархии; позже, когда иерархия оформлена и каждый знает свое место, буллинг ослабевает (Pellegrini, Bartini, 2001).
Травлю может ослабить вмешательство учителя, но зачастую учителя ее не замечают, а иногда даже принимают сторону мучителей.
Существует несколько разных классификаций булли. Агрессивныйбулли травит не только слабых, но всех. Такие мальчики жестоки, отличаются пониженным самоконтролем, но, вопреки психоанализу, высоким самоуважением.
Это самая многочисленная категория булли. Поведение тревожныхбулли компенсаторно. Подобно своим жертвам, они отличаются низким самоуважением, неуверенностью в себе, одиночеством, эмоциональной неустойчивостью, их поведение провокативно, и часто они сами становятся жертвами буллинга. Наконец, пассивныйбулли задирает других в порядке самозащиты и для приобретения статуса, его поведение в значительной мере зависит от ситуации. Хотя своим жертвам булли кажется сильным и могучим, от 30 до 40 % булли обнаруживают склонность к депрессии, нередко их буллинг – крик о помощи (Bosworth, Espelage, Simon, 2001).
Иногда, чтобы избавиться от травли, достаточно сменить класс или школу. Вот что говорит один московский студент: «Потом я сменил школу на лицей. Перешел в 10‑й класс. Новый коллектив, новое начало. И я понравился. Со своим чувством юмора и нестандартной точкой зрения. Не скажу, что я стал в центре внимания, нет, сплоченные компании были и до меня. Но я стал частью коллектива, который меня любил» (Вишневская, Бутовская, 2008). Но такая возможность есть не у всех.
Последствия буллинга чрезвычайно серьезны. Исследование 1655 южнокорейских семи‑восьмиклассников показало, что он статистически значимо повышает риск самоубийства (Kim et al., 2009). Буллинг не только осложняет жизнь мальчика, но и имеет долгосрочные психологические последствия. В Финляндии 2 540 мальчиков обследовались в 8 лет и в 18–23 года (во время призыва в армию). У 28 % мальчиков, которые в начальной школе часто имели опыт буллинга и/или виктимизации, 10–15 лет спустя обнаружились психиатрические проблемы, причем разные: у мальчиков, которые были исключительно мучителями, проявились черты антисоциальной личности, наркозависимости, депрессивности и тревожности. Те, кто подвергался только виктимизации, оказались наиболее тревожными. А чередование ролей булли и жертвы коррелирует с антисоциальным типом личности и тревожностью (Sourander et al., 2007).
Когда булли травит другого агрессивного мальчика, между ними иногда складывается своеобразное, основанное на взаимной агрессии, партнерство: хотя мальчики постоянно задирают друг друга, это не мешает им быть друзьями. Однако чаще жертвами травли становятся тревожные, социально незащищенные, молчаливые и сдержанные дети. Хронические жертвы буллинга физически слабее и чувствительнее других мальчиков, они более тревожны, одиноки и склонны к депрессии. Это делает их легкой добычей агрессивных сверстников или старших, а зависимый статус, в свою очередь, понижает их самоуважение и усиливает депрессию. Более ранимые мальчики обречены быть жертвами, потому что булли знают, что те не могут за себя постоять. Булли и их жертвы в известном смысле дополняют друг друга и даже испытывают взаимную симпатию.
Связь буллинга и виктимизации объясняют по‑разному. Одна теория апеллирует к индивидуальным свойствам пары. Социально изолированные, выключенные из коллективных связей дети становятся жертвами, потому что не могут адекватно ответить на провокации, без которых не обходится никакое детское, особенно мальчишеское, сообщество. Напротив, агрессивный ребенок виктимизируется потому, что его поведение раздражает и провоцирует встречную агрессию со стороны других («провокативная жертва»). То есть механизмы виктимизации у разных типов детей неодинаковы.
Другая теория фиксирует главное внимание не на индивидуальных свойствах ребенка, а на его положении в группе. Как правило, дети не любят и виктимизируют тех сверстников, которые не способствуют реализации основных групповых целей – достижению единства, гармонии и развития группы. Более агрессивные или просто отчужденные, например из‑за более ярко выраженной индивидуальности, дети оказываются одинаково уязвимыми, и за это их наказывают.
За буллингом часто стоят такие социально‑экономические факторы, как имущественное, социальное и этническое неравенство. Более богатые и лучше одетые мальчики из состоятельных семей часто позволяют себе пренебрежительно третировать выходцев из низов. В московских школах травле нередко подвергались мигранты. Мальчики из бедных и неблагополучных семей вымещают свои фрустрации, физически подчиняя себе благополучных сверстников и заставляя их испытывать чувство неполноценности по сравнению с более сильными и мужественными (то есть неуправляемыми и агрессивными) выходцами из низов. В результате создается своеобразный симбиоз, обмен физического покровительства и защиты на помощь в учебе и приобщение к каким‑то культурным благам, причем оба участника одновременно презирают и любят друг друга. Это старый и довольно распространенный тип мальчишеской дружбы.
Конкретные формы и способы буллинга постоянно меняются. Новейшее «достижение» в этой области – так называемый кибербуллинг,то есть буллинг, осуществляемый с помощью электронных средств коммуникации (Hinduja, Patchin, 2008). Свыше половины опрошенных канадских подростков сказали, что им известны такие случаи, почти половина «кибербуллей» развлекались таким образом неоднократно, большинство жертв и очевидцев взрослым не жалуются. Как и среди обычных булли, среди кибербулли преобладают мальчики, но девочки делают это более изощренно.
По части жестокости девочки вообще не уступают мальчикам. В замечательном фильме Ролана Быкова «Чучело» инициаторами травли одноклассницы были именно девочки. Но раньше такое поведение не вписывалось в положительный имидж женственности, а теперь, в связи ослаблением гендерной поляризации, оно проявляется все более открыто. Жертвами женской травли на почве соперничества и ревности чаще становятся другие девочки, но нередко и юноши. Жуткие истории умышленного доведения жертв до самоубийства, пыток и групповых убийств нередко демонстрируются на российском ТВ.
Новый и очень важный психологический сюжет – буллинг одаренных детей(Peterson, Ray, 2006; Ray, Peterson, 2006). Систематическое обследование большой группы одаренных американских восьмиклассников показало, что 67 % из них испытывали в последние 3 года те или иные формы травли.

Самым тяжелым, «пиковым» для них был шестой класс, когда почти половина – 46 % всех испытуемых пережили как минимум один из тринадцати видов травли (насмешки, обзывания, угрозы, толчки, удары, избиения и т. п.). Более или менее регулярной, повторяющейся травле подвергались 11 % испытуемых. Чаще всего это были оскорбительные прозвища и насмешки по поводу внешности. В 7‑х и 8‑х классах число мальчиков, ставших жертвами травли, уменьшилось (у девочек этого не произошло). Одаренные дети – не только жертвы травли, но и ее активные субъекты. Число подростков, признавшихся в том, что они травили или хотели бы травить других, выросло за три года соответственно на 16 и 29 %, причем пиком роста (на 12 %, а у мальчиков на 19 %) был все тот же 6‑й класс. Мальчики подвергались травле в 10 раз чаще, чем девочки, но и чаще травили других. Доля тех, кто подвергался травле многократно (25 % одаренных детей в 5‑х и 6‑х классах испытали травлю свыше 10 раз), у мальчиков и девочек одинакова.

Как одаренные дети переживают и осмысливают этот жизненный опыт? В результате подробных интервью на первый план вышли пять тем: 1) одаренность коррелирует с повышенной чувствительностью к травле; 2) одаренные жертвы считают, что травля вызывается внешними причинами, но принимают ответственность за разрешение таких ситуаций на себя; 3) одаренные дети тяжело переживают нефизические формы травли; 4) с возрастом их стратегии преодоления травли улучшаются, и со временем им удается залечить понесенный эмоциональный ущерб; 5) одаренные булли могут изменить свое поведение.

Хотя некоторые одаренные школьники указывали, что подвергались травле именно за свою одаренность, акцент обычно делается не на одаренности, а на непохожести, инаковости. «Они высмеивают все, что чем‑то отличается. Одаренные отличаются от остальных». «Меня никогда не травили за то, что я способный. Обычно за то, что я не такой, как другие». Иногда внимание фиксировалось на недостаточном знании: «Мы учимся в разных классах, поэтому они нас почти не знают». Другой мальчик смотрит на дело социологически: «Если на тебя давит конкуренция – как в школе – ты учишься использовать свои умения. Я воспринимаю мальчиков как стаю волков». Третий сказал о своих мучителях: «Эти мальчики просто хотели чем‑то заняться, им было скучно, нечего делать, они делали это для развлечения». И добавил: «Я думаю, что их самих раньше дразнили». Одаренные дети считают долгосрочные последствия травли серьезными: «Иногда это полностью уничтожает человека», «это тебя наглухо закупоривает». Один сказал: «Это глубоко меня изменило». Другой признал, что буллинг способствовал его личному росту, а затем добавил ироническим тоном: «Как сказал о своем опыте один ветеран вьетнамской войны, этот опыт сделал меня лучше, но я никому не рекомендую такое лечение».

Травля серьезно мешает самореализации одаренных мальчиков. Тем не менее, большинство из них справляются с этими трудностями не хуже остальных.
Буллинг – повседневное, бытовое насилие, не имеющее ритуального смысла и осуществляемое один на один, хотя часто при активном участии группы. Качественно иной характер имеет групповое насилие, связанное с определенным социально‑возрастным статусом, которое обозначается словом хейзинг.В большинстве словарей хейзинг определяют как форму дисциплинарной деятельности, осуществляемой путем силовой возни, розыгрышей и грубых шуток, часто с применением унизительных или болезненных испытаний.
Иногда различают физический (телесный) и психический (символический) хейзинг.
Культурно‑исторически хейзинг – своеобразный современный эквивалент древних обрядов перехода и инициации, связанных с вступлением в закрытое мужское сообщество, будь то первобытный возрастной класс, студенческое братство или спортивная команда, а также принятых в молодежной среде отношений подшучивания (jokingrelationships).Хотя название это сравнительно недавнее, сам по себе феномен, сочетающий узаконенную форму группового насилия и способ установления внутригрупповой иерархии, очень стар. Он существует во многих школах‑интернатах, спортивных обществах и военных организациях, о которых рассказывалось выше.
Старый школьный хейзинг органически сочетал в себе элементы насилия, игры и садомазохистской гомосексуальности. Поскольку соотношение этих мотивов бывает разным, некоторым участникам хейзинга он кажется сравнительно безобидной игрой. Но если вступление в группу не является делом свободного выбора или если ее лидером оказывается человек с садистскими наклонностями, игровые условно‑ритуальные действия легко превращаются в самое настоящее групповое насилие.
В середине XIX в. хейзинг практиковали многие студенческие «братства» (fraternity),существовавшие в большинстве американских университетов. По мере того как об этих практиках, которые не только нарушали нормы приличия, но нередко сопровождались несчастными случаями и даже смертями, становилось известно обществу, с ними, как и с самими братствами, началась борьба, которая усилилась во второй половине и особенно в конце XX в. Во многих странах Западной Европы хейзинг законодательно запрещен, прежде всего в армии. В порядке борьбы с гендерной сегрегацией многие университеты США по собственному почину закрыли студенческие братства и запретили связанные с ними сомнительные обряды. В других учебных заведениях братства сохранили, но поставили под жесткий контроль администрации.
Тем не менее, хейзинг сохраняется как в криминальной среде, так и во многих вполне благополучных школах, колледжах и спортивных обществах, для вступления в которые новичкам приходится проходить унизительный ритуал инициации. Их раздевают догола, сбривают волосы, подвергают порке, бьют, насилуют, подвергают насильственной мастурбации, заставляют трогать или целовать чужие гениталии, мажут жгучими кремами и т. п. Против хейзинга идет широкая международная кампания, в Интернете ему посвящено несколько сайтов, где приводятся сотни вопиющих фактов насилия и злоупотребления властью (http://www.alfred.edu/hs%5Fhazing/; http://espn.go.com/otl/hazing/list.html; http://hazing.hanknuwer.com/hs2/html; http://www.menstuff.org/issues/ byissue/hazing. html).

Вот несколько взятых буквально наугад примеров.

В школьном автобусе, в присутствии трех тренеров и водителя, которые никак не реагировали на происходящее, группа старших спортсменов в течение полутора часов издевалась над младшими членами команды, предоставив им на выбор: сосать ноги или соски или трогать пенисы старших мальчиков.
В 1999–2000 гг. команда хоккеистов Вермонтского университета заставила группу первокурсников публично прогуляться голышом, держа друг друга за половые органы (это называлось «слоновья прогулка»).
В средней школе в Лонг‑Айленде двое старших футболистов спустили штаны с трех младших игроков и десять раз «содомизировали» их, засовывая им в задний проход смазанную жгучим гелем палку.
Шестнадцатилетнего школьника, которому отказали в приеме в спортивный клуб, заставили пить виски, дразнили, раздели, заставили прыгать голышом, мочились на него, а когда он согласился драться с уже имевшим криминальное прошлое 17‑летним одноклассником, тот забил его до смерти.
В самой дорогой частной мужской школе Сиднея перед судом предстали четверо 15‑16‑летних старшеклассников, которые на глазах у остальных ребят систематически насиловали двоих мальчиков четырнадцати и пятнадцати лет. Их привязывали к кровати и насиловали с помощью деревянных дилдо, ручки от кастрюли и т. п. (одну такую палку называли «анакондой»). Школа всячески пыталась дело замять, представив его обычным хулиганством. Жертвы боялись жаловаться, чтобы одноклассники не считали их доносчиками. Один мальчик сказал про своих мучителей: «Они были царями моей социальной группы, я хотел ладить с ними». Кодекс молчания поддерживали и многие родители (Poynting, Donaldson, 2005).

За частным случаем обнаруживаются глубинные противоречия социализации мальчиков. Если мужественность – это «крутизна», то насилие – естественное средство ее формирования, а школа – институт воспитания силы и выносливости: «Ты терпишь – значит, ты мужчина». В закрытых мужских школах так было всегда. Из опубликованных писем принца Уэльского Чарльза видно, что он чувствовал себя в школе, «как в тюрьме», но отец уговаривал его все сносить, и принц ретроспективно считает, что это в самом деле было ему «полезно», воспитало в нем «самодисциплину и чувство ответственности». Когда мальчики из закрытых школ позже становятся элитой престижных университетов, их связывает не только общее происхождение, но и групповая порука.
Точно такие же скандалы периодически происходят в российских военно‑учебных заведениях и школах‑интернатах, например в Петербургском нахимовском училище и Московском казачьем кадетском корпусе. И их точно так же категорически отрицают: «Сговорились и насочиняли небылиц. Того, чего написали в газетах и говорили по телевидению, у нас быть не может. Мы же – нахимовцы!»
Точной статистики хейзинга не существует. При опросе в 1999 г. большой группы американских атлетов 80 % из них признались, что подвергались каким‑то формам хейзинга в колледже, а 42 % – в средней школе. Больше всего хейзинг распространен среди футболистов, борцов и пловцов.
Поскольку хейзинг связан с принятыми в данной группе или сообществе нормами, установить, имело ли место прямое, в том числе сексуальное, физическое насилие или просто грубая силовая возня, очень трудно. Критериями оценки служат степень добровольности, физические последствия и наличие жалобы. Не только школы и спортивные общества, но и сами жертвы и их родители стараются не разглашать позорную информацию.
Американский профессор Хэнк Нюэр составляет список всех официально зарегистрированных случаев хейзинга начиная с XVII века (#mailto: hnuwer@hanknuwer.com). В 2000 г. международной статистикой были зафиксированы 861 случай хейзинга в итальянской армии, 15 смертей от дедовщины в российской армии и 46 ассоциирующихся с хейзингом инцидентов в студенческих «братствах» в колледжах США. Разумеется, эти случаи качественно несопоставимы, цифры отражают не столько реальное положение вещей, сколько качество социальной статистики и степень нетерпимости общества к подобным фактам.
Школьный, спортивный и университетский хейзинг часто выглядит и изображается игровым поведением, подлинные, а чаще выдуманные рассказы о нем занимают видное место в гомоэротическом фольклоре. Гораздо серьезнее обстоит дело в так называемых «тотальных учреждениях», к которым школы‑интернаты можно отнести лишь с некоторой натяжкой.
Автор этого термина американский социолог Эрвинг Гофман определяет «тотальное учреждение» как «место проживания и работы, где большое число находящихся в одинаковом положении и оторванных на относительно долгое время от внешнего мира индивидов совместно ведут замкнутую жизнь, подчиненную жестким административным правилам» (Goffman, 1961. P. XIII). Идеальные примеры таких институтов – тюрьма и психиатрическая больница, а также, при некоторых условиях, армия. Изолированные от внешнего мира обитатели тотальных учреждений полностью зависят, с одной стороны, от администрации, а с другой – от собственной групповой иерархии и нормативной культуры.
В тотальном учреждении, или «маленьком обществе», как его называет социолог Антон Олейник (Oleynik, 2004), разные сферы повседневной жизни не дифференцированы одна от другой, ролевые отношения персонифицированы, насилие контролируется слабо, правила поведения двойственны, а власть навязана свыше. Побочным продуктом всего этого и является, по мнению Олейника, дедовщина, позволяющая направить спонтанно возникающее в повседневной жизни насилие на определенных жертв и тем самым разрядить и локализовать его.
Этот термин родился в Советской Армии для обозначения неуставных отношений между военнослужащими, основанных на неформальной иерархии солдат и сержантов срочной службы, в зависимости от пройденного ими срока службы (Банников, 2002). Наивысшим статусом обладают «деды», или «дембеля» – солдаты, служащие последние полгода. От слова «дед» и происходит название явления. Ниже по статусу стоят те, кто прослужил более полугода, но еще не дослужился до «деда», а внизу иерархии находятся новобранцы, прослужившие менее полугода. В мягких формах дедовщина не связана ни с угрозой жизни и здоровью, ни с серьезным унижением достоинства: новобранцы «просто» выполняют хозяйственные работы за старослужащих и, время от времени, их бытовые поручения. В других случаях новобранцев вынуждают полностью обслуживать «дедов», выполняя в том числе заведомо унизительную работу (например, стирку белья), отбирают у них деньги, вещи и продукты питания. В предельных случаях дедовщина доходит до группового садизма, когда молодых солдат подвергают систематическим издевательствам и пыткам, жестоко избивают, нередко нанося тяжкие телесные повреждения, доводят до самоубийства и просто убивают.

– Возьми лом и подмети плац!
– Зачем лом, метлой же лучше мести!
– Мне не надо, чтобы ты подмел, надо, чтобы ты помучился.
(Из солдатского фольклора)

Хотя российская «дедовщина» подходит под формальное определение хейзинга, у нее есть свои макросоциальные особенности:
1. Служба в армии рассматривается как необходимая предпосылка превращения мальчика в мужчину, включая «воспитание чувств». Эта нормативная установка пронизывает практически все общественное, и тем более солдатское, сознание (Лурье, 2001).

«Не смей считать себя мужчиной, пока в строю не побывал…»
«Здесь мальчики становятся мужчинами под звучные команды старшины».
«Женщиной становятся за одну ночь, а мужчиной за полтора года. Так выпьем же за то, чтобы эти полтора года пролетели, как одна ночь».

2. В отличие от относительно благополучных западных стран, где хейзинг связан прежде всего с родовыми чертами закрытых мужских сообществ (иерархия и властные отношения, символизируемые и оформляемые как сексуальные), культура бедности выдвигает на первый план соображения материального порядка. Очень часто за дедовщиной скрываются вульгарная эксплуатация и вымогательство, осуществляемые как на групповом, так и на индивидуальном уровне, без каких бы то ни было ритуалов и сексуальных обертонов.
3. Широкое распространение дедовщины в армии тесно связано с глобальной криминализацией страны. Многие ритуалы и даже язык пришли в армию из тюрем и лагерей. Советский Союз был одним сплошным ГУЛАГом, и соответствующая ментальность распространилась прежде всего на армию и карательные органы. Нравы и порядки некоторых воинских частей, и не только стройбатов, практически не отличаются от господствующих на зоне (Клейн, 2000).
4. Российское общество в целом и тем более ее военная и карательная системы всегда были закрытыми. Макросоциальная закрытость благоприятствует распространению насилия и неуставных, то есть не предусмотренных законом и даже противоречащих ему, отношений на всех уровнях социума. Насколько я помню, одним их первых публично разоблачил наличие неуставных отношений в советской армии А. Д. Сахаров, и чуть ли не все военные обвиняли его в клевете. Сегодня соответствующие факты предают гласности исключительно правозащитники, прежде всего – организации солдатских матерей, за это власти обвиняют их во всех смертных грехах. Поэтому официальным цифрам о степени распространенности дедовщины верить нельзя.
5. Сохранению дедовщины способствует общая слабость гражданского общества и «притерпелость» к произволу, бесправию и жестокости. Злоупотребление властью – лишь побочное следствие «законных» привилегий дедов. В советское время военная служба считалась необходимым институтом и стадией мужской социализации, через нее проходило абсолютное большинство молодых мужчин. В казарме мальчик усваивал не только воинские навыки, но и правила двойной морали, привычку безоговорочно подчиняться любому начальству и т. д. Одним из средств такого воспитания и была дедовщина, поэтому власти не хотели от нее отказываться.
6. Хотя на микроуровне эта система властных отношений создается спонтанно (сильные порабощают слабых), некоторые офицеры используют ее как в целях «социализации» новобранцев, так и для манипулирования всеми своими подчиненными. Закрывая глаза на дедовщину, они получают возможность использовать в дисциплинарных целях не только законные, но незаконные, неуставные средства. Еще более открыто это делается в пенитенциарных учреждениях. Не случайно дедовщина, в отличие от статусных различий новичков и старослужащих, существует не во всех воинских частях, а лишь там, где командиры беспомощны или коррумпированы.
7. Дедовщина существует потому, что ее принимают, считая нормальной, не только ее агенты, но и ее жертвы. Жертва дедовщины знает, что если на первом году службы уничтожается ее собственная личность, то в дальнейшем он сможет безнаказанно попирать личность другого. Для большинства молодых людей это служит достаточной психологической компенсацией. Более того, безропотно вытерпев унижения и пытки, ты доказываешь всем, и прежде всего самому себе, что ты не жалкий хлюпик, а настоящий мужчина.
8. Жертвы дедовщины молчат о перенесенных издевательствах по многим причинам. Во‑первых, из страха физической расправы, мести сослуживцев и командования. Во‑вторых, из нежелания оказаться в роли доносчика, нарушителя нормы групповой солидарности и верности. В‑третьих, из боязни признаться в собственной слабости: если ты не выдержал пыток и унижений, значит, ты не настоящий мужчина. В‑четвертых, из чувства стыда: в практике дедовщины содержатся элементы, разглашение которых наносит непоправимый ущерб сексуальному самолюбию молодого человека, ему легче умереть, чем допустить это. Кстати, когда во время челябинской трагедии раздавались настойчивые требования рассказать «все подробности» того, что старослужащие проделывали с Андреем Сычевым, в них слышалось не столько сочувствие, сколько сексуальное любопытство.
9. Дедовщина не воспитывает мужественность, а калечит молодых мужчин, причем не только и не столько физически, сколько психически, внушая ложные представления, которые передаются из поколения в поколение и позже проявляются не только в мужских взаимоотношениях, но и по отношению к женщинам, детям и собственному здоровью. Особенно велики психосексуальные издержки. Чтобы сексуально изувечить мужчину, совсем не обязательно отбить ему половые органы.
Буллинг и хейзинг рассматриваются в цивилизованном мире как серьезная социально‑педагогическая проблема. В странах Евросоюза не раз проводились совещания на уровне министров образования и вырабатывались законодательные меры по профилактике буллинга. Ему посвящено несколько больших национальных и международных серверов, таких как Bullying, org, Bullying Online, Stop bullying, Bullying net, www.bullying, com.uk и др. Канадская инициатива по предотвращению буллинга (www.bullying.org) не только дает систематические консультации по профилактике буллинга и оказывает помощь его жертвам, но ежегодно в ноябре проводит Неделю информации о буллинге – Bullying awareness week. Много занимаются этой проблемой и ученые – психологи, социологи, педагоги и криминалисты. Явление изучают всерьез, с разных сторон, на многотысячных выборках.
Речь идет не о полном преодолении буллинга – это невозможно, насилие и угрозы – неотъемлемая часть нашего мира, в каком‑то смысле это один из аспектов маскулинности и социализации мальчиков, – а лишь о профилактике его наиболее опасных последствий. Хотя общепринятой мировой стратегии в этом деле нет, есть определенные положительные результаты. Самая эффективная антибуллинговая программа была инициирована психологом Даном Ольвеусом в Бергене 20 лет назад, с 2001 г. в Норвегии ей придан статус приоритетной общенациональной программы. Судя по результатам многолетнего мониторинга, программа Ольвеуса существенно, на 30–50 %, снижает число учащихся, подвергавшихся травле или подвергавших ей других детей, причем самооценки подтверждаются оценками соучеников и экспертов. Одновременно снижаются также показатели по антисоциальному поведению, включая вандализм, воровство, пьянство и прогуливание уроков, улучшается социальный климат школьного класса, складываются более положительные социальные взаимоотношения между школьниками, а также улучшается их отношение к школьным занятиям и к школьной жизни в целом.
Норвегия – одна из самых благополучных и «спокойных» европейских стран, но частичное применение программы Ольвеуса в Англии и США дало и там положительные, хотя и меньшие результаты (Olweus, 2001). Анкеты и методы работы Ольвеуса широко представлены в Интернете, и, судя по моему опыту, он охотно высылает запрашиваемые тексты и материалы. Много полезного есть и в опыте других стран. Например, в Канаде разработаны методы ранней психодиагностики детской агрессивности, позволяющие предвидеть и отчасти корректировать будущее поведение потенциально проблемного ребенка. К сожалению, этот опыт плохо известен в России.
Первые отечественные попытки теоретического осмысления дедовщины с точки зрения антропологии (Банников, 2002) и социальной философии (Королев, 2003) начались в первые годы нынешнего века. Интересный практический опыт диагностики и профилактики буллинга в детской среде имеет Петербургский региональный центр социальной помощи семьям и детям «Семья», выпустивший по этому предмету учебное пособие (Бердышев, Нечаева, 2005). Однако массовая пресса широко заговорила о дедовщине, а затем и о буллинге лишь после трагедии Андрея Сычева. Если не ошибаюсь, первое упоминание буллинга появилось в газете «1 сентября», а более подробная характеристика феномена дана в моей статье «Что такое буллинг и как с ним бороться?» (Кон, 2006), нашедшей широкий отклик в Интернете. Затем появилась статья В. И. Вишневской и М. Л. Бутовской, основанная на неструктурированных интервью 100 студентов нескольких московских вузов, которым предложили рассказать о своем школьном опыте (Вишневская, Бутовская, 2008).
Хотя в нашей криминализованной стране эти проблемы стоят еще острее, чем на Западе, о них вспоминают только в связи с очередными скандалами и не ради того, чтобы понять сущность явления, а лишь для того, чтобы найти «конкретного виновника», а точнее – назначить на эту роль очередного козла отпущения. На мой взгляд, за этим стоит не столько социальная неустроенность России, сколько всеобщая рабская «притерпелость» к произволу и насилию. Мы не привыкли уважать ни свое, ни чужое человеческое достоинство. Ребенок для нас не самоценный субъект, а частица чего‑то безличного, что в советское время называли «человеческим фактором», а теперь именуют «демографической проблемой». Если детей нужно рожать ради того, чтобы не ослабла мощь государства и его природные богатства не достались другим народам (именно эти аргументы педалирует официальная пропаганда), кому какое дело до буллинга? Это всего лишь нормальный способ воспитать в ребенке умение постоять за себя. Не важно, кто его бьет, лишь бы он научился давать сдачи, а еще лучше – бить первым. На философии «добро должно быть с кулаками» гуманное общество не построишь. И с христианством она ничего общего не имеет.

Совместное или раздельное обучение

Мальчики – налево, девочки – направо!

В Стокгольме собираются пять девочек и пять мальчиков, занимаются групповым сексом и снимают это на видео. В Варшаве собираются пять девочек и пять мальчиков, смотрят шведский порнофильм, после чего занимаются групповым сексом. В Москве собираются пять девочек и пять мальчиков, один из них пересказывает виденный его другом в Варшаве шведский порнофильм, после чего они занимаются групповым сексом.

Один из важнейших вопросов, связанных со школьным образованием, – плюсы и минусы совместного (смешанного, разнополого) и раздельного (однополого) воспитания и обучения мальчиков и девочек. За и против совместного и раздельного обучения выдвигаются разные аргументы:
1) религиозно‑философские – что больше соответствует предначертаниям Бога и сущности человека?
2) историко‑социологические – какой тип образования больше распространен исторически и с какими социальными факторами это связано?
3) психофизиологические – какой тип обучения наиболее соответствует природным особенностям и благоприятствует индивидуальному развитию мальчиков и девочек?
4) социально‑педагогические – какой тип обучения больше соответствует задачам, которые ставит перед школой современное общество, и какие методы обучения при этом более эффективны?
5) ссылки на личный опыт – хороша или плоха была моя (совместная или раздельная) школа и почему следующие поколения должны (или не должны) строить образование своих детей по этому образцу?
Первый тип аргументов в устах директора одной московской школы звучит так: «Мужчина и женщина – это два разных мира. У них по природе разные задачи и назначение. Предназначение мужчины – быть воином, охотником, с точки зрения сегодняшнего дня – хорошим, заботливым отцом. Предназначение женщины – быть матерью».
Об этом я ничего сказать не могу. Лично мне Господь своих планов не открывал, и если Он в самом деле предназначил Адама быть воином и убийцей созданных Им животных, то в Писании об этом почему‑то не сказано. Что воины самые заботливые отцы, я тоже ничего не слышал; боюсь, у них нет на это времени, к тому же они рано уходят из жизни – работа у них такая. Что же касается предназначения женщин, то в России я крайне редко встречал неработающих женщин. Так что школа должна готовить девочек не только к материнству.
Если рассматривать историю социализации детей абстрактно, то древнейшей, самой распространенной и «естественной» ее моделью, безусловно, является раздельное обучение. Однако нужно различать а) спонтанную сегрегацию, которую мальчики и девочки осуществляют по собственному почину и б) принятую в обществе более или менее сознательную систему гендерной социализации. Первый феномен, как мы видели, практически универсален, психологи недаром говорят о двух культурах детства.
С обучением и образованием вопрос сложнее. В подавляющем большинстве древних обществ мальчиков и девочек готовили к принципиально разным видам деятельности. Гендерные роли и различия старались закреплять с раннего детства, а индивидуальные вариации и нарушения гендерного порядка подавляли и искореняли. Там, где трудовая и общественная деятельность была исключительно мужской прерогативой, внесемейное обучение существовало только для мальчиков. Обучение девочек проходило исключительно в семье или на женской половине дома. Школа также первоначально была исключительно мужским институтом. Девочек стали допускать туда только в XIX в., причем женские школы готовили исключительно к семейно‑домашним функциям. Объективная социальная предпосылка массового школьного, а затем и высшего образования женщин – вовлечение женщин в трудовую и общественную деятельность.
Современное общество несовместимо с жесткой гендерной стратификацией, наши социальные роли, профессии и т. п. становятся все более гендерно‑нейтральными и сменными (Кон, 2009). Дифференцировать по половому признаку содержание образования, не изменив системы общественного разделения труда, невозможно, а методы обучения тесно связаны с его содержанием (математика и домоводство преподаются по‑разному). В этих условиях совместное и равное обучение представляется социально более оправданным, чем раздельное, «гендерная педагогика» ориентирована не на увековечение традиционных нормативов, а на их изменение.

О вреде женского образования. Интерлюдия

Я, жены севера, ныне с участием
К вам обращаюсь с благими советами,
Ваше развитье считая не счастием,
Вашу ученость – дурными приметами.
Дмитрий Минаев

В России сейчас модно апеллировать к тому, как воспитывали детей «наши предки». При этом молчаливо подразумевается, что «чужие» предки своих детей не воспитывали или воспитывали неправильно. Но в данном случае, как и во многих других, «наши» предки не сильно отличались от соседских.

Женское образование как самостоятельная отрасль образования, обусловленная гендерной сегрегацией и неравноправным общественным положением женщины, многие годы было маргинальным. В античном мире девочки воспитывались исключительно в семье. В Средние века, начиная с VIII в., при женских монастырях открывались школы, готовившие девочек к пострижению в монахини. Позже там стали воспитывать также знатных девочек, которых готовили к роли жен и матерей. Так было и в Киевской Руси. Первое женское училище при Андреевском монастыре в Киеве княжна‑инокиня Анна Всеволодовна открыла в 1086 г. В школах при монастырях обучались не только послушницы, но и мирянки.
В эпоху Возрождения качество семейного образования дворянских девочек заметно улучшилось. Некоторые из них были не менее образованны, чем их братья, однако практически применить знания им было негде. Лишь немногие философы считали нужным сделать мужское и женское образование одинаковым. Эразм Роттердамский рекомендовал одинаковую программу женского и мужского образования, но полагал, что девочкам целесообразно давать по преимуществу классическое языковое образование и в очень малом объеме – естественнонаучные знания. В «Утопии» Томаса Мора мальчики и девочки получают равное образование, ибо «природа одинаково благоволит ко всем, а при наступлении жатвы безразлично, посеяны зерна рукой мужчины или женщины. Они одинаково способны к тем занятиям, которые совершенствуют и оплодотворяют разум». В «Городе Солнца» Томмазо Кампанеллы девочки и мальчики учатся вместе, им преподают чтение, письмо, математику, историю, географию и естествознание, обучают ремеслам, дети занимаются гимнастикой, бегом, метанием диска, играми. Для того времени эти взгляды были слишком радикальными.
В конце XVIII – первой половине XIX в. в Европе появляется множество разнообразных женских школ, но девочки учились отдельно от мальчиков и по другим программам. Лишь в результате вовлечения женщин в общественный труд и появления женского освободительного движения последовательно, одна за другой, возникают идеи а) всеобщего, б) равного (одинакового для мальчиков и девочек) и, наконец, в) совместного образования. Все три идеи вызывали жесткую оппозицию.
Не вдаваясь в терминологические нюансы, совместным (coeducation)или смешанным (mixed)обучением, в отличие от раздельного, однополого (singlesex),называется обучение мальчиков и девочек в одних и тех же учебных заведениях. Первые смешанные классы создавались в начальных школах исключительно из соображений экономии средств, только для крестьян и бедных. Для детей аристократии или буржуазии это было неприемлемо. В Западной Европе совместное обучение появилось после Реформации, некоторые протестантские группы поощряли девочек изучать Библию вместе с мальчиками. Эта практика была шире всего распространена в Шотландии, северных районах Англии и в американских колониях.
Во второй половине XVIII в. девочек постепенно стали допускать и в городские церковные школы. После Американской революции почти все бесплатные начальные школы были совместными. В дальнейшем это правило распространилось на государственные средние школы, а затем на некоторые частные колледжи (первым был Оберлин колледж в штате Огайо) и отдельные университеты. К 1900 г. около 70 % американских колледжей были совместными. Более дорогие частные школы и университеты оставались раздельными (как правило, мужскими), но во второй половине XX в. они тоже открыли двери для женщин. Особенно быстро этот процесс шел в 1960‑х годах. После принятия в 1972 г. закона (так называемая поправка TitleIX), запрещающего дискриминацию по половому признаку в образовательных программах, государство стало финансировать только смешанные школы и учебные заведения.
В Западной Европе образовательная система осталась разнообразной. Самыми последовательными сторонниками смешанного обучения в начальной и средней школе были скандинавские страны. В Дании эта традиция восходит к XVIII в., в Норвегии совместное обучение было узаконено в 1896 г. В Германии вплоть до последних десятилетий XIX в. девочки практически не могли получить среднего образования, даже с появлением специальных женских гимназий статус последних был значительно ниже, чем статус мужских школ. Эти различия и сейчас сохраняются в некоторых землях. В Великобритании большинство начальных и средних школ стали совместными лишь в XX в. Во Франции Кондорсе уже в XVIII в. ратовал за бесплатное и совместное обучение мальчиков и девочек, этот принцип приняли и сенсимонисты. Тем не менее, вплоть до конца XIX в. нормой считалось раздельное обучение, которое жестко отстаивала католическая церковь.
Главными аргументами против совместного обучения были: а) забота о сохранении нравственности, б) указания на то, что у мальчиков и девочек разные способности и в) что им предстоит разная жизнедеятельность.
Мужские страхи перед женским образованием и совместным обучением распространялись не только на науку и технику, к которым девочки были заведомо не способны, но даже на занятия изобразительным искусством. Противники допущения женщин в художественные учебные заведения ссылались и на неспособность женщин к высокому искусству, и на «неприличность» занятий живописью, и даже на снижение детородных способностей женщины из‑за чрезмерной умственной стимуляции. Часто повторялся довод, что порядочная женщина не должна смотреть на нагого мужчину. Чувствительные мужчины заботились как о целомудрии художницы, так и о переживаниях мужчины‑натурщика, который становится беспомощным объектом женского взгляда. В 1890 г. парижский журнал MoniteurdesArts выражал «беспокойство по поводу мужчин‑моделей, которые не смогут сохранить свое хладнокровие в присутствии хорошеньких лиц, светлых волос и смеющихся глаз молодых художниц». Возможное присутствие в классе женщин смущало и студентов‑мужчин. Лишь в 1897 г. после долгих публичных споров, вопреки бурным протестам их коллег‑мужчин, французские женщины победили, но рисование с натуры и уроки анатомии еще долго оставались раздельными, а мужчины‑натурщики в присутствии женщин должны были позировать в трусах.
Сходным образом развивалась ситуация и в России. В допетровскую эпоху хорошее домашнее образование было доступно лишь девицам из самых знатных семей, причем все зависело от усмотрения отцов. Автор известного исторического сочинения «О России в царствование царя Алексея Михайловича» Григорий Котошихин писал, что «Московского государства женский пол не учен и не обычай тому есть». При Петре I открылись первые частные школы для девочек, а монахиням было предписано обучать грамоте сирот обоего пола, а девочек, «сверх того, прядению, шитью и другим мастерствам». Но настоящего образования девочкам не давали, считая, что место женщины – у домашнего очага, под покровительством отца или мужа, образование может лишь испортить ее характер. «Прадед не допускал мысли о воспитании детей; в те времена чада должны были удерживаться в черном теле в доме родителей, и он за порок считал, чтоб русские дворянки, его дочери, учились иностранным языкам», – вспоминала в конце XVIII в. Е. А. Сабанеева (Сабанеева, 1996. С. 363).
Больше всего сделала для развития женского образования Екатерина П. Началом общественного женского образования считается открытие в 1764 г. в Санкт‑Петербурге по проекту И. И. Бецкого Воспитательного общества благородных девиц и при нем – отделения для девиц мещанского звания (Веселова, 2004). С 1786 г. создавалась также сеть начальных школ совместного обучения, но их было мало и в них обучалось в 13 раз меньше девочек, чем мальчиков. В 1856 г. в начальных народных школах числилось всего 450 тысяч учащихся, из которых девочки составляли 8,2 %. Что касается среднего образования, то все оно было раздельным и сословным.
В первой половине XIX в. для девочек привилегированных сословий предусматривалось «светское» образование в виде институтов благородных девиц. В 1853 г. их было 25, в них учились 4 187 девочек. Главнейшей их задачей провозглашалось воспитание «добрых супруг, хороших матерей и хороших хозяек». Согласно Уставу 1855 г., цель воспитания девиц «заключается в приготовлении их к добросовестному и строгому исполнению предстоящих им обязанностей, дабы оне со временем могли быть добрыми женами и полезными матерями семейств» (Тишкин, 1984. С. 171). Работать по найму они могли только гувернантками.
Условия жизни и качество образования в разных пансионах и институтах были разными, но никакой вне‑семейной деятельности это образование не предусматривало. Как иронически писал Гоголь в «Мертвых душах», «хорошее образование, как известно, получается в пансионах. А в пансионах, как известно, три главные предмета составляют основу человеческих добродетелей: французский язык, необходимый для счастия семейственной жизни, фортепьяно, для доставления приятных минут супругу, и, наконец, собственно хозяйственная часть: вязание кошельков и других сюрпризов» (Гоголь, 1959. Т. 5. С. 17).
К высшему образованию женщины не допускались. Т. Кузминская рассказывает, как в 1860‑х годах у нее с матерью состоялся такой диалог: «А я с удовольствием поступила бы в университет». – «Зачем образование? Оно не нужно. Назначение женщины – семья» (Пономарёва, Хорошилова, 2000). До 1905 г. русским женщинам запрещалось посещать университеты даже на правах вольнослушательниц. Не удивительно, что они ездили учиться в Европу, где заодно приобщались к революционному движению.
Вокруг проблем женского образования во второй половине XIX в. шли яростные споры (Федосова, 1980; Якубенко, 2001). Либералы‑западники (А. Н. Бекетов, А. Н. Пыпин, Д. А. Хвольсон, Н. И. Костомаров, Д. И. Менделеев) ратовали за допуск женщин в университеты. Славянофилы были категорически против, считая, что образование подрывает женскую нравственность и здоровье. В популярной книжке 1859 г. об особенностях мужской и женской психологии говорится: «Занятие науками и чтением столь пагубно для женщин, потому что оно отвлекает их жизненные силы к мозгу и таким образом лишает их половые органы естественной их силы. Поэтому‑то ученые женщины обыкновенно бывают или бесплодны, или подвержены опаснейшим припадкам во время беременности» (Тишкин, 1984. С. 125).
Насмешки над стрижеными и вульгарными курсистками – любимая тема мужского фольклора. «Мы не верим, чтобы человек, серьезно преданный науке, захотел присутствия женщин и девиц на своих лекциях в университете… Требовать допущения девиц в университет могут только молодые, очень молодые студенты (с их стороны это понятно!) и те, которые волочатся за популярностью…» – писал в 1862 г. И. С. Аксаков (Там же. С. 121).

Эти установки высмеял Дмитрий Минаев:

Знайте, о женщины, эмансипация
Лишь унижает сословье дворянское;
Вдруг в вас исчезнет опрятность и грация,
Будете пить вы коньяк и шампанское.

Сбросив наряды душистые, бальные,
Станете ногти носить безобразные,
Юбки, манишки, белье некрахмальное
И разговаривать, точно приказные.

Нет, позабудьте все пренья бесплодные,
Будьте довольны, как прежде, рутиною;
Вечно нарядные, вечно свободные,
Бойтеся встретиться с мыслью единою.

Чем утомляться в ученых вам прениях,
Лучше хозяйкою быть полнокровною,
«Дамой, приятной во всех отношениях»
Или Коробочкой, Дарьей Петровною.

Короче говоря, традиционное образование было раздельным не потому, что этого требовали неодинаковые способности мальчиков и девочек, а потому, что оно обслуживало гендерный порядок, основанный на жестком разделении труда между мужчинами и женщинами, причем образование, политическая власть и внесемейный труд были исключительной привилегией мужчин.
Ослабление и ломка этого порядка закономерно вызвали к жизни новый тип школы, причем сначала возникли институты светского женского образования и лишь после этого – совместное обучение. В настоящее время смешанные школы численно преобладают во всех развитых странах, однополые учебные заведения большей частью являются частными, военными или церковными или предназначены для специфического контингента учащихся.
Переход от раздельного обучения к совместному означал появление новых проблем и трудностей.
Прежде всего – для учителей.При раздельном обучении школьный класс состоит из более или менее одинаковых по хронологическому возрасту, но разных по своей подготовке и уровню индивидуального развития учеников. При совместном обучении эта неоднородность усугубляется гендерными различиями. Девочки и мальчики развиваются и созревают разновременно, у них разный энергетический потенциал, неодинаковые интересы и мотивация, они по‑разному реагируют на наказания, поощрения и стресс. Это ставит перед учителем вопросы: как учить и на кого равняться? Чем разнороднее класс, тем труднее учителю, хотя эта разнородность может быть и стимулом.
Проблемы возникают и у мальчиков.Кроме двух привычных и остроконфликтных референтных групп – учителей и соучеников‑мальчиков, теперь появляется третья референтная группа – общество девочек. Их присутствие в какой‑то степени смягчает мальчишеские нравы, в совместной школе мальчики меньше дерутся, больше следят за своим языком и манерами. В то же время девочки отвлекают их внимание от учебы и усиливают, особенно в переходном возрасте, их внутригрупповую конкуренцию.
Речь идет не только об индивидуальных, но и о межгрупповых отношениях. Хотя главной референтной группой для мальчика обычно бывают другие мальчики, роль девочек в мальчишеской субкультуре очень велика. Они не только постоянный – причем в любом возрасте! – объект мальчишеских интересов и вожделений, но и важная автономная сила, значение которой с возрастом увеличивается. Девочки занимают центральное место в разговорах, сплетнях и общении мальчиков‑подростков отнюдь не только и не столько из‑за «бушующих гормонов». Для мальчика проявление интереса к девочкам – важнейший способ подтвердить свою гетеросексуальность и тем самым свои притязания на гегемонную маскулинность. Испытываемое ими давление в этом направлении очень сильно, и сами девочки играют во всем этом далеко не пассивную роль.
Даже статусная дифференциация мальчиков в их собственных возрастных группах во многом зависит от успеха у девочек. Иметь «свою девочку» – значит повысить свой статус среди мальчиков. Это очень сложная многоходовая игра. С одной стороны, мальчишеская культура воинствующе мизогинна (женоненавистническая). Быть похожим на девочку и даже просто «водиться с девчонками» – это постыдный признак слабости. Мальчик, который водится с девчонками, – «девичий пастух», «девичий поп», «девчатник», «девчачий король», «девчоночник», «девушник» (Борисов, 2008), а то и вообще «девчонка» или даже «гомик» (на мальчишеском жаргоне это слово обозначает не столько сексуальную ориентацию, сколько «слабость» и «бабство»).
В младших и средних классах общение с девочками для мальчика весьма рискованно. По данным старых социометрических исследований Я. Л. Коломинского, выбор младшеклассником соседа по парте или друга противоположного пола большей частью имеет компенсаторный характер: мальчиков выбирают те девочки, а девочек те мальчики, которые не пользуются симпатиями у детей своего пола. В опытах Коломинского мальчики чаще выбирали девочек (и наоборот), если их одноклассники могли не знать о сделанном ими выборе. Выбирая соседа по парте, дети подчас более осторожны, чем при выборе друга, потому что опасаются насмешек товарищей: «Если я с ней сажусь, то ребята говорят, что я влюбляюсь» (Реан, Коломинский, 2000). Только очень высокостатусный мальчик может позволить себе общаться преимущественно с девочками, не становясь предметом насмешек со стороны сверстников. Дружбу с девочками обязательно нужно уравновесить чем‑то сугубо маскулинным, например физической силой или спортивными достижениями.
Вместе с тем, в старших классах умение контактировать с девочками становится для мальчика огромным плюсом и предметом зависти авторитетных для него сверстников.
Вот как ретроспективно описывает социальную структуру своего школьного класса 18‑летний киевлянин:
«Деление было скорее по отношению к девушкам (или наоборот – девушек к нам). Те, что «повыше», раньше заводили себе девчонок и т. д.
Можете представить мое удовольствие от того, как у этой «элиты» сейчас рты открываются от вида моих последних «барышень», и как вдруг резко меняется их отношение: от просто "нормальный парень" до "ну, ты просто супер, где ты их находишь?" То же самое со стороны наших «элитных» девчонок – это вообще отпад! Такой перемены ни в жисть не ожидал, а спрашивается – во мне ведь ничего не поменялось, я же какой был – такой и остался… Это напоминает сказку "Гадкий Утенок"» (личное сообщение, 2005).
Речь идет не о сексуальном успехе, до которого этому парню еще очень далеко. Просто девушки, которые раньше смотрели на неглупого рыжего мальчика свысока, теперь охотно с ним общаются, и уже этого одного достаточно для повышения его статуса в собственной среде. Но чтобы выработать соответствующие коммуникативные навыки, мальчик должен был общаться с девочками и раньше, когда это не было так престижно. Преуменьшение своего интереса к девочкам – не более чем защитный механизм, который младшие мальчики применяют, чтобы продемонстрировать свою маскулинность и угодить ровесникам.
Между мальчиками и девочками в школе и в классе идет постоянная борьба за влияние и лидерство. На уровне официальных, курируемых взрослыми, организаций ее чаще выигрывают девочки. Не столько потому, что они раньше созревают, сколько потому, что их социальная активность имеет более конструктивный, просоциальный и прошкольный характер. Кроме того, учительницам с ними легче «управляться». В советское время от двух третей до трех четвертей всех секретарей школьных комсомольских организаций составляли девочки. Властные и одновременно послушные взрослым девочки‑подростки (яркий художественный портрет этого типа написал Александр Володин в рассказе «Твердый характер», 1955 г.) подавляли спонтанную, неорганизованную мальчишескую энергию, вытесняя мальчиков на периферию официальной школьной жизни и в неформальные уличные сообщества.
Еще сложнее обстоит дело в классе, при общении лицом к лицу, когда социальные моменты неразрывно переплетаются с интимно‑личностными. В каждом школьном классе наряду с топ‑мальчиками существует группа топ‑девочек, которые умело манипулируют мнениями одноклассников и чье признание очень важно для любого мальчика. Хотя девочки предпочитают в первую очередь тех мальчиков, которые пользуются наибольшим авторитетом в мальчишеской группе, престиж мальчика в этой группе сильно зависит от его успеха у девочек.
Вначале критерии этих предпочтений кажутся более или менее стандартными, групповыми, но в дальнейшем, причем очень быстро, происходит их индивидуализация, и это подрывает структуру ранее сложившихся однополых групп. Нравится им это или нет, мальчики вынуждены мириться с тем, что «их» девочки сплошь и рядом несовместимы друг с другом, а девочки специально педалируют эту несовместимость, чтобы утвердить и доказать свою власть и влияние. Например, при организации праздничных компаний мальчики легко переносят присутствие не особенно симпатичных им парней, а девочки то и дело ставят вопрос так: «Я или она!» В результате смешанные компании создаются, как правило, не вокруг мальчиков, а вокруг девочек, оттесняя мальчишескую дружбу на периферию и побуждая организовывать отдельные мальчишники. Это едва ли не первая групповая победа девочек над мальчиками в школе, достигаемая самостоятельно, без помощи взрослых.
Какие качества нужны мальчику‑подростку для успеха у девочек? Когда в одном английском исследовании типологизировали наиболее успешных в этом плане шестиклассников, они оказались совершенно разными (Renold, 2007). Тодд – типичный нарцисс, которому нужна «герла», чтобы чувствовать себя крутым и успешным. Даже если девочка его не привлекает, ему важно, чтобы она у него была, причем обязательно красивая. Постоянные романы со сменными девочками сочетаются у него с мизогинией и презрением к женщинам, по‑настоящему он любит только себя. Для Пита, напротив, важно наличие чувства влюбленности: «Я люблю девочек… В этом моя жизнь». Отношения с девочкой хорошо дополняют его групповой статус футбольной звезды. Девочки меняются, но ему важен не только секс. Питу необходимо, чтобы о нем кто‑то мечтал, он хочет быть желанным, заботится о внешности и т. п. А третий успешный бой‑френд Том от девочек вообще ничего не хочет и легко может без них обойтись, но он такая душка, что все девочки в классе его обожают, а все мальчики соответственно ему завидуют.
Соревнование между мальчиками и девочками, как на индивидуальном, так и на межгрупповом уровне, развертывается и в учебной сфере. Дело это тонкое. Как было показано выше, упрощенных теорий об однозначных учебных преимуществах мальчиков над девочками или наоборот педагогическая статистика не подтверждает. О том же говорят и обсервационные исследования.
Норвежские психологи систематически сравнивали участие девочек и мальчиков в руководимых учителем классных дискуссиях в четырех возрастных группах (1, 3, 7 и 9‑й классы) (Aukrust, 2008). Во всех четырех классах мальчики были активнее девочек, разница была минимальной в 1‑м и максимальной в 9‑м классе. Девочки охотнее высказываются, когда их вызывает учитель, мальчики делают это по собственному почину. Тем самым они вроде бы «забивают» и подавляют девочек. Однако многое зависит от пола учителя. Разница в степени активности мальчиков и девочек в присутствии учительницы уменьшается, а в присутствии учителя‑мужчины возрастает, мальчики делают больше спонтанных замечаний. Но самое главное – за этим стоят не просто гендерные различия, но и различия между а) участием в разговоре и ученьем, б) участием и влиянием, в) участием и умением выступать публично.
При недостаточно нюансированном исследовании – а наличие нюансов зависит не столько от идеологических установок, сколько от профессиональной компетентности исследователей – эти тонкие различия не замечаются, все сводится к традиционному: кто кого подавляет или у кого лучше способности. Фактически же повышенная активность мальчиков может компенсироваться повышенной старательностью девочек, не говоря уж о том, что мальчики, как и девочки, сильно отличаются друг от друга.
Чрезвычайно важна и специфика учебных предметов. «Парадокс современной общеобразовательной школы состоит в том, что содержание учебных планов и учебных предметов имеет явно технократическую и естественнонаучную направленность, то есть в основном мужской уклон. Осуществлять же эту стратегическую линию должны в большинстве своем учителя‑женщины, предъявляющие требования (прилежание, усидчивость, дисциплинированность), которые ближе девочкам. Школьные требования нацелены на тщательность выполнения заданий, проработку деталей, в заданиях велика доля исполнительства и мало творчества» (Ильин, 2002. С. 301).
По мнению Е. Н. Ильина, с которым согласны многие педагоги и психологи, все это ставит в более выгодное положение девочек. Однако ситуация в классе может быть варьировать на уроках по разным предметам и в зависимости от пола и индивидуальности учителя.
Пресловутое «отставание мальчиков» способствовало появлению на Западе общественного движения за возврат школы к практике раздельного обучения. Как и все подобные инициативы, это движение противоречиво.
С одной стороны, за ним стоит социальный консерватизм, протест против идеи гендерного равенства и стремление вернуться к патриархальному прошлому. Эта тенденция особенно заметна в США, где переход от раздельного обучения к совместному был осуществлен наиболее радикально. В 1972 г. раздельное обучение в государственных учебных заведениях было практически запрещено, закон допускал создание однополых школ и классов только в особых случаях, например для занятий соревновательным спортом, сексуального образования и хорового пения. Консервативные политики и журналисты доказывают, что совместное обучение с самого начала было ошибкой и надо вернуться к традиционным формам обучения. Когда в ноябре 2006 г. министерство просвещения эти ограничения ослабило, допустив возможность создания однополых школ и классов, их число стало быстро расти. Феминистские организации усмотрели в этом замаскированное наступление на права женщин. Американская ассоциация университетских женщин опубликовала по этому поводу специальное заявление, в котором подчеркивается, что реальная проблема американского образования вовсе не совместность, а отсутствие средств, недостаток учителей, переполненные классы, неадекватные помещения и плохое оборудование, от чего в равной степени страдают как мальчики, так и девочки.
Заметную роль в спорах о плюсах и минусах раздельного обучения играют также групповые интересы занятых в нем учителей. Преподаватели однополых школ, естественно, стремятся доказать, что они успешнее своих конкурентов, что вызывает острую полемику.

В 2004 г. президент британской Ассоциации женских школ, объединяющей 200 независимых частных школ, Синтия Холл, ссылаясь на обследование 5 000 школьниц, сообщила, что ученицы однополых женских школ значительно больше склонны изучать математику, физику, химию и иностранные языки и имеют по этим предметам более высокие оценки, чем ученицы государственных смешанных школ, которые избегают выбирать математику и точные науки, потому что боятся конкуренции и насмешек со стороны мальчиков. Без мальчиков девочки чувствуют себя свободнее и потому лучше успевают не только по «женским», но и по «мужским» предметам. Руководитель Национальной ассоциации директоров школ Дэвид Харт эти доводы отклонил, назвав их «пропагандой».
Преимущества раздельного обучения энергично отстаивают и руководители мужских школ, основавшие в 1995 г. Международную коалицию школ для мальчиков (InternationalBoys' SchoolsCoalition) в целях «воспитания и развития мальчиков, профессионального роста тех, кто с ними работает, и защиты и прогресса школ для мальчиков». Такие школы, говорят они, позволяют мальчику быть самим собой, а коль скоро мальчики и девочки разные, им нужны и разные методы обучения.
Самая серьезная американская организация такого рода – Национальная ассоциация для развития однополого общественного образования (NationalAssociationfortheAdvancementofSingleSexPublicEducation – NAASSPE), которую основал и возглавляет психиатр Леонард Сакс. В отличие от традиционалистов, Сакс не призывает возрождать гендерное разделение труда и не утверждает, что «все девочки учатся одним способом, а все мальчики – другим». Наоборот, он подчеркивает разнообразие тех и других. Некоторые мальчики предпочитают чтение футболу, а некоторые девочки предпочитают футбол кукле Барби. Сакс доказывает лишь, ссылаясь на научные данные, что раздельное обучение, вопреки распространенному стереотипу, не только повышает успеваемость школьников, но и помогает раскрытию их индивидуальных свойств, тогда как совместная школа сплошь и рядом закрепляет гендерные стереотипы.

Кто прав в этом споре, что говорят сравнительные исследования? Вопрос непростой. Многие локальные исследования констатировали, что в однополых школах успеваемость выше, чем в совместных. Но однополых школ мало, почти все они частные, там учатся дети более состоятельных родителей, лучше оборудование, меньше учеников в классе и т. д. Сравнивать их показатели с показателями массовой государственной школы социологически некорректно. Оценки учеников и учителей также односторонни: и те и другие, как правило, оценивают собственное учебное заведение выше остальных. Особенно сильна эта установка в ретроспективных ученических оценках. Что пройдет, то будет мило… Даже тот, кому в школе было плохо, не сомневается в том, что в конечном итоге он «стал человеком», а что было бы с ним при другой системе образования – неизвестно. Затем возникает вопрос, кому именно «лучше» в однополой школе – мальчикам или девочкам, как варьирует их успеваемость по разным учебным предметам и т. д. и т. п.

В 2005 г министерство просвещения США опубликовало большой, основанный на обобщении данных 2 220 отдельных исследований, отчет «Однополая школа против совместной» (Single‑SexVersusCoeducationSchooling, 2005), который должен был ответить, являются ли однополые школы более или менее эффективными, чем совместные, с точки зрения: 1) текущей успеваемости школьников; 2) их долгосрочных учебных достижений; 3) текущей индивидуальной адаптации и социоэмоционального развития; 4) долгосрочной адаптации и социоэмоционального развития; 5) организации учебного процесса и степени гендерного равенства; 6) общего климата школы. Однако первичные материалы многих исследований оказались несопоставимыми, а их выводы противоречивыми. Хотя средняя текущая успеваемость в однополых школах по всем предметам выше, чем в совместных, разница сильно варьирует в зависимости от учебного предмета, пола и этнокультурных особенностей учащихся. С точки зрения долгосрочных академических перспектив и успехов школьников, системы выглядят равноценными. По частным результатам чаша весов склоняется то в одну, то в другую сторону. А по самым острым вопросам, вызывающим в обществе наибольшие споры (подростковые беременности, неодинаковое отношение учителей к мальчикам и девочкам, буллинг, удовлетворенность родителей и учителей и т. п.), сколько‑нибудь достоверных сравнимых данных вообще не оказалось, эти темы пришлось из анализа исключить. Общий вывод отчета: на базе существующих данных отдать предпочтение одной системе невозможно, нужны более конкретные прицельные исследования. Ни сторонников, ни противников однополого образования отчет не удовлетворил.

Менее идеологизированные европейские, особенно британские, исследования выглядят более результативными. Они показывают, что опыт однополого обучения в рамках совместной школы заслуживает серьезного внимания, но психолого‑педагогические вопросы – как лучше учить мальчиков и девочек? – тесно связаны с многочисленными макро– и микросоциальными проблемами. Вот некоторые итоги этих исследований.

Национальный фонд педагогических исследований, обследовавший учащихся 2 954 средних школ по всей Англии, нашел, что даже при выравненных способностях к учебе и социально‑экономических показателях мальчики и девочки в старших классах однополых школ имеют лучшую успеваемость, чем в совместных. Однако девочки выигрывают при этом значительно больше, чем мальчики; у последних от учебы в раздельной школе выигрывают лишь наименее способные, на остальных мальчиков тип школы не влияет (последний вывод противоречит более раннему обследованию учащихся 30 английских школ, согласно которому в однополой школе успеваемость мальчиков улучшается больше, чем успеваемость девочек). Кроме разницы в отметках, ученицы однополых школ выбирают «нетрадиционные» предметы, вроде математики и физики, чаще, чем ученицы совместных школ, то есть разница между «мальчишескими» и «девчоночьими» предметами у них уменьшается. У мальчиков такого эффекта не обнаружилось.
Самым методологически совершенным на сегодняшний день является четырехлетний (2000–2004 гг.) Кембриджский проект успешности «выращивания мальчиков» (Younger, Warrington, 2005). На материале нескольких сотен учащихся 50 начальных, средних и специальных школ в разных частях Англии ученые пытались выяснить, какие факторы сильнее всего влияют на различия в мотивации и характере учения, от которых зависят успехи мальчиков и девочек. Причем они не просто фиксировали факты, но и вмешивались в педагогический процесс, перенося положительный опыт в сходные по социально‑экономической среде, но менее успешные школы. Это был настоящий социально‑педагогический эксперимент.
Центральной темой исследования был «гендерный разрыв» в успеваемости: почему мальчики учатся хуже девочек? Ученые объясняют этот феномен по‑разному: различиями строения мозга и гормональных процессов у мальчиков и девочек; склонностью мальчиков пренебрегать авторитетами, учебной работой и формальными достижениями, поддерживая представления о маскулинности, находящиеся в конфликте с педагогическим этосом школы («главное – хорошо учиться»); гендерными различиями в установках к труду, а также в целях и ожиданиях, связанных с социальным контекстом меняющегося рынка труда, деиндустриализации и мужской безработицы; выросшей зрелостью и более эффективными учебными стратегиями девочек, которые больше мальчиков склонны к сотрудничеству и кооперации; неодинаковым гендерным взаимодействием между учениками и учителями в классе и т. д.
Хотя все эти моменты важны, ключевым фактором выглядит потребность мальчиков быть принятыми и признанными другими мальчиками, чувствовать себя такими же, как они. Отсюда и культура «пацанства», и специфический язык, и дресскод. В самых разных регионах и социальных контекстах мальчики выражали «жизненную потребность соответствовать групповым нормам», быть частью группы, «одним из парней», и эта потребность удовлетворятся в однополом классе легче, чем в смешанном.
Особенно сильно это проявляется при изучении гендерно‑сензитивных предметов. В однополых школах и классах девочки лучше успевают и более склонны к тому, чтобы в дальнейшем посвятить себя изучению таких предметов, по которым они традиционно отстают от мальчиков, – математике, физике и информатике. А мальчики, занимающиеся в однополых классах, существенно улучшают свои показатели по английскому и иностранному языкам. В результате эксперимента доля хороших отметок по языку у мальчиков выросла с 68 % в 1997 г. до 81 % в 2004‑м, а по математике у девочек – с 68 % в 1997 г. до 82 % в 2005‑м. В одной школе в Лидсе при совместном обучении удовлетворительные оценки по немецкому и французскому языку имели только треть мальчиков, а при раздельном обучении успеваемость стала стопроцентной. Мальчики не просто улучшают свои отметки, но обретают способность говорить о чувствах и выражать мнения о романах и стихах, чего они не смеют в присутствии девочек.

«Мы читаем не только стихи и рассказы о войне и «Макбета», но и Вордсворта. В каком‑то смысле это вызов, учитель помогает нам показать девочкам, что мы к этому способны, но я не мог бы говорить об этих вещах, если бы в классе были девочки!»
«Это больше, чем участие в уроке, учитель вовлекает каждого из нас, и никто не стесняется и не боится высказать мнение… Ты знаешь, что другие мальчики не будут смеяться, и ты не потеряешь лицо».

Таковы результаты не одного Кембриджского проекта. В одном американском исследовании мальчики из однополых школ интересовались такими предметами, как искусство, музыка, драма и иностранные языки, вдвое больше, чем ученики совместных школ (James, Richards, 2003). Конечно, талантливый учитель может добиться того же и в смешанном классе (вспомним замечательные советские фильмы «Доживем до понедельника», «Ключ без права передачи» и др.), но там это значительно труднее.
Как во всех подобных случаях, речь идет не о глобальных, а о тонких различиях. Английские исследователи подчеркивают, что уменьшение гендерных различий в успеваемости требует применения одновременно нескольких стратегий: педагогических (организация работы в классе), индивидуальных (фокус на постановке задач и руководстве), организационных (способ организации учебы на уровне школы как целого) и социокультурных (создание атмосферы сотрудничества, одинаково приемлемой и для мальчиков, и для девочек, и для школы), причем надо быть очень осторожным в обобщениях.
Сами по себе однополые классы и уроки – не панацея. В некоторых школах исключительно мальчишеские классы подрывают учебный процесс, а стереотипизация ожиданий создает режим мачо, который отчуждает некоторых мальчиков. Даже в самых успешных школах как мальчики, так и девочки говорили, что они не хотели бы быть в однополых классах по всем предметам. Хотя свидетельства благотворности однополых уроков по некоторым предметам убедительны, нельзя говорить о «девочках» и «мальчиках» вообще: «Акцент должен быть на многообразии и плюрализме, а не на сходстве и единообразии. Интервью со школьниками показывают, что сами мальчики и девочки часто чувствуют неловкость и выражают беспокойство, когда их считают одинаковыми».
Кембриджский проект не единственное исследование такого рода. В других исследованиях некоторые моменты конкретизируется. Например, сравнение в рамках большого лонгитюдного исследования (около 4 000 учеников из 330 классов, включая 190 однополых, 180 учителей и 50 школ, в том числе 20 раздельных) успеваемости по языку и математике занимающихся в раздельных и совместных классах и школах фламандских мальчиков и девочек показало, что на успеваемость мальчиков гендерный состав класса влияет сильнее, чем гендерный состав школы, а для девочек, наоборот, важнее тип школы (VandeGaeretal., 2004). Доказано, что раздельные и совместные школы и классы могут быть как хорошими, так и плохими (Smithers, Robertson, 2006). Тезис, что раздельное обучение благоприятно для мальчиков, требует конкретизации: для каких мальчиков и за чей счет? (Martino, Pallotta‑Chiarolli, 2003; Tsolidis, Dobson, 2006). Гендер не единственный и не главный фактор, определяющий успешность школьного обучения. Соревновательность мальчиков и девочек по гендерно‑чувствительным предметам имеет свой социально‑экономический аспект (Reay, 2006). Представления о маскулинности и фемининности неодинаковы в разных социокультурных средах. Например, мальчики из рабочей среды гораздо болезненнее реагируют на свое отставание от девочек, чем выходцы из среднего класса. В Северной Англии в самом тяжелом положении находятся белые мальчики из бедных рабочих семей: «женственное» школьное образование противоречит их семейным стереотипам, они хуже учатся, уступая не только девочкам, но и индийским, пакистанским и китайским мальчикам; это снижает их самоуважение и способствует росту агрессивности, отсеву из школы и т. п.

Не вдаваясь в бесчисленные нюансы, можно сказать, что:
1. Общество и школа столкнулись с серьезной социально‑педагогической проблемой, которую можно решать по‑разному.
2. Западные сторонники однополых школ, классов и уроков не призывают мир вернуться к традиционному гендерному разделению труда, предполагающему разное по форме и содержанию образование для мальчиков и девочек. Как и их оппоненты, они выступают против жестких гендерных стереотипов, спор идет лишь о социально‑педагогической стратегии.
3. Ни один участвующий в этих спорах серьезный ученый не постулирует существования особого, исключительно «мужского» или «женского» ума или стиля мышления, под которые нужно подстраивать учебно‑воспитательный процесс. Наоборот, все говорят об учете индивидуальных и социальных различий.
4. Эмпирические данные свидетельствует о полезности раздельных уроков по гендерно‑чувствительным предметам. Формирование постоянных мужских и женских классов в рамках единой общеобразовательной школы остается спорным, большинство специалистов эту идею не поддерживает. Идея тотальной гендерной сегрегации, по типу мужских и женских школ, сегодня, как и во второй половине XX в., остается маргинальной и поддерживается преимущественно консервативно‑религиозными кругами.
5. В научной социально‑педагогической и психологической литературе, в отличие от конфессиональной, все эти проблемы рассматриваются в свете принципа гендерного равенства и в контексте перспектив общественного разделения труда. Разговоров о тотальной сегрегации образования, по типу «мальчики – налево, девочки – направо», ни психологи, ни социологи всерьез не принимают.
В России стоят те же самые проблемы, но обсуждают их совершенно иначе.

Раздельное обучение в советской школе. Интерлюдия

Как уже говорилось выше, в дореволюционной России во всех средних учебных заведениях, кроме коммерческих училищ и некоторых частных школ, обучение было раздельным. Постановлением Народного Комиссариата просвещения РСФСР от 31 мая 1918 г. оно стало совместным.
Для учителей и учеников это была огромная психологическая ломка.

«Класс старался все‑таки при девочках держаться пристойно. С парт и стен были соскоблены слишком выразительные изречения. Чтоб высморкаться пальцами, ребята деликатно уходили за доску. На уроках по классу реяли учтивые записочки, секретки, конвертики: "Добрый день, Валя. Позвольте проводить вас до вашего угла по важному секрету.
Если покажете эту записку Сережке, то я ему приляпаю, а с вашей стороны свинство. Коля. Извините за перечерки".
Каждый вечер устраивались "танцы до утра". На этих вечеринках мы строго следили, чтоб с нашими девочками не танцевали ребята из класса «Б». Нарушителей затаскивали в пустые и темные классы. После краткого, но пристрастного допроса виновника били. Друзья потерпевшего, разумеется, алкали мести, и вскоре эти ночные побоища в пустых классах приобрели такие размеры, что старшеклассники стали выставлять у дверей дежурных с винтовками» (Кассиль, 1957. С. 161–162).

Постепенно к совместному обучению привыкли. У мальчиков и девочек были свои сложности на совместных уроках физкультуры, проявлялась, конечно, и сексуальность, но в целом отношения были товарищескими, что соответствовало духу официальной идеологии, стремившейся нивелировать половые различия (Кон, 2005). Перед самой войной и в начале войны у школы возникли новые задачи (Потапова, 2005). Поскольку мальчики прямо со школьной скамьи отправлялись в армию, государству потребовалось срочно улучшить их военную подготовку. С этой целью в середине 1942–1943 учебного года в учебные планы школ был введен предмет «Военное дело». Однако этого показалось мало, и решили сделать школьное обучение мальчиков и девочек раздельным.

«Учитывая, что совместное обучение мальчиков и девочек в средней школе создает некоторые затруднения в учебно‑воспитательной работе с учащимися, что при совместном обучении не могут быть должным образом приняты во внимание особенности физического развития мальчиков и девочек, подготовки тех и других к труду, практической деятельности, военному делу и не обеспечивается требуемая дисциплина учащихся, Совет Народных Комиссаров Союза ССР постановляет: 1. Ввести с 1 сентября 1943 г. раздельное обучение мальчиков и девочек в I–X классах всех неполных средних и средних школ областных, краевых городов, столичных центров союзных и автономных республик и крупных промышленных городов, для чего организовать в этих городах отдельные мужские и женские школы» (Постановление Совнаркома СССР от 16 июля 1943 г.).

Сказано – сделано. Никаких теоретических разработок за этим решением не стояло, сначала речь шла лишь об улучшении военно‑физкультурной подготовки. Но в некоторых местах, в том числе в Москве, опыт раздельного обучения уже в 1941–1942 г. был распространен на все предметы.
Нарком просвещения РСФСР В. П. Потемкин в речи 7 февраля 1943 г. признал это недостаточным:

«По моему мнению, Московский отдел народного образования остановился пока на полдороге. Мальчики и девочки оставлены пока в одном здании. Я оцениваю это как полумеру… С осени необходимо провести вполне последовательное раздельное обучение, разместив мальчиков и девочек по особым зданиям. На этот счет имеется и соответствующее указание правительства. Я очень удовлетворен вашим сочувствием этому мероприятию. Мы намерены не ограничиваться Москвою при осуществлении раздельного школьного обучения молодежи. Мы имеем в виду предложить правительству провести раздельное обучение на всем пространстве республики в больших городах; за большими городами перейти к средним городам и рабочим поселкам; затем постепенно распространить раздельное обучение и на сельскую школу, где это окажется технически осуществимым».

Более того:

«Придется продумать при раздельном обучении – не следует ли ввести в учебный план и в программы женских учебных заведений некоторые специфические элементы; по‑видимому, придется коснуться в этом направлении таких предметов, как анатомия, физиология, гигиена; не исключено, что в старших классах женских школ предложено будет ввести педагогику со специальным отделом – об уходе за ребенком; думаю, совсем не лишним явится дать девочкам знакомство с элементами домоводства. А почему бы не сделать… и совсем, как будто, ретроградного признания? Мне кажется, что совсем неплохо было бы нашим девочкам поучиться в школе и рукоделию. Ведь не к лицу нам воспитывать барышень, которые не умеют держать иглу в руках и которым матери‑труженицы должны чинить белье, штопать чулки или шить немудреную юбку или кофточку» (Потёмкин, 1947. С. 163–164).

Речь идет уже не просто о военно‑физической подготовке, но о попытке частичного восстановления традиционного патриархального семейного быта. Однако сразу же возникли непредвиденные трудности. С одной стороны, в мужских школах не знали, как дисциплинировать распоясавшихся мальчишек. С другой стороны (это мое личное предположение, которое могут подтвердить или опровергнуть архивные изыскания), похоже, что Сталину (никто другой не мог принимать столь серьезные решения) не понравилась спровоцированная Потемкиным волна консерватизма.
Через полтора года, в речи от 15 августа 1944 г., Потемкин уже дает полный отбой. Оказывается, нашлись «такие чудаки, которые решались всерьез доказывать, что способности у мальчиков и девочек неравноценны, что мальчики более склонны к точным наукам, что девочки менее интересуются вопросами общественной жизни и даже – представьте себе – менее правдивы. Ведь выступали же в Дагестане и Удмуртии с предложениями издавать особые учебники и программы для мальчиков и девочек. Ведь раздавались же на городской учительской конференции в Ижевске такие речи, что в мужской школе из произведений Тургенева надо читать "Отцы и дети", а с девочками изучать тургеневские женские образы, что из "Войны и мира" для девочек надо читать страницы о мире, а с мальчиками – о войне. Ведь пробовали же новоявленные мещане развивать такую мысль, что раздельное обучение должно подготовлять женщину к созданию жизненного комфорта и домашнего уюта. Все это встретило со стороны педагогической общественности заслуженный отпор и уже относится к прошлому» (Там же. С. 190–192).
А в остальном, все хорошо, прекрасная маркиза… Эксперимент был распространен еще на 28 городов, а в 1945–1946 гг. уже каждый третий городской школьник учился в раздельной школе.
Ни ученикам, ни учителям, ни родителям новая система категорически не понравилась, после смерти Сталина она стала подвергаться все более резкой критике. Никаких гендерно‑специфических задач воспитания молодого поколения, вроде полового просвещения, советская школа ни при каком раскладе не решала и решать не собиралась (в начале 1950‑х из школьных программ по биологии убрали даже сведения о железах внутренней секреции), количество часов на военную подготовку сократили, над уроками труда и рукоделия школьники откровенно издевались, а министр просвещения РСФСР И. А. Каиров в 1952 г. горько жаловался, что «особенно часты нарушения дисциплины учащимися мужских школ… Большое внимание необходимо обратить на укрепление дисциплины учащихся, особенно в мужских школах» (Потапова, 2005. С. 119). Зато нормальные товарищеские отношения между мальчиками и девочками стали встречаться реже.

«Жизнь показала, что вместо гимназисток и кадетов, какими представляли себе будущих школьников некоторые реформаторы, в наших школах возникло нечто иное. В условиях раздельного обучения… мальчишки просто одичали. Их дисциплина ухудшилась, снизилась успеваемость. Девочки для мальчишек перестали быть простыми и близкими, а стали чужими и непонятными… Мальчишки разучились даже разговаривать с девочками, а могли при них только драться, возиться да задирать их… Для того чтобы как‑то упорядочить поведение учеников мужских школ, некоторые директора стали, в виде поощрения, устраивать вечера с танцами, на которые приглашали девочек из соседней школы» (Андреевский, 2003. С. 364–366).

«С тех пор, как разделили школы, [Николай] совершенно отвык от простой и ясной дружбы с девочками. При случае дергал их за косы, выбивал из рук аккуратные портфельчики, подставлял ножку. И ни разу он не подумал: почему же раньше этого не было? Почему он не замечал, с девочкой или мальчиком сидит за партой, уходит из школы, делится яблоком?… Девочки давно стали для него и его товарищей по мужской школе «девчонками» и существовали едва ли не только для того, чтобы было куда направлять стрелы мальчишеских сарказмов. Да и они‑то теперь совсем другие: кривляются, хихикают, как увидят мальчишек, шушукаются о чем‑то, фыркают, как кошки…» (Бахтин П. «Юность пришла», 1956; цит. по: Борисов, 2008. Т.2. С. 165).

Москва, 1944 год. «Процветал культ физической силы. Парень из нашего класса, Михеев, подрался с восьмиклассником. Наш сказал, что за ним – Кропоткинская, тот – что улица Веснина. Наш сработал раньше. Привел в школу человек двенадцать уличной шпаны, постарше нас. Они не то чтобы избивали восьмиклассников, а так, смажут по морде, плюнут, – чтобы унизить, поиздеваться. Выскочил директор. Его кто‑то ткнул палкой в грудь:
– У тебя есть кабинет, вот и сиди!
Провод телефона перерезали.
Директор ничего так и не сделал – побоялся.
Каково было мне? Выглядел не так. Имя – одни насмешки. Уж не говоря о фамилии…
В первые же дни решили сделать мне «облом». Несколько ребят о чем‑то со мной заговорили, как бы между прочим. А один присел за моей спиной, пригнувшись. Кто‑то должен был толкнуть или ударить меня в грудь, я бы перелетел через того, кто сзади. Ну и началась бы потеха. Не то чтобы они хотели до смерти меня избить, но потешились бы всласть. К счастью, один из ребят, мы с ним как‑то понравились друг другу, показал мне глазами на того, кто был за спиной. И когда меня толкнули, я, прости меня Господи, ударил ногой назад, да так, что тот парень взвыл от боли. Больше со мной не "заигрывали"» (Давидсон, 2008. С. 49).

Ленинград, 1945–1946 гг.: «Во время войны в городах мальчики и девочки учились в раздельных школах. С какой целью это было сделано, никто из них не знал. Но получилось так, что девчонки и мальчишки стали совершенно чужими, избегающими друг друга. Дома разрешалось разговаривать с сестренкой или соседкой по квартире, но, как только оказывался на улице, ты должен был ее не замечать. Она для тебя больше не существовала. Так же, впрочем, как и ты для нее. Таков был неписаный уличный закон, и он выполнялся беспрекословно. Можно было только поколачивать девчонок. Но даже и при этом они вели себя по отношению к мальчишкам независимо‑надменно. Иногда, возвращаясь после занятий из своего девичьего „монастыря“, они проходили мимо мальчишеской „бурсы“, в садике возле которой мальчишки играли в футбол. Издали увидев их, кто‑нибудь из мальчишек показывал: "Э‑э, пацаны!.. " – все тотчас прекращали играть, стояли молча, засунув руки в карманы брюк, с ухмылочкой смотрели на девчонок, ждали. А те, словно вовсе их не замечая, шли группой человек в пять, взявшись под руки, чинно шагали, заняв весь тротуар. И тогда кто‑нибудь из мальчишек перекрывал им путь: „Что заняли всю панель, пройти нельзя!“ Они, даже не удостоив взглядом, обходили его, словно неодушевленный предмет. Не вытерпев, мальчишка ударял какую‑нибудь из них портфелем. И тотчас, как по команде, они все бросались на обидчика, вцепившись в него, начинали трясти так, что, казалось, у бедняги сейчас отлетит голова, и шли дальше. Только каблучки по асфальту – цок, цок!» (Васильев П. А. «Ступенька», 1985; цит. по: Борисов, 2008. Т. 2. С. 165).

«Странный смысл разделения детей в мужские и женские школы… в том и был, чтобы дети как можно меньше знали про азы взаимоотношений мужчин и женщин, чтобы все эти подробности были полностью вынесены за пределы школы – а уж выйдут из нее, это их дело, у кого, как и что получится» (Лиханов, 1995. С. 144).

Все это я могу подтвердить на личном опыте. Из школы я ушел в 1943 г., еще до ее разделения, но во время учебы в пединституте был на практике и в мужской, и в женской школе, а в 1947–1950 гг. работал внештатным инструктором отдела школ Куйбышевского райкома комсомола Ленинграда, проводя с ребятами добрую треть своего времени (Кон, 2009). Так вот, особенностями психологии мальчиков и девочек никто не интересовался, не потому, что их не было, а потому что педагогика и психология были принципиально бесполыми. Зато практические проблемы были. В принципе, мальчики и девочки могли учиться и по отдельности, так им было даже свободнее. Но в атмосфере однополой школы всегда чего‑то недоставало, она казалась неполной. В мужских школах, даже в нашем интеллигентном Куйбышевском районе, стояли мат и табачный дым, а женские школы некоторые директрисы превращали в пародию на институт благородных девиц. Без участия девочек в мужских школах и мальчиков – в женских многие воспитательные мероприятия проходили скучно. Райком комсомола, не без помощи РОНО, специально устанавливал особые дружеские отношения между соседними мужской и женской школами, обязательно постоянные – если на вечере в женской школе окажутся мальчики из разных школ, между ними неизбежно возникнет драка. На школьных вечерах девочки сплошь и рядом танцевали «шерочка с машерочкой», а мальчишки подпирали стены, оживляясь лишь в конце вечера, когда удавалось упросить директора на несколько минут погасить свет. Никаких оргий при этом не происходило, просто мальчики стеснялись, что они плохо танцуют. Чтобы расширить сферу общения девочек и мальчиков, мы придумывали для них общие интеллектуальные мероприятия, но это не всегда получалось. Самая тяжелая атмосфера была в тех женских школах, директрисы которых мальчиков не любили и боялись. Вообще‑то, бояться было чего: некоторые мальчишки вели себя в женской школе как на завоеванной территории. Но попытка превратить девичью школу в женский монастырь, как правило, заканчивалась тем, что возникал опасный тихий омут. Именно в таких школах чаще всего обнаруживались беременные пятиклассницы и происходили прочие ЧП. В мужских школах тоже были свои неканонические развлечения…
1 июля 1954 г. Совет Министров СССР постановил: «Учитывая пожелания родителей учащихся и мнение учителей школ, ввести в школах Москвы, Ленинграда и других городов с 1954–1955 учебного года совместное обучение мальчиков и девочек». Раздельное обучение сохранилось только в суворовских и нахимовских училищах. Народ вздохнул с облегчением.
Однако многолетнее игнорирование половых и гендерных различий не прошло обществу даром. Как только советская власть ослабела, а затем и вовсе рухнула, старые споры возобновились с новой силой. На сей раз – со ссылками на теоретическую биологию и «передовой западный опыт», хотя реальное изучение зарубежной науки и практики часто заменяют суждения типа «мой дядя слыхал, что его барин едал».
Аргументация в пользу раздельного обучения развертывается на нескольких уровнях: 1) психобиологическом – «такова природа человека», 2) социально‑педагогическом – «так легче учителям и детям» и 3) идеологическом – «это соответствует нашим национальным традициям». Как справедливо заметила в 2007 г. одна российская журналистка, если в Англии и США учащихся раздельных школ поощряют к освоению непривычных сфер, раздумывая над тем, как лучше использовать особенности «женского ума» для изучения «неженских» предметов вроде физики и информатики, то у нас все наоборот: мальчиков и девочек с помощью раздельного обучения хотят вернуть в традиционные гендерные рамки, в идеале создав для мальчиков подобия кадетских корпусов, а для девочек – что‑то вроде институтов благородных девиц.
Самым радикальным противником совместного образования является доктор медицинских наук офтальмолог В. Ф. Базарный, которого «Учительская газета» в 2000 г. объявила «человеком года в образовании». По его мнению, совместное обучение делает школу «питомником нечистой силы» и приводит к психологическому и даже биологическому вырождению мужчин:

«Общеизвестно, что личность у девочек формируется ощутимо раньше, чем у мальчиков. То есть будущие хранительницы домашнего очага и продолжательницы рода в первый раз в первый класс идут в личностном плане куда более зрелыми, чем те, кому самой человеческой природой предназначено быть носителями мужества, воли и силы духа.
Чем это чревато? Как раз всеми теми медицинскими, демографическими, духовными и личностными негативами, которые мы сегодня в избытке имеем. Ведь большую часть времени, а следовательно, и отведенного для взросления и эмоционального становления периода, дети проводят в школе. А ответственными этими процессами руководит закон подражания старшим. И кого юные эти представители сильной половины человечества в качестве таковых воспринимают? Естественно, тех, кто находится рядом и видится им как более сильный.
Параметры же психики мальчиков этого возраста таковы, что в качестве более сильных не воспринимают они разве что сопливых малышей. Остальные же: мама, бабушка, учительница, ровесницы‑одноклассницы для них – безусловное «лекало». И нетрудно заметить, что «лекало» это преимущественно женское. А раз так, то и неудивительно, что все реже и реже видим мы в наших мальчишках стремление быть сильными и смелыми, рисковать, бороться, искать, найти и не сдаваться. И все чаще замечаем в ком‑то из них стремление быть прилежным, старательным, усидчивым; в ком‑то – выраженное желание услужить‑удружить, понравиться; в ком‑то – осторожность и даже боязливость.
Все чаще видим мальчиков, играющих в «девчачьи» игры, отрабатывающих «девчачью» модель поведения. А в итоге, когда те же мамы, бабушки, учительницы, одноклассницы, страна, наконец, почему‑то вдруг начинают требовать от этих "белых и пушистых" проявлений "не мальчика, но мужа", они, недоумевая, обнаруживают рядом с собой «голубых», "отказников", бегающих от алиментов отцов, откровенных подлецов да предателей.
Представьте: мальчиков помещают в среду более развитых и сильных девочек. Но такова природа мужского начала, и с этим ничего не поделаешь: самое унизительное, позорное, буквально саморазрушительное переживание для мальчиков – быть слабее девочек. Проведенные нами исследования выявили, что если мальчики оказываются окруженными более сильными девочками, то в этих условиях у них оформляются патологические психические и даже соматические комплексы. Установлено, что у одних мальчиков формируются сугубо женские черты характера, у других складывается комплекс невротического неудачника.
Ученые считают, что так выглядит результат подавления и нейтрализации мужских задатков на генетическом уровне. Ученые не только российские, потому как противоестественные эти тенденции отмечаются сегодня во всех когда‑то вставших на путь «бесполого» обучения детей странах. У мальчиков, юношей, мужчин на протяжении всего периода такого воспитания отмечается постепенное разрыхление мужской Y‑хромосомы и перерождение ее в женскую Х‑хромосому. У мужчин каждого последующего поколения отмечается все меньшее количество семени, и в плане детородности оно оценивается как все менее эффективное. А во внешности, поведении и организации жизни представителей сильного пола (на всех ее уровнях) все больше просматривается нечто женское» (Добромыслова, 2006; Базарный, 1996).

Действительно ужас! А поскольку ухудшение качества семени и репродуктивных способностей зафиксировано не только у людей, но и у крокодилов и лягушек, видимо, они тоже перешли на совместное обучение своих детенышей.
Доктор медицинских наук психиатр Г. В. Козловская, которая считает Ламарка «последователем Дарвина», а Т. Д. Лысенко выдающимся ученым‑генетиком, также убеждена в том, что совместное обучение способствует не только феминизации мальчиков и маскулинизации девочек, но и ведет к вырождению нации (Козловская, 2003).
Петербургские биологи, сотрудники Института образования взрослых Российской академии образования, Т. П. Хризман и В. Д. Еремеева, которых именуют «основателями нового направления в нейропсихологии и нейрофизиологии – нейропедагогики», выражаются не столь категорично, признают роль социально‑средовых факторов и индивидуальных различий и говорят о желательности «наилучшей реализации личностных склонностей и способностей как в связи с половой принадлежностью, так и вне ее». Тем не менее, они не сомневаются в том, что мальчик и девочка – это два разных мира, их ни в коем случае нельзя воспитывать одинаково (Еремеева, Хризман, 2008). «Новые здоровьесберегающие технологии в образовании и воспитании детей» подаются как элемент гендерной педагогики, но значение слова «гендер» при этом искажается: термин, введенный в науку для того, чтобы отграничить социокультурные аспекты взаимоотношений мужчин и женщин от природных, полностью отождествляется с биологическим полом, а «природосообразность» и «признание личностного равноправия мальчиков и девочек» превращается в апологию «наиболее полной реализации способностей учащихся как представителей своего пола(курсив мой. – И. К.)в учебной и во внеучебной деятельности» (Юрищева, Чубарова, Козловская, Еремеева, 2005).
Разумеется, серьезные отечественные физиологи так не думают. Директор Института возрастной физиологии РАО Марьяна Михайловна Безруких доказывает, что гормональные и межполушарные различия мальчиков и девочек не следует абсолютизировать, что индивидуальные возможности ребенка не ограничены его половой принадлежностью. Неблагоприятное воздействие учебных нагрузок одинаково характерно для мальчиков и девочек. Психофизиологическая структура интеллекта, его вербальный и невербальный компоненты у мальчиков и девочек 6–7 лет не различаются (РАО. Отчет, 2008. С. 22–23). В популярных статьях и интервью она подробно объясняет, что каковы бы ни были межполушарные различия на разных стадиях развития, индивидуальные особенности их значительно перекрывают: есть разные мальчики и разные девочки. Примерно равное количество мальчиков и девочек в классе – медлительные по темпу работы, они будут отставать от высокого темпа других. Есть масса мальчиков, которым в классе тоже нужна ровная, спокойная обстановка без атмосферы соревновательности. Есть девочки, которые, напротив, склонны к соревновательности, к интенсивной интеллектуальной деятельности. Если вести в классе индивидуальную работу и если учитель ищет пути и формы для этого, он может добиться хороших результатов и в смешанных классах. Нет сомнений в том, что в раздельных классах легче самим учителям, но тогда надо ответить на вопрос: какова цель разделения?
Но в российских СМИ мнение академика Безруких – глас вопиющего в пустыне. Зато мы то и дело слышим, что наша школа гробит не только мальчиков, но и девочек:

«Совместное с мальчиками обучение делает 94 % девочек больными» – к такому выводу пришли специалисты Института гигиены детей и подростков, которые 40 лет наблюдали состояние здоровья учеников нескольких московских школ.
В 60‑е годы около 30 % девочек по окончанию школы могли считаться здоровыми. Сейчас эта цифра сократилась до 6 %, причем 75 % школьниц имеют какое‑либо хроническое заболевание. Московские ученые считают, что во всем виновата практика смешанного обучения. Их выводы подтверждаются результатами многолетних наблюдений.
Как сообщает газета «Семейный совет», количество отклонений в кровеносной системе у девочек в смешанных классах на порядок больше, чем в девичьих. Проблем с пищеварением у школьниц, обучающихся без мальчишек, в 1,5 раза меньше, чем у девочек из обычных школ. Такая же ситуация и с состоянием нервной системы. От новых «взрослых» нагрузок в течение первого полугодия худеют все первоклассники. Но школьницы, обучающиеся в однополом коллективе, по сравнению с девочками из обычных классов, в 4 раза меньше теряют в весе в первые месяцы учебы» (Совместное с мальчиками обучение…; Ср. Евланова, 2006).

Единственное спасение от гибели – разработанное В. Ф. Базарным параллельно‑совместное обучение (то есть однополые классы в рамках совместной школы), на которое уже перешли некоторые школы (сколько именно – сказать трудно, газетные сведения противоречивы). Судя по отчетам экспериментаторов (Юрищева, Чубарова, Козловская, Еремеева, 2005), их результаты великолепны.

В одном таком эксперименте участвовали школьники начальных и средних классов в возрасте от 7 до 11 лет; всего 770 детей (в том числе 265 мальчиков и 255 девочек в раздельных классах и 250 детей в смешанных контрольных классах той же и другой средней школы г. Тулы). Длительность эксперимента пять лет. Результаты работы в экспериментальных классах сравнивались с результатами в контрольных классах той же школы и по ряду показателей – с результатами в другой школе‑гимназии г. Тулы. Преподавание велось раздельно на основных учебных предметах: математике, чтении, русском языке, иностранном языке, логике и др. Новой стала структура уроков за счет особенностей преподавания в классах девочек и мальчиков. Сохраняется и часть совместных уроков: культура общения, музыка, бальные танцы и другие. Воспитательная программа в классах раздельного обучения предусматривает большое количество мероприятий, проводимых совместно: туристические поездки, походы, экскурсии, ежедневные прогулки, «ученые советы», праздники, участие в общешкольных мероприятиях.
Итоги?
Уровень эмоциональной напряженности и тревожности в экспериментальных классах определен как относительно благополучный у 90 % и 82 % детей, в то время как в смешанных классах – только у 56 % и 45 % соответственно. Исследование структуры мотивации к школьной деятельности и обучению показало, что в условиях раздельного обучения у 90 % и 96 % учащихся преобладают мотивация содержанием и процессом обучения, в то время как в совместных контрольных классах этот показатель 52 %.
Учителя, работающие в смешанных и в раздельных классах, заполнили опросник «Полярный профиль личности» на всех детей класса. При этом учителя класса мальчиков значительно чаще характеризовали своих подопечных как позитивных, уверенных в себе, терпимых, спокойных, старательных, ловких, быстрых, активных, разговорчивых лидеров. В смешанных классах учителя чаще оценивали мальчиков как негативных, неуверенных в себе, неспокойных, неряшливых, переменчивых, раздражительных, нетерпимых, неловких, медлительных, пассивных и очень редко оценивали их как лидеров. Столь же положительны результаты исследования самооценки учащихся. Высокая и средняя самооценка отмечается у 96 % учащихся раздельных классов и только у 60 % при смешанном обучении.
Сами дети тоже довольны:
«Девчонки на уроках визжат, на переменах щипаются и дергают за волосы».
«С девчонкой неловко, а с парнем – совсем другое дело».
«В классе мальчиков можно в любое время урока выйти в туалет, никого не стесняясь».
«В классе мальчиков можно, не боясь, раскрыть свои истинные чувства или поговорить о проблемах».
«Я считаю, что мы должны учиться раздельно, потому что девчонки иногда смущают нас и тогда становится не по себе».
«Девчонки – болтушки и отвлекают на уроках, не дают хорошо учиться».
«У девчонок свои мысли и взгляд на мир, и вообще они в детстве тупые и у них сквозняк в голове».
«Когда мы в разных классах, девочки не знают, как я учусь».

Я далек от желания оспаривать правомерность данного эксперимента, хотя итоговые цифры вызывают сомнения – обычно научные результаты скромнее и имеют много ограничений. Но смущает однозначность и простота стоящих за ним рассуждений. Из статей в российской массовой прессе создается впечатление, что главное – развести мальчиков и девочек по разным комнатам и «дать им» разные занятия и жизненные цели. В одной московской школе, где раздельное обучение практикуется в старших классах, последние разделены по профилям: военно‑спортивный у мальчиков и психолого‑педагогический у девочек. Ноу‑хау другой школы состоит в том, что мальчиков с первого класса посвящают в «богатыри земли русской» и присваивают воинское звание, закладывая тем самым уважение к будущей службе в армии, а всех девочек наделяют статусом «невесты», вручая белые венки и люльки с игрушечными младенцами.
В некоторых краях и областях, например в Ставрополье, эксперимент поставили на поток, объявили революцией в педагогике и внедрили в десятки школ. Но девять лет спустя журналист «Известий» обнаружил, что эксперимент не удался, «М и Ж соединились».

«– Мальчики заметно устали друг от друга, – признает их бывший классный руководитель Маргарита Костюнина. – Стали грубоваты, агрессивны. Мне, признаюсь, было с ними сложно.
– Убедительных аргументов за продолжение эксперимента ни педагоги, ни родители не нашли, – констатирует директор курсавской школы № 1 Александр Крылов, у которого, кстати, собственный сын учился в мальчишечьем классе. – Вопреки прогнозам, мальчишки стали пренебрежительно относиться к девочкам. Нам стоило больших трудов научить уважительно общаться друг с другом в совместных классах.
– Все зависит от того, какая задача ставится, – считает ставропольский психолог Алла Правдивцева. – Если речь идет о получении узких знаний, навыков, то гендерный принцип при формировании школ и классов оправдан. Если же приоритет– социальная адаптация детей, то однополые классы явно проигрывают. Личность, уверенно чувствующая себя в любом коллективе, лучше формируется в среде, где учатся совместно мальчики и девочки» (Гритчин,2008).

Хотя статьи о вреде совместного обучения регулярно перепечатывают массовые СМИ, в том числе медицинские и педагогические, россияне в данном случае оказались паникоустойчивыми. Когда 7 февраля 2004 г. АиФ опубликовал очередное интервью Г. Козловской, многие читатели отреагировали на сайте газеты довольно жестко:

«Угу, и в школе раздельно, и так далее по жизни. А не месть ли это отдельных педагогов, страдающих махровым комплексом неполноценности?»
«Милые педагоги‑теоретики!!! Пожалуйста, прекратите действовать по принципу "что бы еще такого придумать?". Прошу вас, перестаньте ставить опыты над нашими детьми. Землю заселяет смешанное общество, и (по норме) мужчины знакомятся с женщинами, общаются, женятся, делают детей и так далее, до бесконечности. В роддоме, детском саду, ВУЗе, на предприятии, в транспорте, в общественных местах – мужчина рядом с женщиной. В школе – "низзя‑а‑а‑а!" Почему?!!!»
«Ага! Пускай девочки учатся красиво ходить, опустив глазки, и научатся варить борщ – типа все равно замужем им больше ничего знать и не нужно будет! Всё это уже проходили – не ожидала, что кто‑то из женщин (имею в виду автора) вообще поднимет тему "Зачем девочкам науки". А что касается обиженных гадкими шалунами ангелочков – видимо, автор давненько не заглядывала в школу. Или заглядывала в очень странную школу. Девчонки быстрее развиваются и бойчее держатся – да еще и «кучками». Мальчики без их влияния превратятся в одичавших волчат (да еще и измученных, извиняюсь, "спермотоксикозом")».
«Какая чушь! Если развить мысль далее, то, раз уж Ж и М столь разные по физиологии и психологии, надо после женских школ с учителями‑женщинами (соответственно, мужских с мужчинами) сделать раздельные ВУЗы, заводы, организации. Общественный транспорт опять же. Автобус – для мужчин, автобус – для женщин. А то вдруг женщину толкнет мужчина. Или обматерит. Мужчины, они такие».

При опросе в 2001 г. 885 учителей в шести регионах России раздельное обучение поддержали только 8,6 % опрошенных (9,1 % женщин и 6,2 % мужчин), а при национальном опросе ФОМ (Раздельное обучение в школах, 2008) в его пользу высказались лишь 9 % опрошенных.

76 % россиян убеждены в том, что лучше, когда мальчики и девочки учатся вместе, а 15 % не имеют на этот счет определенного мнения. Наличие или отсутствие у респондента детей или близких родственников школьного возраста на позицию по данному вопросу существенно не влияет. Гендерных различий также практически нет: за совместное обучение высказались 77 %мужчин и 75 % женщин. Более молодые и более образованные люди высказываются в пользу совместного обучения значительно чаще, чем пожилые и менее образованные, но и среди последних две трети предпочитают совместное обучение раздельному. На вопрос, стоит ли в России увеличивать число школ с раздельным обучением, 72 % высказались против, 11 % – за, 17 % затруднились с ответом. Большинство респондентов, имеющих детей, внуков или других близких родственников‑школьников, хотели бы, чтобы их ребенок учился в классе, где есть и мальчики, и девочки (83 % в данной группе или 39 % по выборке в целом), и только 11 % (или 5 % по выборке) предпочли бы для своего ребенка раздельное обучение.
Обосновывая свою позицию, сторонники совместного обучения чаще всего говорили, что дети в таких классах приобретают необходимые навыки общения (30 %), «лучше познают друг друга» (9 %), легче адаптируются к жизни («жизнь так устроена – парами» – 5 %) и усваивают нормы общения с противоположным полом («взаимопонимание полов развивается» – 12 %). Кроме того, люди считают, что в совместной школе дети «быстрее развиваются» и это «дает стимул к хорошей учебе» (7 %). Кое‑кто полагает, что ведущая роль здесь принадлежит девочкам: «девочки дисциплинируют мальчиков»; «девочки лучше учатся, мальчики тянутся за ними»; «девочки поумней, они подсказывают мальчикам» (1 %). По мнению 4 % респондентов, вместе учиться «веселее, интереснее»; столько же участников просто не представляют себе, как может быть иначе («всегда так было»; «и мы учились вместе»; «не знаю, так привычнее»). Подавляющее большинство опрошенных (96 %) сами учились в школах совместного обучения. Лишь меньшинство (4 %) опрошенных высказались в пользу предметной дифференциации образования: «для мальчиков можно вводить предметы подготовки к армии, а девочкам – больше уроков шитья, вязания, кулинарии». А по мнению 4 % респондентов, мальчиков и девочек следует не только учить, но и воспитывать по‑разному; при раздельном обучении, говорили они, «можно обратить больше внимания на воспитание женских качеств или, наоборот, мужских».

В данном случае я согласен с мнением большинства. Ослабление поляризации мужского и женского начала в общественном разделении труда – не результат совместного обучения, а одна из его социальных предпосылок. Как бы мы ни рассаживали мальчиков и девочек по классам и партам, ни на структуре семьи, ни на рождаемости, ни на боеспособности вооруженных сил это никак не скажется. Тем не менее, гендерными различиями в школе и классе пренебрегать не следует. Раздельные школы для мальчиков и девочек сегодня вряд ли целесообразны, а раздельные уроки по гендерно‑сензитивным предметам, по английскому образцу, – «параллельно‑совместное обучение», только более скромное и демистифицированное, – могут оказаться вполне успешными. Школа и учитель должны иметь право на индивидуальность, а родители и ученики – право выбора того, что им больше подходит. Только не надо видеть в социально‑педагогических экспериментах панацею от трудностей социокультурного развития и подозревать своих оппонентов в злодейском заговоре народоистребления и детоубийства.

Подведем итоги.
1. Современная школа как институт социализации мальчиков концентрирует в себе все проблемы и противоречия, ассоциирующиеся в массовом сознании с кризисом маскулинности.
2. Сложность, а то и прямая невозможность сочетания массовости образования с его индивидуализацией ставит школу перед лицом множества трудных дидактических, социально‑педагогических и дисциплинарных проблем.
Авторитарная школа, как и авторитарная семья, явно не соответствует требованиям времени, а к переходу на более демократический стиль воспитания и обучения ни общество, ни школа, ни педагогическая наука не готовы.
3. Положение мальчиков в школе осложняется тем, что монолитная модель гегемонной маскулинности, на которую ориентируется большинство мальчиков, не дифференцирует конкретных, заведомо не совпадающих и, тем не менее, дополняющих друг друга вариантов, образцов и путей самореализации. За конфликтом прошкольных, ориентированных на учебу и образование ценностей, и антишкольного, оппозиционного пацанства стоят не столько гендерно‑возрастные, сколько социально‑экономические, классовые проблемы и различия.
4. Вопреки мнению ряда психологов и социологов, современная школа сознательно не благоприятствует ни девочкам, ни мальчикам, сенсационные учебные достижения девочек достигаются вовсе не за счет мальчиков, а путем их собственных усилий. Это частный случай глобального процесса ослабления гендерной поляризации. Но, как и в социуме, это нередко воспринимается как угроза привычному гендерному порядку и создает социально‑психологическое напряжение.
5. Отставание от девочек по учебной успеваемости затрагивает болезненное самолюбие мальчиков, подрывает привычный образ мужского превосходства, снижает самоуважение и отвращает некоторых мальчиков от школы, толкая их на путь девиантного и противоправного поведения. Однако эти гендерно‑возрастные процессы тесно связаны с социально‑структурными и этнокультурными вариациями, без учета которых современная школа успешно работать не может.
6. Одна из самых драматичных, причем глобальных, мировых проблем современной школы – резкое ослабление в ней мужского начала вплоть до полного исчезновения мужчины‑воспитателя. Попытки вернуть в школу мужчину‑учителя блокируются низкой оплатой педагогического труда, с которой мужчина не может согласиться, гендерными стереотипами и идеологической подозрительностью, родительской ревностью, сексофобией и гомофобией, из‑за которых интерес мужчины к детям автоматически вызывает подозрения в педофилии или гомосексуальности.
7. В школьных взаимоотношениях мальчиков с девочками и друг с другом действуют те же социально‑психологические закономерности, что и в остальных детских и подростковых сообществах. Особенно важное социально‑педагогическое значение имеет школьное насилие – буллинг (травля) и хейзинг (дедовщина), с которыми во всех цивилизованных странах, за исключением России, целенаправленно борются. Хотя по своим историческим истокам это поведение типично мальчишеское, его все чаще практикуют и девочки.
8. Все гендерные проблемы российской школы, начиная с различий в успеваемости мальчиков и девочек и кончая буллингом и хейзингом, – те же, что и в странах Запада. Но, вместо того чтобы ориентироваться в сложном современном мире, многие российские политики и идеологи, включая педагогов, мечтают о возвращении в идеализированное, чаще всего воображаемое прошлое. Ярче всего эта тенденция проявилась в спорах о совместном и раздельном обучении. В лучшем случае это означает потерю времени и денег, но чаще – усугубляет трудности страны и школы.

Глава 8. Мальчики в социуме

Развитие и формирование личности ребенка включают два взаимосвязанных процесса – социализацию и индивидуализацию. Ни то ни другое не может быть осуществлено в изоляции от взрослого мира. С возрастом степень личной автономии ребенка закономерно растет, а круг его макросоциальных связей расширяется. При этом у мальчиков прямые связи с социумом всегда и везде были богаче и шире, чем у девочек, многие вариации в поведении мальчиков непосредственно производны от социальных факторов. Мы видели это на примере как семьи, так и школы (в виде пацанской культуры). Теперь нам предстоит рассмотреть два внешкольных и внесемейных явления: подростковые социально‑возрастные общности, субкультуры, тусовки и группировки и особенности формирования маскулинности в массовой культуре и спорте. Как и прежде, я не предлагаю никаких рецептов, а хочу лишь обозначить проблемные области и острые углы, которые официальная педагогика зачастую не замечает.

Субкультуры, тусовки и группировки

Юношам империи времени упадка
снились постоянно то скатка, то схватка:
то они – в атаке, то они – в окопе,
то вдруг – на Памире, а то вдруг – в Европе.
Булат Окуджава

Рассматриваемые в историко‑антропологической перспективе, современные подростково‑юношеские сообщества и группы не что иное, как иноформа или модификация древних мужских союзов и тайных обществ. В них без труда можно обнаружить признаки архаических инициации, обрядов перехода, способов поддержания групповой дисциплины, солидарности и иерархии, причем для воссоздания этих древних форм не нужны ни историческая преемственность, ни пример. Стоит только группе мальчиков‑подростков оказаться на сколько‑нибудь длительный срок без взрослых, как они спонтанно воссоздают древние архетипы. Это прекрасно показал Уильям Голдинг в романе «Повелитель мух».
Тем не менее, увлекаться биолого‑эволюционными и историко‑антропологическими аналогиями не следует. Реальные подростково‑юношеские сообщества и субкультуры возникают и развиваются не сами по себе, а в тесной связи с социально‑классовыми отношениями и культурными нормами общества, элементами которого они являются. Поэтому рассматривать их нужно всегда в историческом контексте.
С точки зрения взрослых, позиционирующих себя как учителей и родителей, любые неподконтрольные им подростковые сообщества выглядят девиантными, отклоняющимися от подразумеваемой «взрослой» нормы, и потенциально опасными. Изучение их в контекстах криминологии, социологии и этнографии девиантного поведения способствовало укоренению взгляда на молодежную культуру как на побочный продукт недостаточно эффективной социализации и т. п. Однако по мере роста социального влияния молодежи, в том числе в сфере политики и культуры, особенно под влиянием студенческой революции 1968 г., отношение к молодежной культуре изменилось. Из «социальной проблемы», каковой оно является для старших, юношество стало субъектом социального действия, каким оно является для себя. Молодежь, включая подростков, стали рассматривать не только и не столько как объект социализации, сколько как субъект социального обновления; секция по социологии молодежи на Всемирном социологическом конгрессе в Варне в 1970 г. называлась «Молодежь как фактор изменения».
Для советской социологии этот переход был особенно сложен. Советская пропаганда, скрывавшая все социальные противоречия за мифическим «морально‑политическим единством» общества, рассматривала молодежь как единое целое, объединенное комсомолом. Все те, кто в это целое почему‑либо не вписывался, даже если вся разница заключалась в прическе или фасоне брюк, были «отщепенцами» и потенциальными «изменниками Родины».

Сегодня парень в бороде,
А завтра где? В НКВД.

По мере того как число «инаковых» индивидов и групп росло, отрицать их существование или огульно осуждать стало невозможно. По данным социологического опроса Высшей комсомольской школы, в марте 1987 г. в Москве к разным неформальным группам причисляли себя 52,7 % молодых инженерно‑технических работников, 65,1 % молодых рабочих, 71,4 % студентов, 71,7 % десятиклассников и 89,4 % учащихся ПТУ (Кон, 1989а).
Поэтому для их обозначения был изобретен относительно нейтральный, безоценочный термин – «неформальные группы» или просто «неформалы», за которым могли скрываться самые разные явления. В зависимости от степени их идеологической приемлемости для партии и комсомола, неформальные группы и движения делились на положительные, идеологически нейтральные и отрицательные, подрывные. Первых надлежало интегрировать, вторых – приручить, а третьих – истребить или изолировать. Вместе с тем, этот термин нес в себе скрытую иронию, которую партийные теоретики не замечали: по сравнению с казенным, официально‑казарменным комсомолом, где абсолютно все, вплоть до выборов руководителей, решалось сверху, любая «неформальность» выглядела как сфера свободы, что делало ее привлекательной, независимо от ее функций и идейного содержания.
В рамках этой парадигмы было написано несколько интересных книг (А. С. Запесоцкий и А. П. Файн, 1990; В. Ф. Левичева, 1990 и др.) и множество статей. Но хотя термин «неформалы» по сей день широко употребляется в отечественной социологии молодежи, для научных целей он слишком расплывчат. «Неофициальность», «организационная неоформленность» и «идеологическая неопределенность» – явления совершенно разные. Сами молодые люди обычно так себя не называют, разве что при социологических опросах, когда термин задает интервьюер (типа «Как вы относитесь к неформалам?»).
С появлением в России нормальной, выстроенной по западным образцам, социологии и антропологии молодежи в ней стали употребляться общепринятые международные термины. Однако дисциплинарные различия отражаются и в терминологии. Одни термины подчеркивают символические, знаковые, другие – структурно‑организационные черты соответствующих общностей. В первом случае родовым понятием является культура, во втором – сообщество, но, так как одно без другого не существует, эти значения часто пересекаются.
Главный признак молодежной культуры,состоящей из множества разнообразных субкультур (Омельченко, 2006, 2009), – символическая общность, выраженная в определенной системе знаков. Принадлежность к субкультуре предполагает наличие характерного имиджа, стиля поведения, специфического арго, названия и самоназвания. Поскольку самыми заметными и быстро меняющимися чертами молодежного стиля жизни являются одежда и музыка, то чаще всего субкультуры называются именно по этим признакам: стиляги, панки, хиппи, металлисты (поклонники хэви металл), рокеры (любители рок‑музыки и езды на мотоциклах) и т. д. Иногда на первый план выдвигаются специфические телесные практики (качки). Субкультура, агрессивно позиционирующая себя в качестве альтернативы доминирующей в обществе культуры, называется контркультурой.
Молодежная культура – одновременно знаковая система и особая форма групповой жизни. В зависимости от контекста одна и та же общность может называться как субкультурой (акцент на знаковом аспекте), так и сообществом или группой (когда акцент на территориальной и структурной общности). «Субкультура – коммуникативная система, самовоспроизводящаяся во времени» (Щепанская, 2003).
Некоторые исследователи (Головин, Лурье, 2004, 2008) различают также более развитые идеоцентрические(опирающиеся на определенные идейные знаки) и более примитивные локоцентрическиегруппы, цементируемые прежде всего территориальной общностью («охтинские» в отличие от «гаванских»), с которой нередко связаны социально‑классовые и этнические различия.
В отличие от динамичной и нематериальной субкультуры, молодежная группировкаимеет более или менее устойчивые территориальные границы, членство, порядок и властную иерархию. Это понятие пришло в социологию молодежи из криминологии и долгое время было эквивалентом преступных городских банд или шаек (английское gang).Однако не все подростковые группировки бывают криминальными, поэтому многие обобщения, полученные на одном материале, в другой среде не работают или требуют уточнения.
Особое место в этой системе категорий занимают молодежные политические движения.В советское время любая политическая активность, не соответствующая официальной идеологии и неугодная власти, была практически вне закона, все соответствующие организации признавались антисоветскими. По мере либерализации режима их стали называть «группировками», «неформальными организациями» или «субкультурами», что давало им легальные возможности существования, но одновременно деполитизировало их и размывало социологическую терминологию. Сегодня социологи (Лебедев, 2008) признают «молодежными движениями» весь спектр молодежного общественно‑политического активизма, будь то прокремлевские «Наши», «Молодая гвардия» «Единой России» (МГЕР) и «Местные», агрессивно‑националистические Движение против нелегальной эмиграции (ДПНИ) и Евразийский союз молодежи, обновленный комсомол, национал‑большевики или демократические антифашистские организации типа «Антифа».
Еще одно понятие, часто употребляемое в этом контексте и заимствованное из лексикона хиппи, – тусовкаобозначает: а) встречу, общение с малознакомыми людьми без видимой цели, ради самого общения, б) место, где тусуются, в) группу тех, кто тусуется вместе (Щепанская, 1993. С. 334). Тусовка – категория скорее процессуальная, чем структурная. Чтобы быть в тусовке, надо просто быть в нужное время в нужном месте – там, где тусовка воспроизводит себя. Тусовочное сообщество не скреплено идеологической солидарностью, а структурная стабильность тусовки гарантирована преимущественно эмоциональными факторами: люди встречаются потому, что хотят быть вместе. Общими усилиями они создают некую атмосферу, которая им в равной мере дорога и необходима (Мизиано, 2002).
Взрослые считают хорошим тоном иронизировать по поводу экзотичности подростковой моды и рассчитанных на привлечение внимания броских внешних аксессуаров. Но подростки не могут без них обойтись.

«Вот вам конкретная ситуация. По улице идет шестнадцатилетний подросток, не слишком красивый, особыми талантами не отмеченный, зато вежливый, скромный, неброско, но чисто одетый, постриженный и без претензий. Что вы о нем скажете?
Да ничего вы о нем не скажете! Потому что просто его не заметите. И ровесники не заметят. И девочки, что вовсе уж обидно. Ибо главное его достоинство как раз в том и состоит, что он нам не мешает, не требует ни времени, ни сил, ни денег, ни умственного напряжения. Не отличник, зато и не двоечник, не активист, но и не хулиган, не модник, но и не оборванец. Прекрасный молодой человек, побольше бы таких. И живет рядом, и словно бы не существует. Очень удобный мальчик.
Только это ведь нам с ним удобно. А ему, как бы несуществующему – каково?
Девочка в шестнадцать лет – юная королева. Перед ней одна за другой распахиваются самые заманчивые жизненные двери. На нее обращают внимание двадцатилетние, а то и двадцатипятилетние парни, она кокетничает со всеми подряд, жизнь набирает высоту, словно самолет на взлете. А парень в те же годы? Для него это возраст комплексов, косноязычия и прыщей. У него, как выразилась одна юная знакомая, ни кожи, ни рожи, ни имени.
Но стоит надеть на шею железную цепь, а на запястье железный браслет, а на куртку приклепать десяток железных блямб – и жизнь в корне меняется. Теперь он не мальчик без имени и лица – теперь он «металлист». И незнакомые парни, каторжно звеня цепями, на улице подходят к нему как к своему. И взрослые оборачиваются с интересом и страхом. И девочки сгорают от любопытства и жаждут познакомиться. Всем кажется, что человек, на котором столько железа, и живет не так, как мы, а лучше, рискованней, азартней. О нем пишут в газетах, говорят по радио, по телеку. При таком количестве черного металла даже в желтом металле особой необходимости нет – и без того в центре внимания.
Словом, нехитрый маскарад позволяет подростку решить целую кучу личных проблем, в том числе и самую важную: окружающее человечество безоговорочно признает факт его существования на земле…
А почему столь хаотична смена пристрастий, почему после музыки стрижка, а потом танец, а потом гоняют на мотоциклах, а потом нитка на запястье и манера жить? Да просто потому, что все это не имеет значения. Новому поколению нужен новый фирменный знак, новый флажок, новый клич, на который сбегутся сторонники. Главное, чтобы знак был заметный, а флаг яркий, а клич громкий. Робкий вызов просто не заметят, ношеную перчатку не поднимут. «Металл» – годится, брейк – годится, зеленые волосы – в самый раз» (Жуховицкий, 1987).

Хороший пример, на котором можно показать полифункциональность и гендерно‑возрастные параметры молодежных субкультур и движений, – история подмосковных люберов.

Эти страшные любера. Интерлюдия

Молодежная субкультура люберов (ед. ч. – любер, мн. ч. – любера) возникла в самом начале 1980‑х из разрозненных уличных компаний молодежи, проживавшей в подмосковном городе Люберцы и Люберецком районе. К 1986–1987 гг. она развились до масштаба молодежного движения, известного на весь Советский Союз. На основе интервью с 32 очевидцами рассматриваемых событий, а также публицистических текстов 1986–1991 гг. Д. В. Громов реконструировал ее историю (Громов, 2006).

Первый этап: до апреля 1982 года
В доперестроечные десятилетия на всей территории СССР деятельность уличных подростково‑молодежных групп имела ряд типичных черт. Это были группы ровесников, возникавшие по месту жительства (учебы, работы, тренировок); они взаимодействовали между собой, часто конфликтуя. Уличные компании были преимущественно мужскими; девушки, если и были вхожи в тусовку, как правило, не участвовали в экстремальных групповых практиках – в драках, криминальных действиях и т. д. Активная деятельность парней в подобных группах в большинстве случаев заканчивалась с уходом в армию.
Не были исключением и Люберцы. К концу 1970‑х люберецкая уличная молодежь была разделена на конфликтующие между собой территориальные группы. Однако в самом начале 1980‑х межгрупповые конфликты прекратились – уличная молодежь объединилась в единую люберецкую общность. Этому способствовало вовлечение подростков и юношей из разрозненных групп в совместную деятельность, а именно – в занятия культуризмом (атлетической гимнастикой). Основным локусом существования субкультуры стали «качалки» – подвалы, специально оборудованные для занятий культуризмом.
С самого начала в субкультуре сформировались две группы, условно обозначаемые как «спортсмены» и «хулиганы». Первые всерьез занимались спортом, стремились к высоким результатам и зачастую не интересовались уличной жизнью. Вторые воспринимали спорт только как престижное времяпрепровождение: «Они грушу повесили, подкачаются, туда‑сюда, и едут куда‑нибудь в Москву кого‑нибудь побить». С точки зрения силы и физического совершенства оценивались и выдвигаемые юношами из своей среды уличные лидеры; описывая того или иного лидера, информанты прежде всего отмечали его силу («у него была бешеная растяжка, он мог подпрыгнуть и ногой лампочку выбить с плафона»), а затем уже – личные и организаторские качества.
Занятия культуризмом послужили в начале 1980‑х сплачивающим фактором для местной молодежи: «Когда мы начали проводить соревнования по атлетизму, то стали уже как‑то объединяться, драк между собой стало меньше. Потому что все уже между собой познакомились, начали общаться, появились общие интересы – спортивные. Кто посильнее – тем надо стремиться к соревнованиям, кто послабее – драться ездят. И здесь начали не столько драться, сколько конкретно заниматься спортом».
Еще одним организационным ресурсом, сплотившим субкультуру, стали совместные поездки в Москву. Отправляясь в полное приключений путешествие в Москву, люберецкие оказывались в чужом пространстве, где действовали многочисленные уличные компании, с которыми у них возникали конфликты. Порой конфликты между москвичами и люберецкими, как часто бывает при межгрупповых молодежных конфликтах, имели многоэтапное продолжение: обиженный приводил мстить своих товарищей, затем товарищей приводил обидчик и т. д.; частное столкновение перерастало в коллективную драку или серию драк.

Второй этап: апрель 1982 г.– декабрь 1986‑го
Первая половина 1980‑х годов была периодом кризиса социалистической системы. Одной из составляющих кризиса было разрушение коммунистической идеологии и, как следствие, активизация групп, придерживающихся иных идеологий. Одной из таких групп стали неофашисты, а другой – их противники пацифисты. С точки зрения властей, те и другие были одинаково плохи. Однажды, когда в Москве собралось около сотни люберецких парней, к ним подошел человек в штатском, как потом выяснилось, подполковник МВД, и предложил эти чуждые элементы разогнать. Сказано – сделано. «Была дана идея, и идея – что надо. Мы оказались молодежной группировкой против фашизма». Начиная с апреля 1982 г. определенный слой люберецкой молодежи стал расценивать свои поездки как специфическую «борьбу за идею», которая фактически сводилась к борьбе с той молодежью, которая «позорит советский образ жизни». «Идея была в том, что не должно быть ни пацифистов, ни нацистов, ни кого‑то еще подобных. Мы воспринимали всё так: вот мы ведем здоровый образ жизни, качаемся, спортом занимаемся – а кто‑то там с цепями ходит, лозунги какие‑то выкрикивает – все это казалось нам… ну неестественно. И потом, нас всему этому и комсомол, и пионерия учили. Мы – за идею шли».
Жесткая идеологическая и культурная нетерпимость сделала люберецких парней врагами всех прочих молодежных групп, например панков‑металлистов. Впрочем, реально «идейных» среди них было немного, по подсчетам Громова – около трети. Многие конфликты и драки с «неформалами» начинались «из‑за девчонки», это были обычные молодежные разборки, связанные с поисковой сексуальной деятельностью. Агрессивность люберецких регламентировалась своеобразным неписаным «кодексом чести», важнейшим правилом которого было заступничество за своих. «Твоя команда за тебя должна заступиться, должна. Не дай бог кто‑то тебя обидел, если вдруг что‑то случилось – ты придешь: "Б…, ребята, меня тут вчера вот такие‑такие‑то! Давайте поедем с ними разберемся"».
Вообще, считалось достойным вступать в конфликт лишь с противником, примерно равным по силе. «На танцах, если ты пришел с девушкой один – в углу или, там, в центре танцуешь, – то тебя никто никогда не тронет. Пусть ты хачик, пусть брейкер, пусть. Тебя никто никогда не тронет, если ты один. Но если, извините, ты не один, ты с друзьями, вас толпа, и вы отдыхаете, и мы приехали толпой, то…»

Третий этап: декабрь 1986 г.– конец 1988‑го
По мере углубления кризиса советского общества молодежные драки становились все более массовыми и приобретали идеологическую окраску. Это привлекло к ним внимание СМИ. В 1986 г. о люберецких стала писать большая пресса, и они впервые были названы «люберами». Их стычки с другими молодежными группами принимали все более массовый и опасный характер. Согласно милицейской сводке за 22 февраля 1987 г., для «выяснения отношений» в ЦПКиО им. Горького собралось свыше 1 000 молодых людей, в том числе много люберов. Кстати, эта сводка дает и представление о социально‑возрастном составе задержанных: учащихся ПТУ – 129, школ – 47, вузов – 6, средних специальных учебных заведений – 31, неработающих – 5. Короче говоря, это типичные подростки из низов.
Главными противниками люберов из числа «неформалов» были металлисты, которые тоже поддерживали имидж брутальной маскулинности, но оппозиционной по отношению к власти. Среди московской молодежи распространялось «Обращение» металлистов: «Все больше и больше москвичей становятся жертвами распоясавшихся люберов. Все больше ни в чем не повинных людей страдает от бесчинства люберецких вандалов, пользующихся разобщенностью между молодежными движениями… В связи со сложившимся положением мы предлагаем прекратить всякие междоусобные драки, чтобы все силы направить на люберов… Пусть сама земля горит под ногами люберов!»
В этом конфликте идеологий любера выглядели, а в какой‑то степени и были защитниками идеализированных консервативных ценностей. В то же время страх «красного реванша» способствовал возникновению мнения, что движение люберов организовано КГБ. Д. В. Громову эта версия кажется маловероятной, однако некоторые авторы придерживаются ее и сейчас.

Четвертый этап: после 1988 г.
После 1988 г. движение люберов довольно быстро сошло на нет. На них не стало спроса, а внутренние ресурсы, обеспечивавшие функционирование субкультуры, иссякли. Но на этом ее история не закончилась. В стабильном и благополучном обществе бывшие любера с возрастом остепенились бы и в большинстве своем стали бы добропорядочными членами общества, вспоминая люберство как молодецкую забаву юности. Но из‑за развала экономики и криминализации страны они стали востребованы по‑новому. Оказалось, что навыки, полученные в молодежных группировках «люберского» типа, прекрасно подходят для деятельности бандитов и рэкетиров. Способность к инструментальной агрессивности, навыки групповых действий в экстремальных ситуациях, физическая сила и ловкость позволяли повзрослевшим люберам не просто зарабатывать, а зарабатывать много. Люберские компании оказались готовыми криминальными структурами, только от нападений на «неформалов» они перешли к нападениям на предпринимателей.
Закончилось все это печально. На просьбу социолога подсчитать, сколько их товарищей – бывших люберов – не дожили до наших дней, его информанты назвали долю потерь от 25 до 75 %. В качестве основной причины гибели называли криминальные столкновения, далее шли наркомания, гибель в «горячих точках», гибель от несчастных случаев. «Люберская» возрастная когорта в социальных потрясениях 1990‑х годов потеряла значительно больше, чем теряет армия в средней сложности боевых действиях.

История люберов убедительно показывает сложную взаимосвязь а) процессов формирования маскулинности, б)специфических проблем подростков из низов и в) макросо‑циальных социально‑политических процессов.
Это важно учитывать и при изучении современных подростково‑молодежных сообществ (см. Кулешов, 2001; Громов, 2008; Щепанская, 2003; Головин, Лурье, 2008). Их многообразие обусловлено прежде всего тем, что они удовлетворяют такие разные социальные и психологические потребности формирующейся личности, как включение в общественно‑политическую жизнь, обеспечение личной безопасности, расширение круга общения и способов проведения досуга, удовлетворение культурных и духовных запросов и т. д. Каждая из этих функций имеет свой социально‑возрастной (все молодежные группы и сообщества являются разновозрастными, но в определенном диапазоне) и свой гендерный аспект (состав приверженцев соответствующей субкультуры или членов сообщества, состав и тип лидерства, господствующая гендерная идеология и социальные практики и т. п.).
В общем и целом, подростковые субкультуры и сообщества являются по преимуществу маскулинными. Мальчики теснее девочек связаны с социумом, потому что они с раннего детства а) меньше зависят от родительской семьи, б) больше времени проводят вне дома, в том числе на улице, в) больше ориентируются на однополых сверстников, г) отличаются повышенной гомосоциальностью и «группизмом». Несмотря на все их многообразие, в молодежных субкультурах и группировках традиционно преобладают мужская символика и мужские ценности.
Это проявляется уже на базовом, телесном уровне. В молодежной культуре особое значение имеет маркирование тела.Накачивание мышц, обнажение, похудение – все это особые формы построения своего тела, придание ему особого смысла. Т. Б. Щепанская разделяет молодежные субкультуры и стратегии тела на два типа: гипер– и гипотелесность. В первом случае (маскулинно‑атлетический идеал) культивируется наращивание мышечной массы (гипермаскулинное тело скинхедов, футбольных фанатов, «качков» и неоязычников), которому сопутствует культ физической силы и насилия, во втором – телесная минимизация, например у хиппи (символический «выход» из тела, скрывающая тело одежда, стиль «унисекс», отказ от насилия). Однако в обоих случаях «регулируется в первую очередь мужской облик, и речь идет о разной степени выраженности маскулинного комплекса: от гиперболически демонстративной до почти полностью нивелированной. Женские роли «достраиваются» как дополнительные к мужским и регламентируются в гораздо меньшей степени» (Щепанская, 1999. С. 270).
Символическое признание ведущей роли мужского начала дополняется соответствующими поведенческими практиками.Почти во всех подростковых группировках (хотя по большинству субкультур подсчетов никто не проводил) резко выражена гегемония мальчиков над девочками. Полное исключение девушек или отведение им подчиненных ролей – продолжение старой мальчишеской мизогинии и одновременно способ выстраивания взрослой мужской системы доминирования. Чем теснее данная группировка связана с криминальной средой, тем сильнее в ней влияние традиционной маскулинной идеологии.
«Группировки – это мужские сообщества с жесткой иерархической структурой, регламентированными правилами входа и выхода, системой контроля за соблюдением общих правил и соответственно системой карающих мероприятий и санкций. Нормой в таких сообществах становится консервативная, доминирующая маскулинность, предусматривающая образ сильного, смелого мужчины, всегда готового к драке и при этом живущего в соответствии с определенным кодексом поведения (по понятиям)». Обязанностью «пацана» (так называют участника группировки) является участие в общих криминальных действиях (нападениях, грабежах, разбое, драках и убийствах), стремление контролировать и охранять свою подопечную территорию (район проживания или квадрат, образующий двор), соблюдение правил групповой солидарности, взаимовыручка и подчинение «старшим» по иерархии (Костерина, 2006. С. 23).
Развитой культ гегемонной маскулинности существует у скинхедов. Это типично мужская субкультура, основанная на принципах мужского братства и солидарности. Вся власть, как реальная, так и символическая, сосредоточена в руках мужчин, которые являются «носителями» основной идеи и главными «контролерами» взаимодействия внутри группы и с представителями других молодежных культур. Например, у скинхедов Воркуты в 95 % случаев девушки не являются носителями идеологии, а имеют лишь статус «подруг». Они не допускаются к принятию решений и привлечению новых членов в команду. Юноши‑скины позиционируют себя в качестве более умных, понятливых и авторитетных по сравнению с девушками. Такая гендерная дифференциация снимает с девушек ответственность за принятие стратегических решений (Доброштан, 2004. С. 114).
Жесткий маскулинный порядок существует у казанских группировок (Салагаев, Шашкин, 2002; Салагаев, 2005; Шашкин, Салагаев, 2008):
1. Не признается право девушек на создание собственных группировок. Если на территории мужской группировки собирается женская, то на них устраивают облавы. Если девушку из группировки поймают, то избивают или заставляют взять в рот (фелляция считается более унизительной, чем обычный половой акт).
2. Девушкам нельзя присутствовать на встречах членов мужских группировок. «Баб на сходняках не бывает, бабы это бабы. Если кто и придет, то она будет ждать где‑нибудь, или ее могут послать, чтобы она ушла» (16‑летний мальчик).
3. Хотя общение с женщинами не запрещено, интересы группировки ставятся выше интересов девушки или отношений с ней.
4. Девушку нельзя защищать публично, но можно попросить других членов группировки не приставать к ней.
Проще говоря, девушки выступают как групповая или индивидуальная собственность парней – со всеми вытекающими отсюда последствиями. Многие из этих правил заимствованы из обихода лагерных и иных криминальных сообществ, а некоторые являются и вовсе архаическими.
Подчинением девушек дело не ограничивается. Гегемонная маскулинность, которой по определению обладают все члены группировки, предполагает демаскулинизацию не принадлежащих к ней мужчин. «Пацаны» уверены, что они безошибочно распознают подчиненную маскулинность своих потенциальных жертв (Шашкин, Салагаев, 2008). В числе ее признаков – страх перед членами группировки, отсутствие наглости и нахальства; готовность принести извинения; несоответствующая манера одеваться, неправильный имидж; социальная неуспешность, отсутствие честолюбия; глупость, недостаток сообразительности, неумение быстро сориентироваться в опасной ситуации. На самом деле черты подчиненности не столько распознаются,сколько целенаправленно внушаютсяпутем физического принуждения и посредством специальных дискурсивных практик, заставляющих жертву признать, что у нее нет другого выхода, кроме подчинения, каким бы унизительным оно ни было.
Хотя эти практики кажутся заимствованными из криминально‑лагерной среды, они фактически имманентны мужским силовым играм, которые требуют подчинения и «сдачи» и часто «отрабатываются» в самом обычном школьном или дворовом буллинге. Как показывает Светлана Стивенсон, изучившая подростковые группировки в Казани и в Москве, в Казани организованные преступные группировки выросли из детских и подростковых дворовых компаний, уличных досуговых групп (Стивенсон, 2006, 2008). Большинство этих юношей родились или прожили значительную часть жизни в Казани, причем, как правило, в полных и достаточно благополучных семьях. Они не были «отверженными», вынужденными любой ценой бороться за свой кусок. Группировки строятся как обычные «детские нации», со своей символикой, традициями и ритуалами. Их члены претендуют на статус уличной элиты, получая удовольствие от сознания своего индивидуального и группового превосходства над «обыкновенными» людьми – нечленами группы, прохожими и местными жителями. Мальчики и юноши объединяются в группировки прежде всего потому, что группировка позволяет им находить друзей, чувствовать поддержку товарищей. Группировка является как бы альтернативной семьей и одновременно системой доминирования.
А начинается все с элементарных вещей.
Для детей и подростков двор и улица – это «хорошее» пространство свободы (от предписаний родителей и школы) и одновременно «плохое» пространство насилия. Оказавшись на улице, мальчик наряду с блаженным ощущением свободы и безнаказанности испытывает постоянный страх стать жертвой насилия (со стороны незнакомых взрослых, милиции, преступников, «маньяков Чикатило», тех, кто постарше и посильнее). Кроме того, всегда присутствует угроза нападения со стороны ровесников – тех, с которыми не установлены непосредственные личные отношения. В плохо регулируемых пространствах мальчикам приходится самим устанавливать нормы взаимодействия и решать проблему насилия.
Поделив между собой территории, группировки переходят от насилия и войн к «мирному сосуществованию». Но именно на первом, «героическом», этапе жизни группировок, когда они борются за контроль над территорией, рождаются их мифы, история, символика, стиль одежды, особая походка, места сборов, граффити и т. д. Затем эти отношения увековечиваются.
Как показывает Стивенсон, член казанской молодежной группировки не подпадает под стереотипные представления о «хулигане», «шпане», «трудном подростке», оппозиционно настроенном по отношению к семье, школе, любым общепринятым авторитетам и институтам и демонстрирующем это с помощью неповиновения, спонтанных вспышек насилия или вандализма. Эти молодые люди учатся в школах и институтах, многие ориентированы на легальную карьеру, в том числе в органах государственной власти. У них нет желания «светиться»: если парень занесен в базу данных милиции по группировкам, его могут не взять на работу в государственные учреждения. Мелкие доходы от рэкета не приносят членам группировки, не принадлежащим к слою авторитетов, больших богатств, многие из них постоянно или временно работают по найму – на автостоянке, на стройке, в гараже или на заводе. По свидетельствам учителей казанских школ, члены группировок ведут себя по возможности незаметно, никогда не грубят, стараются не пропускать уроков и не привлекать внимания учителей к своей внешкольной жизни. Впрочем, соученики конечно же знают о том, кто из их одноклассников состоит в группировке, да и сами учителя говорят, что догадываются об этом по особой походке, жестам, манере себя вести и т. д.
То есть сначала это просто двойная жизнь – дома и в школе одна, а на улице другая, – опыт которой имеет едва ли не большинство обычных подростков, причем не только в мегаполисах. Но если, как это произошло в Казани, молодежные группировки подчинены взрослым криминальным авторитетам и вся территория города между ними уже поделена, выросший подросток не в силах освободиться из‑под их власти и влияния. Признание идеологии маскулинности и круговая порука – плата за личную безопасность.
В Москве, где выборка у Стивенсон была меньше и младше (6 фокус‑групп и 23 глубинных интервью с мальчиками и девочками от 12 до 17 лет), подростковые группировки с организованной преступностью практически не связаны. Участвующие в них «пацаны» всячески утверждают свою «нормальность». В школе они учатся неважно и ее не любят, двор и улица – их главное безопасное пространство. «В чужих районах может случиться все, что угодно». Уличное братство имеет собственный кодекс чести, включая защиту своей территории. «Пацан должен уметь драться. Надо не бояться, что у тебя личико будет грязное или побитое…»
Естественными законными жертвами пацанов являются слабые, домашние «ботаники», которые априори стоят ниже любого пацана.

«– Они не такие, как остальные. А большинство такие, как мы.
– Это те, кто делает уроки и учится на пятерки. Не гуляют, сидят дома, все время за уроками, за компьютером.
– Они говорят: "Мама мне не разрешает. Мама мне сказала, в 9 часов домой. Мама сказала не курить".
– Ботаники – они все в круглых очках ходят.
– У них портфели, как у первоклассников, штаны прямые, свитер какой‑нибудь такой, и идут с книжкой» (Стивенсон, 2008).

В политизированных группировках и движениях идеологическая составляющая играет большую роль, чем в субкультурных сообществах, но субъективные мотивы вступления в них так же многообразны (Лебедев, 2008). В общем и целом, чем консервативнее идеологические ценности молодежной группы и чем больше она милитаризирована, тем сильнее она тяготеет к гегемонной маскулинности с типичными для нее мизогинией, гомофобией и агрессивностью. Принадлежность группировки или движения к определенной части политического спектра влияет на эти свойства сильнее, чем мера ее собственного радикализма. Например, политически ангажированные радикалы‑нацболы придерживаются менее жесткого канона маскулинности (их героинями и лидерами нередко бывают девушки), чем политически аморфные, но идеологически консервативные гопники, футбольные фанаты или праворадикальные евразийцы.
Современные российские подростки в большинстве своем аполитичны и ориентируются не столько на политические идеи и партии, сколько на собственные субкультуры. Их групповой канон чаще всего материализуется в музыке, одежде, языке и стиле поведения, выбор которых, особенно при наличии Интернета, достаточно широк.

«По сути дела, перед каждым современным тинейджером, в крупном городе, в 12–15 лет с неизбежностью встает вопрос, кем быть. Не будем… преувеличивать меру осознанности принимаемого решения: на тот или иной субкультурный путь подросток, как правило, попадает, ориентируясь на уже определившихся в этом отношении одноклассников, приятелей по двору и т. д., а не на идеологическую программу движения, хотя нередко случается и такое. Однако при этом он всегда в курсе альтернативных возможностей – уже хотя бы потому, что, войдя в то или иное сообщество, автоматически включается в систему отношений, существующих между данной субкультурой и другими, одновременно с презентирующим текстом своего сообщества овладевает необходимым комплексом реноме остальных сообществ. Так, неофит‑рэпер отлично знает, что ему следует драться с алисоманами и металлистами, остерегаться скинхедов и хулиганов (которые ищут повода избить его как апологета культуры „нигеров“), тусоваться с граффитчиками и экстремальщиками.
Более того, владение общей «раскладкой» позволяет тинейджерам большого города сознательно варьировать собственную идентификацию, последовательно и переменно рядясь в субкультурные одежды – как в переносном, так и в буквальном смысле – то одного, то другого молодежного движения. Нам довелось однажды слышать разговор двух подростков 12–13 лет. Один из них жаловался другому на то, как ему «везет» на встречи с представителями враждебных групп, и сетовал, что, как бы он ни оделся, на улице ему обязательно попадутся антагонисты. Описывал он эту ситуацию замечательной по своей выразительности формулой: «Когда рэпаком – тогда хулсы, когда хулсом – тогда рэпаки»»(Головин, Лурье, 2004. С. 53).

Некоторые молодежные субкультуры отличаются постоянством, передают свои традиции из поколения в поколение и являются, по сути, интернациональными. Это касается, в частности, футбольных фанатов и хулиганов.

Систематическое, с 2001 по 2006 г. интервьюирование игроков, болельщиков и активистов шести профессиональных футбольных клубов в Нидерландах, Испании и Англии показало, что наряду с существенными национальными и иными особенностями футбольные хулиганы имеют целый ряд общих черт (Spaaij, 2008).
Футбольные хулиганы формируют свою коллективную идентичность не через преданность своей команде или вообще футболу, а через насильственную конфронтацию с соперничающими хулиганами, которых они должны запугать и победить. По одному из их неписаных правил, драться можно только с хулиганами команды‑соперника или с полицией, но не с другими зрителями или неагрессивными болельщиками. Драка – это прежде всего способ преодоления скуки и достижения эмоционального возбуждения. Не случайно футбольное хулиганство привлекательно главным образом для подростков. Старшие мужчины, не переставая быть ярыми болельщиками, утрачивают вкус к драке и насилию, которые для подростков важнее самой игры. Групповое членство и межгрупповая конфронтация вызывают у фанов сильное возбуждение и скачок адреналина, который кажется им «лучше,чем секс». Это классическое проявление любви к риску и острым ощущениям.
При этом чувство собственной гипермаскулинности легко генерализуется, а превосходство над противником из локального, чисто спортивного, превращается в чувство своего глобального – расового, этнического и сексуального – превосходства над всеми остальными. Недаром на стадионах так часто раздаются расистские и гомофобские кричалки, которые тот же самый человек не позволит себе при других обстоятельствах и будет искренне уверять, что ничего подобного он на самом деле не думает.
Вместе с чувством гегемонной маскулинности футбольные хулиганы всячески культивируют насилие. Аура гипермаскулинности, силы и «крутизны» повышает их самоуважение и репутацию среди ровесников. Футбольный хулиган гордится тем, что его группа «самая крутая», даже если команда, за которую он болеет, заведомо не является и не может быть лучшей.
Это дополняется территориальной идентификацией и борьбой за публичное пространство. «Чужие» болельщики воспринимаются не просто как противники, но и как захватчики «нашей» территории, и эта враждебность тут же легко распространяется на всех пришлых – «понаехали тут». Нередко это побуждает хулиганов нарушать даже собственный кодекс чести, запрещающий нападать на посторонних.
Еще один территориальный императив: драка разрешается только в пространстве футбольного соперничества, за рамками стадиона два хулигана из враждебных команд могут мирно жить в соседних домах. В то же время межгрупповая агрессия укрепляет внутригрупповые связи, чувство солидарности, дружбы и взаимопомощи. Идентификация со своей группой повышает чувство личной безопасности и становится более важной, чем многие другие социальные идентичности.

Эти свойства футбольных фанатов делают их потенциально социально опасными. Нередко потасовки на стадионе превращаются в кровопролитные сражения и массовые беспорядки. Тем более что «под фанатов» сплошь и рядом «косят» политические группировки фашистского типа. Списать драку или убийство на почве национальной неприязни на бытовые «футбольные разборки» милиции проще, чем открывать уголовное дело по политической статье.
Многие подростково‑юношеские сообщества группируются вокруг каких‑то музыкальных пристрастий. В принципе, любые музыкальные вкусы имеют свои возрастные (разные поколения предпочитают разную музыку, ту, к которой они привыкли в юности) и гендерные характеристики. В отношении популярной музыки эти различия выражены больше, чем классической (см. Sexing the Grove, 1997).
Некоторые виды музыки, например рок, считаются исключительно мужскими, утверждающими фаллическое начало, мужскую силу и солидарность, тогда как поп‑музыка адресована скорее девушкам. Рок считается мужским, потому что в нем присутствуют телесная подлинность, искренность, прямота и выразительность, тогда как поп – нечто заведомо условное, искусственное, рассчитанное на танец и манипуляцию аудиторией, это «женственное» развлечение. Впрочем, даже в поп‑музыке женщинам чаще отводится роль не производителей, а фанов. Никаких физических резонов для этого нет, женщины не менее музыкальны, чем мужчины, но на исполнителей, как и на публику, влияют социальные установки. Исполнителям‑мужчинам легче поддерживать на своих концертах атмосферу буйства, которую особенно ценит мужская молодежная аудитория. Различна и реакция публики. После концерта слушатель может сказать певице: «Мне нравятся твои волосы». Парню ничего похожего не скажут, это было бы откровенно «по‑геевски».

Музыкальные предпочтения и проблемное поведение. Интерлюдия

Между стилем подростковой музыки и поведением ее поклонников существует определенная связь, но для понимания ее нужны значительно более сложные исследования. Приведу один‑единственный пример.
Уже много лет педагогов, врачей и родителей беспокоит увлечение подростков тяжелым металлом и хип‑хопом. Исследования многочисленных групп американских, канадских и австралийских подростков показывают, что «металлисты» чаще других подростков проявляют чувства враждебности (особенно к женщинам), противоправное поведение, агрессию, склонность к алкоголю и наркозависимости и к безрассудным, рискованным поступкам, которые на языке психологии и психиатрии называются экстернализацией (Miranda, Claes, 2004). Чем объясняется эта связь? На сей счет существуют разные теории. С точки зрения социокогнитивной перспективы, ведущим элементом в этой связке являются культурно‑стилевые предпочтения: предпочтение музыкальных стилей с антисоциальным содержанием активизирует антисоциальные когнитивные схемы, что в дальнейшем может приводить к антисоциальным действиям. Это подтверждают результаты нескольких экспериментальных исследований: юноши, которым демонстрировали видео с агрессивным рэпом, выражали большую готовность прибегать к насилию, чем те, кто слушал неагрессивную музыку или не слушал никакой. Но возможны и другие объяснения: подростков может привлекать девиантный стиль жизни, частью которого является соответствующая музыка, или они хотят «соответствовать» нормам той группы, к которой они принадлежат или которая является для них референтной (нормативной). Психосоциальная парадигма противоположна социокогнитивной: проблемные, девиантные подростки предпочитают и ищут созвучные своему настроению музыкальные стили, идентифицируясь с соответствующими субкультурами и группами. Иными словами, музыка не порождает психологические проблемы, а отражает и выражает их.
Какая теория точнее? Чтобы ответить на этот вопрос, «поперечных срезов» недостаточно. Кроме того, мы мало знаем, насколько подростковые культурные предпочтения стабильны во времени, и можно ли судить об общих тенденциях только по североамериканским и австралийским данным? Наконец, последний вопрос, особенно важный для нашей темы, касается гендерных различий. По американским и канадским данным, предпочтение девиантных музыкальных культур считается более социально приемлемым для мальчиков, чем для девочек. Это делает примыкающих к ним девочек более уязвимыми. Например, канадские поклонницы хеви‑метал более подвержены чувствам отчуждения и аномии и чаще предпринимают суицидные попытки, чем их товарищи‑юноши (Lacourse et al., 2001).
Чтобы разобраться в этом, группа нидерландских исследователей (Selfhout et al., 2008) поставила следующие вопросы: 1. Насколько стабильны предпочтения голландских подростков к хеви‑метал и хип‑хопу в течение двух лет? 2. В какой мере предпочтение определенного стиля юношеской культуры служит предвестником будущего проблемного поведения (экстернализации), а в какой мере, наоборот, проблемное поведение способствует приобщению к данной субкультуре? 3. Какая разница в этом существует между мальчиками и девочками?
Опрос был частью крупного лонгитюдного исследования в 12 разных школах, выборка состояла из 931 подростка (52,3 % мальчиков и 47,7 % девочек) от 11 до 18 лет. Кроме самих подростков, опрашивались их родители. Опрос проходил в две волны, с интервалом в 2 года. Культурно‑стилевые предпочтения подростков определялись по двум показателям – групповой идентификации и музыкальным предпочтениям, а экстернализация – по показателям прямой и непрямой агрессии и противоправного поведения (как часто респонденты совершали за последний год такие поступки, как кража, вандализм, невооруженная драка и т. п., всего 23 типа действий).
Статистический анализ подтвердил относительную устойчивость стилевых музыкальных предпочтений голландских подростков, они не склонны часто менять свои стилевые пристрастия. Это значит, что юношеские субкультуры, содержащие какие‑то опасные элементы, могут влиять и на социальное поведение подростков. Что касается временной последовательности музыки и проблемного поведения, исследование подтверждает социокогнитивную теорию: любовь к хеви‑метал и хип‑хопу предвещает в дальнейшем экстернализирующее проблемное поведение подростка, тогда как обратной связи, между проблемным поведением и последующим увлечением хеви‑металом и хип‑хопом, не обнаружено, причем это верно и для младших, и для старших подростков. Иными словами, подростки с сильными предпочтениями хеви‑метал или хип‑хопа могут чаще подвергаться воздействию музыки и видео с антисоциальным контентом, что может побуждать их вести себя более вызывающе и активизировать антисоциальные когнитивные схемы. Психосоциальная гипотеза, согласно которой тяготение к агрессивной музыке является следствием предшествующего проблемного поведения подростка, подтверждения не нашла. Гипотеза, согласно которой связь между хеви‑метал и экстернализацией опосредствуется гендером, подтвердилась частично, причем обнаружился неожиданный эффект: влияние хеви‑метал на экстернализацию у мальчиков сильнее, чем у девочек. Возможно, это объясняется тем, что среди голландских девочек распространены более мягкие формы этой музыки, не ассоциирующиеся с гендерными различиями.
Тем не менее, исследователи призывают интерпретировать их выводы осторожно. Хотя лонгитюдные исследования обладают большей объяснительной силой, чем поперечные срезы, однозначной причинной связи они не устанавливают. Вполне возможно, что связь между музыкальными предпочтениями подростка и его проблемным поведением обусловлена каким‑то третьим фактором. Молодежные культурные ориентации могут быть «посредником» между личностными чертами подростка и его экстернализирующим поведением: детей с высокими показателями по таким чертам, как любовь к острым ощущениям, могут привлекать музыкальные стили и культурные сообщества, которые соответствуют их уровню активности, любопытства и потребности в возбуждении в начале подросткового возраста. Высокоэнергичная музыка и связанные с ней молодежные культуры, пронизанные духом приключений и поиска, могут непропорциально импонировать этим молодым людям. Иными словами, базовые личностные свойства, а затем культурные предпочтения и членство в группах сверстников, которые периодически, ради острых ощущений, нарушают социальные правила, могут в дальнейшем стимулировать коллективное экстернализирующее поведение. Популярные подростковые культуры могут выполнять в этой последовательной цепочке развития функции моста между личностью и типичной для среднего и старшего подросткового возраста экстернализацией.
Гендерные различия присутствуют даже в коллекционировании музыкальных записей. Когда один английский режиссер интервьюировал для документального фильма около 100 коллекционеров, среди них оказалось только пять женщин. Хотя мальчики и девочки одинаково склонны что‑то коллекционировать, девочки чаще делают это для собственного удовольствия (одежда, красивые вещи), тогда как мальчикам коллекция важна для самоутверждения и показа другим; это предметная, соревновательная деятельность, средство общения с другими мальчиками. Ценимые в их среде музыкальные знания мальчики «носят» так же, как девочки одежду и украшения. Коллекционирование музыкальных записей – любимое занятие «ботаников», дающее им преимущество перед более атлетическими, спортивными «джоками».
Гендерная дифференциация существует и в сфере танцев. Во всех традиционных культурах мужчины танцуют, как минимум, не меньше женщин. Морис Бежар даже считал танец специфически мужским видом искусства. Танец – необходимый, а подчас и главный компонент ухаживания. Мужской танец всегда резко отличается от женского. В отличие от подлинной народной культуры, примитивная городская маскулинность считает танец чем‑то женственным, что мальчику не подобает. Как трудно мальчику из рабочей среды отстоять свое право заниматься танцами, показывает фильм Стивена Дэлдри «Билли Элиот», признанный лучшим британским фильмом 2000 года. Когда одиннадцатилетний шахтерский сын Билли променял бокс на занятия балетными танцами, его отец и старший брат пришли в ярость, усмотрев в этом не только проявление женственности, но и признаки гомосексуальности. Билли и его учительнице пришлось приложить поистине героические усилия, чтобы добиться признания со стороны домашних и поступить в Королевскую балетную школу.
Мальчикам‑подросткам мешает не только гомофобия, но и стеснительность, смущение из‑за своей угловатости и неуклюжести. Между тем танец может творить чудеса. Власть и могущество танца я понял в 1970‑х в «Артеке» у Евгения Александровича Васильева. Танцевальные вечера еженедельно проходили во всех дружинах, но ничего особенного там не было, а стеснительные мальчишки в них просто не участвовали. У Васильева в «Лесной дружине» это было невозможно. Он не только лично всем руководил (а показывали танцы по‑настоящему артистичные вожатые), но и не позволял никому оставаться в стороне. И происходило чудо: неуклюжий подросток против воли становился в крут, входил в коллективный ритм, и очень скоро у него появлялись изящество и грация, а вместе с ними – уверенность в себе. Я говорил, что если бы можно было всех советских подростков провести через Васильевские танцы, мы бы значительно уменьшили число неврозов, а возможно – и насильственных преступлений. По сравнению с этим, даже проходивший в дружине театрализованный «суд над фашизмом» казался пустяком.
Очень многое для формирования эмоциональной культуры мальчиков дает театральное искусство, возможность принимать на себя и проигрывать разные, в том числе взаимоисключающие, роли и идентичности. Это отлично показано в таких классических советских фильмах, как «Сто дней после детства» Сергея Соловьева. Но я хочу воспользоваться другим примером.

Воспоминания о ТЮТе

Однажды в 1969 г. Ленфильм пригласил меня на просмотр нового фильма Игоря Масленникова «Завтра, третьего апреля», по известному рассказу Ильи Зверева. Фильм посвящен шестиклассникам, и снимались в нем ребята того же возраста, что и персонажи. Режиссер отобрал подходящих детей, их собрали в один класс, полгода они привыкали друг к другу, а потом был снят фильм. На просмотре присутствовали директора ленинградских школ, которые задали режиссеру много вопросов, включая такой: «Похожи ли ребята на персонажей, которых они играют?»
Игорь Федорович сказал, что может ответить только относительно мальчиков, что же касается девочек, то «они в этом возрасте настолько глупы» (буквально так и сказал), что никакую цельную роль сыграть не могут. Их можно заставить сыграть лишь отдельные эпизоды и состояния, все остальное – дело режиссера и оператора. Ответ режиссера меня поразил. С одной стороны, его мнение явно противоречит данным психологии развития, согласно которым девочки в этом возрасте по многим показателями, включая интеллектуальные, существенно опережают мальчиков. С другой стороны, Масленников – человек умный, и детей, с которыми работал, он прекрасно знал. Откуда же парадокс?
Может быть, его можно объяснить разницей в темпах развития самосознания у мальчиков и девочек? Подросток, озабоченный образом собственного «Я», все время проигрывает разные роли и кого‑то изображает, именно поэтому его поведение кажется неестественным, хотя другим оно быть не может. Возможно, в это время ему одинаково трудно сыграть «на публику» как самого себя, так и другого. Может быть, разница между мальчиками и девочками объясняется тем, что у девочек этот процесс начинается и заканчивается раньше, чем у мальчиков? Но как проверить это предположение?
И тогда я вспомнил о ТЮТе, Театре юношеского творчества при Ленинградском дворце пионеров. Этот театральный коллектив был основан в 1956 г. замечательным педагогом и режиссером детского театра Матвеем Григорьевичем Дубровиным (1911–1974). ТЮТ задумывался не просто как детский театр, а как способ формировать личность с помощью драматического искусства. Вне зависимости от того, связывают ли его выпускники в дальнейшем свою судьбу со сценой, ТЮТ помогает им стать развитыми и гармоничными людьми. Это достигается, в частности, тем, что его воспитанники не только ставят спектакли и играют в них, но и самостоятельно их обслуживают, осваивая, наряду с актерским мастерством, различные театральные профессии: осветителя, монтировщика, бутафора, костюмера, гримера и др. Это резко уменьшает риск естественной для всякого театра звездной болезни и позволяет поддерживать между детьми дух равенства, независимо от степени их творческой одаренности.
В 2006 г. ТЮТ отметил свое 50‑летие. Сейчас в нем 250 юных петербуржцев от 4 до 18 лет, около 20 творческих групп и 9 обслуживающих цехов. ТЮТ имеет собственную сцену, которая по технической оснащенности сравнима с лучшими сценическими площадками города. В его репертуаре пьесы У. Шекспира и А. Чехова, Г. Ибсена, Р. Шекли, Т. Стоппарда, В. Соллогуба и многих других российских и зарубежных драматургов. С момента основания ТЮТ является настоящей «кузницей кадров» для петербургского театра. В нем начинали Николай Буров, Лев Додин, Александр Галибин, Сергей Соловьев, Станислав Ландграф, Вениамин и Глеб Фильштинские, Андрей Краско, Николай Фоменко и многие другие талантливые актеры, театральные педагоги и деятели театра.
Я процитировал рекламный проспект, но в нем – чистая правда. Впервые я познакомился с ТЮТом еще в 1965 г. в «Орленке», когда был жив его основатель, но тогда мне было не до него. Много лет спустя мне в руки попали два мальчишеских дневника (в отличие от девичьих дневников, это явление редкое), и в обоих фигурировал ТЮТ. Это было странно. Я привык думать, что замечательные детские учреждения, как правило, умирают вместе со своими создателями или деградируют, а ТЮТ почему‑то живет и после смерти Дубровина. Почему?
Я позвонил главному режиссеру Евгению Юрьевичу Сазонову, он любезно пригласил меня в гости, я стал бывать не только во Дворце пионеров, но дважды по неделе жил вместе с тютовцами в летнем лагере.
На первый вопрос – почему ТЮТ пережил своего основателя? – ответ нашелся быстро. Все его педагоги и воспитатели сами выросли в ТЮТе и просто не могли существовать вне его. Это облегчило поддержание традиции и стиля отношений, заложенных Дубровиным.
Вообще говоря, жизнь в ТЮТе была не беспроблемной. Благодаря наличию производственных цехов, в нем мог найти себя и отличиться не только будущий талант, а и самый обычный ребенок. Для детей главным было общение, которое часто отодвигало на задний план и семью, и школу. Разумеется, хорошая школьная успеваемость была обязательным условием, если ребенок не успевал, его не допускали в ТЮТ. Но регулярное посещение ТЮТа требовало времени. Как это скажется на будущем ребенка, особенно старшеклассника?
Обеспокоенная мама приходила к Сазонову и спрашивала: «Что, мой мальчик талантлив, у него есть шанс поступить в театральный институт?» – «Да нет, он у нас больше преуспевает в изготовлении декораций». – «Так зачем же он теряет время? Пусть лучше займется чем‑то полезным для будущей карьеры!» Но мальчик не хотел уходить из ТЮТа, ему было тут хорошо. Любящие родители, мыслящие жизнь своего ребенка как карьеру, не понимают, что хорошо проведенное трудное время, каким является для многих отрочество и юность, это не потеря, а приобретение, только не материальное, а эмоциональное.
Психологическая атмосфера тютовского лагеря была весьма необычной. В «Орленке» я привык иметь дело с интеллектуальными физматиками, а здесь на первом плане были эмоции. И взрослые их всегда замечали. Таких тонких взрослых я в обычных лагерях не видел. Были и забавные наблюдения общего характера.
Как известно, главные жизненные потребности, например попить, возникают у подростка сразу после отбоя, предвидеть их невозможно. Толстый шестиклассник, который не успел запастись водой, к смущению воспитателей и моему удовольствию (всегда хорошо быть при деле), приспособил меня на роль водоноса: попросил принести снизу из колонки бутылку воды. Одолеть два этажа мне было нетрудно, заодно я взял бутылку и у старших мальчиков, потом несколько минут пробыл в палате у малышей, а когда снова заглянул к старшим, увидел сцену, которая меня поразила: девятиклассник, который пил принесенную мною воду, увидев меня, инстинктивно пытался спрятать руку с бутылкой под кровать.
В первый момент мне стало смешно. Пить воду никому не запрещалось. Я не был начальником, да и вообще здешние дети не были затюканными. Наконец, я только что сам принес им эту воду. Тем не менее, увидев взрослого, юноша инстинктивно прячется. До чего же замордованы наши дети! Как глобально они не доверяют взрослым! Насколько не развито у них чувство собственного достоинства! И ради чего мы растим из них исподтишников?
А вот на собственно театральный вопрос ответа так и не нашлось. Когда я попросил тютовских педагогов (среди них были и мужчины, и женщины) вспомнить своих наиболее ярких воспитанников, они задумались, но потом называли исключительно мальчиков. Кстати, приведенный выше список знаменитостей, взятый с тютовского сайта, состоит из одних мужских фамилий. А где же девочки? Или женский актерский талант не проявляется в детстве? Почему вдумчивые театральные педагоги никого не вспомнили? Или индивидуальные различия мальчиков проявляются ярче? Я подумал, что, может быть, удастся что‑нибудь нащупать путем непосредственного наблюдения детского актерства, но стало ясно, что это не получится. Чтобы сопоставить актерские достижения ребенка с уровнем развития его самосознания, нужно выравнять не только детей (по полу, возрасту и т. д.), но и предлагаемые им роли. Играть роль собственного ровесника, героя исторической драмы или сказочного персонажа (из всех виденных мною тютовских спектаклей в последнем случае детская выдумка была наиболее раскованной и свободной) – задачи совершенно разные. Так мой вопрос и остался вопросом. Зато мнение, что учителя запоминают мальчиков лучше, чем девочек, подтвердилось не только на юных физматиках, но и в театральной среде.

Гендерно‑возрастные вариации художественных вкусов материализуются в соперничающих подростковых субкультурах, где постоянно возникает нечто новое. Сегодня одной из самых популярных подростковых субкультур является образовавшаяся на базе одноименного музыкального стиля культура эмо (англ. етоот emotional– эмоциональный) (Козлов, 2007). Ее приверженцы, эмокиды (англ. kid– молодой человек, ребенок) в зависимости от пола подразделяются на эмобоев и эмогёрлс.
Как любое субкультурное течение, культура эмо имеет длинную предысторию. У истоков ее стоят панки, суть которых на одном интернет‑форуме кто‑то определил как «немытая голова, одежда ярких цветов, протест против войны, в общем, дайте нам свободную любовь, остальное не важно». В 1970‑х годах на волне постпанка появилась готическая субкультура, культивирующая индивидуальность и глобальный пессимизм. Для ее последователей, готов, типичны любовь к готической музыке, пессимистический взгляд на жизнь, интерес к смерти, мистицизму и эзотерике, хоррор‑литературе и фильмам и пристрастие к черным тонам в одежде.
В дальнейшем готов сменили эмо, акцентирующие свободу выражения эмоций. Главные ценности эмокидов – самовыражение, чувствительность и противостояние несправедливости. Эмокид – ранимый и часто депрессивный человек. Он выделяется из толпы ярким внешним видом (сочетание черного с розовым), ищет единомышленников и мечтает о счастливой любви. Стереотипное представление изображает эмо как плаксивых мальчиков и девочек. На самом деле все гораздо сложнее. Культура эмо пропагандирует наивно‑детский, чистый взгляд на мир, интровертность, романтизм, акцент на внутренних переживаниях и возвышенной любви. Она проповедует здоровый образ жизни, отказ от табака, наркотиков и алкоголя, разборчивость в сексуальных связях. Правила Эмо‑форумов жестко ограничивают мат и категорически запрещают «создавать темы с поддержкой расизма, нацизма, фашизма и прочего ужаса», «сообщения с унижением кого‑либо или чего‑либо будут удаляться, а пользователи – баниться».
Популярный молодежный писатель Антон Соя опубликовал в 2008 г. роман «ЭмоБой». Герой этой книги 18‑летний студент спортивного вуза Егор Трушин интересуется штангой больше, чем эмоциями, но, ожидая свою девушку Кити с концерта, он оказывается свидетелем флэшмоба, устроенного ненавистниками эмо. Пытаясь защитить единомышленников своей подруги, Егор ввязывается в драку и погибает, после чего оказывается в Эмомире, созданном подсознанием Кити. В этом мире Егор становится Эгором, приобретает сверхчеловеческое могущество, а по ночам вселяется в сны своих обидчиков.
В отличие от большинства подростковых субкультур, эмо не принимают мужского шовинизма, мальчики и девочки у них выглядят равноценными. Для них важнее индивидуальные различия.
Для многих эмобоев, как и для обычных боев, философия особого интереса не представляет.
«Мне 13! Звать Егор, живу в Питере!!! Ищу девушку».
Поскольку подростковые субкультуры враждуют друг с другом, эмо противостоят антиэмо, по словам которых эмо – «малолетки, которые помешаны на проявлении эмоций, плаче и обращении на себя внимания», «сопливят и режут вены». Для антиэмо характерно следующее, взятое из Интернета, стихотворение:
Эмобой – мой враг

Кто такие эмобой?
Это дети‑пидарки:
чёлки чёрные и боты,
шириною в две ноги.

Ебанутые тоннели,
Пидарасские значки,
Ненавижу эмобоев,
Если ты такой – умри.

Эмокультура часто подвергается критике за то, что она пропагандирует депрессию и подростковые самоубийства.
В начале 2008 г. в прессе появились сведения, что ФСБ намерена бороться с распространением эмо. 2 июня 2008 г. в Госдуме состоялись парламентские слушания, на которых обсуждалась «Концепция государственной политики в области духовно‑нравственного воспитания детей в РФ и защиты их нравственности». Особую нетерпимость разработчики концепции проявили к эмо и готам, приравняв их по степени общественной опасности к скинхедам, футбольным фанатам, нацболам и антифашистам. Законопроект был встречен СМИ с иронией. По выражению Елены Омельченко, «это прямое проявление социального страха или фобии перед стремлением молодежи к инаковости, прежде всего стилистической, за которой видится опасность развития других форм мысли, которые могут быть потенциально опасны для проводимой идеологии» (Омельченко, 2009). Точнее всего оценил очередной парламентский цирк Дмитрий Быков в стихотворении «Эмобой»:

«Какая проклятая это работа – в парламент играть неподвижно и немо, ни разу не видев реального гота и толком не зная, как выглядит эмо! Вот так же, я помню, в советское время, в последнем припадке, в бессмысленном хрипе, бороться взялись с неформалами всеми, и главной опасностью сделались хиппи. Они населенью желали добра ведь, никто не видал безобидней народца, но было в стране ничего не поправить, а надо же было хоть с чем‑то бороться! Вот так и сегодня: и рейтинг вознесся, и бабки текут, и безмолвствует паства, и больше в стране ни за что не возьмешься: все либо бессмысленно, либо опасно. На фоне того шоколадного крема, которым нас медиа кормят до рвоты, – остались одни непокорные эмо да в черную кожу одетые готы».

Пока одни представители правящей партии думают, как бы запретить молодежные субкультуры, другие проводят с ними семинары и устанавливают контакты, памятуя, что «2009 год объявлен Годом молодежи и сумма средств, выделяемая на молодежную политику, увеличивается в разы». Кому же, как не партии власти, осваивать деньги?
Анализ изменчивых мальчишеских субкультур выходит за рамки моих задач и возможностей. Тем более что связи современных мальчиков, как и вообще детей и подростков, с социумом осуществляются не только через них. Важнейшее новое явление современной культуры – появление громадного информационного пространства, дающего продвинутому подростку доступ к самой разнообразной и важной для него информации через голову его непосредственных воспитателей и наставников. В той или иной степени так бывало и раньше, по этому поводу рефлексировали уже Платон и, более социологично, Монтескье (см. гл. 1). Однако появление сначала средств массовой информации, особенно радио и телевидения, а затем интерактивного Интернета, качественно изменило положение вещей. Кроме того что подростки получают информацию и создают свой круг общения помимо воли и через головы старших, и вообще своего ближайшего окружения, они еще и технически разбираются в новых коммуникативных технологиях значительно лучше своих «предков». В России, приобщившейся к новой коммуникативной культуре с большим историческим опозданием, эта проблема стоит особенно остро. Социологи только начинают ее осмысливать, причем используя весьма скудные имеющиеся данные (Цымбаленко, Шариков, Щеглова, 2006).
Озабоченные потерей своего влияния взрослые пытаются наверстать упущенное с помощью усиления административного контроля, но запретительная стратегия обречена на неудачу. Овладение компьютером и Интернетом сегодня во многом аналогично роли обычной грамотности в недавнем прошлом. Хотя по всем параметрам компьютерной грамотности современные дети далеко опережают поколение своих родителей, последние претендуют на сохранение социального контроля в своих руках. Несколько утрируя, можно сказать, что неграмотные люди берутся учить грамотных, что им следует читать и как они должны писать. Ничего путного из этого не выходит, грамотные подростки всегда найдут способ обойти заслоны, поставленные перед ними учителями и законодателями, да еще словят дополнительный кайф от самого факта нарушения запрета. Разумеется, законодатели тоже не дураки. Они не столько ждут от симуляции властной деятельности реальных результатов, сколько хотят «отметиться», показать пожилым избирателям, как хорошо они защищают детей, нравственность, культуру и другие вечные ценности.
Замена педагогики сотрудничества на макросоциальном уровне авторитарными методами отражается и в терминологии. Понятие массовых коммуникаций предполагает наличие интерактивного диалога. Однако в нашей стране этот термин не прижился, газеты и телевидение у нас называют средствами массовой информации, за которой нередко скрывается примитивная индоктринация и пропаганда. Сделать то же самое с Интернетом практически невозможно. Массовый уход подростков в Интернет дает им новую свободу, но одновременно порождает дополнительные риски и опасности.
В этой связи я хотел бы подчеркнуть одну из общих, родовых особенностей мальчишества, которая проявляется также в сфере политических предпочтений, – повышенную склонность мальчиков к радикализму и экстремизму.
Систематических исследований этой проблемы я не знаю, но сопоставление политических установок 1 429 московских старшеклассников ясно показывает, что мальчики склонны по всем вопросам выбирать более радикальные, «силовые», и в этом смысле экстремистские{8} решения, чем их ровесницы. Вот как это выглядит в процентах (Собкин, Федотова, 2004).

Как видно из приведенных цифр, мальчики по всем пунктам гораздо менее толерантны, чем девочки, причем разница между ними очень велика – от 1,5–2 до 12 раз. Большую терпимость, чем девочки, мальчики высказывают лишь по отношению к алкоголикам – 57,5 % против 39,1.
Нетерпимость мальчиков ко всему тому, что они осуждают и считают опасным, не является ни всеобщей, ни имманентной. Чувства вражды и ненависти ни в одном случае не превышают 30 % выборки. Как и у взрослых, мальчишеская нетерпимость и ксенофобия тесно связаны с социально‑экономическими факторами, в более состоятельной и образованной среде уровень толерантности выше, чем среди обездоленных.
Существенным негативным фактором является также принадлежность подростков и юношей к этнорелигиозному большинству. Например, при опросе 2 455 учеников 8‑11‑х классов выяснилось, что русские православные подростки значительно менее терпимы к другим конфессиям, чем представители религиозных меньшинств. Больше половины татарских школьников и три пятых азербайджанцев приветствуют появление новых христианских церквей, но только четверть русских положительно относятся к открытию новых мечетей. В отношении к синагогам разница еще больше (Шапиро, Герасимова, 2008).
Политический экстремизм и ксенофобия не создаются мальчиками, это органическая часть российской политической культуры. Однако возраст благоприятствует радикализму. У молодежи от 18 до 29 лет экстремистские установки по многим вопросам выражены слабее, чем среди 15‑17‑летних, да и гендерные различия с возрастом уменьшаются (Зубок, Чупров, 2008). Впрочем, при отсутствии лонгитюдных исследований, этого нельзя утверждать с уверенностью.
Мальчишеский экстремизм, тесно связанный с идеологией гегемонной маскулинности, – серьезная социально‑политическая проблема. На уровне индивидуального сознания он коренится в том, что мальчикам всегда импонирует сила, силовые решения кажутся им более мужественными, и это подкрепляет склонность к крайностям и радикализму. Такая идеология характерна для большинства мальчишеских субкультур.
Существенную роль играет и то обстоятельство, что в ближайшем окружении мальчиков‑подростков представителей организаций, которые можно условно назвать экстремистскими, значительно больше, чем в девичьей среде. Из опрошенных московских мальчиков 24,1 % имеют в экстремистских организациях знакомых и 3,3 % – близких друзей; у девочек соответствующие цифры 14,3 и 2,4 % (Собкин, Федотова, 2004). Мальчики чаще состоят в различных «неформальных группах»: к «экстремалам» себя причисляют 15 % опрошенных московских мальчиков и 5,7 % девочек, к футбольным фанатам – соответственно 13,7 и 2,6 %, причем для мальчиков эта групповая принадлежность психологически важнее, чем для девочек. Например, они чаще, чем девочки (20,3 против 12,5 %), склонны выбирать друзей из представителей той же группы и имеют в связи с этим больше конфликтов. Для девочек групповое членство менее существенно (Федотова, 2003).
Как бы то ни было, эти социально‑групповые свойства делают мальчиков‑подростков легкой добычей политических авантюристов как правого, так и левого толка.

Спорт и массовая культура

Рассеян утренник тяжелый,
На босу ногу день пришел;
А на дворе военной школы
Играют мальчики в футбол.
Чуть‑чуть неловки, мешковаты ‑
Как подобает в их лета, ‑
Кто мяч толкает угловатый,
Кто охраняет ворота…
Осип Мандельштам

В такие минуты он всегда чувствовал себя маленьким мальчиком на футбольном поле… Он как будто снова стоял на футбольном поле, внутри клетки драных веревчатых ворот, куда приткнули его, самого младшего, за нехваткой настоящего вратаря, и он, весь одеревенев, ждет великого позора, заранее зная, что не сможет удержать ни одного мяча…
Людмила Улицкая

Очень важный фактор формирования маскулинности и соответствующего образа «Я» – физкультура и спорт. Некоторые наивные взрослые думают, что главными мотивами спортивных занятий для подростков являются здоровье и красота. На самом деле первый мотив у мальчиков вообще не развит, здоровье им кажется естественной данностью, а эстетические соображения больше значимы для девочек; недаром женские виды спорта делают акцент на красоте, грации и изяществе. В репортажах о мужских видах спорта преобладают темы физической силы и доминирования, а о женских – внешний вид, привлекательность и грация (Klomsten, Marsh, Skaalvik, 2005).
Главный стимул любых физических упражнений для мальчиков, начиная со школьных уроков физкультуры и кончая профессиональным спортом, – конструирование маскулинности (Parker, 1996).
Квинтэссенция идеологии спорта – соревновательность, преодоление себя ценой предельного напряжения сил и дух команды (Дубин, 2006) – базовые ценности гегемонной маскулинности, к которым сознательно или бессознательно стремится почти каждый мальчик. Спорт изначально был такой же мужской деятельностью, как война. Соперник (противник) – враг, которого нужно победить любой ценой, причем победа одного означает унижение другого. По мере окультуривания спорта, как и войны, появляются новые акценты: соблюдение правил, поддержание исходного равенства и рыцарское отношение к соперникам. Но сложная диалектика игры по правилам предусматривает и легальные возможности их нарушения.
Как типично мужская деятельность спорт формирует черты характера, которые традиционно считаются мужскими, – силу, выносливость, напористость. Установка на высшие достижения соответствует канону маскулинности, повышая самооценку собственной маскулинности у тех мальчиков, которым удается достичь поставленных целей, и понижая ее у тех, кто с этим не справляется. Спорт также отличное средство компенсировать или симулировать воспринимаемый недостаток маскулинности, многие мальчики выбирают более маскулинные виды спорта, чтобы выглядеть более мужественными (Цикунова, 2006).
Спорт позволяет мальчику доказать свою маскулинность и быть признанным другими мальчиками. Это важно как для тех, кто этими свойствами обладает, так и для тех, у кого их нет. Мальчики, не участвующие в организованном спорте, имеют значительно более низкие самооценки не только по конкретным физическим способностям, спортивной компетентности, внешности, силе, выносливости, гибкости, координации, но и по глобальному физическому и общему самоуважению (Ricciardelli, McCabe, Ridge, 2006).
Общее ослабление гендерной поляризации проявляется и в сфере физкультуры и детско‑юношеского спорта. В развитых странах, где этому уделяют много внимания, разница в уровне физической активности мальчиков и девочек, степени их участия в спортивных занятиях и затратах времени на них заметно уменьшается. По данным большого американского лонгитюдного исследования 12 812 школьников от 10 до 18 лет, среднее количество часов, расходуемых в неделю на физические упражнения, составило 7,3‑11,6 часов у мальчиков и 8,0‑11,2 часов у девочек (Kahn et al., 2008). Тем не менее, гендерные различия не исчезают. Во‑первых, у мальчиков и девочек разные физические возможности, что сказывается и на спортивных результатах. Во‑вторых, у них разная мотивация.
Во всех странах Западного мира мальчики в среднем занимаются физическими упражнениями и спортом больше девочек, придают этому больше значения и чаще занимаются организованным спортом. Многие виды спорта сохраняют гендерную специфику (Klomsten, Marsh, Skaalvik, 2005). Типично мужскими видами спорта традиционно считаются ручной мяч, бейсбол, бобслей, бокс, воинские единоборства, футбол, хоккей на льду, мотогонки, регби, тяжелая атлетика и борьба. Мальчики чаще занимаются боксом, футболом, хоккеем на льду, воинскими единоборствами, а девочки – балетом, танцами, верховой ездой, фигурным катанием и аэробикой. Маскулинные виды спорта обычно включают одну или несколько следующих характеристик: опасность, риск, насилие, скорость, сила, выносливость, вызов и командный дух. Кроме того, с мужским спортом ассоциируются смелость и агрессия, а с женским – красота, элегантность и грация. Согласно многочисленным международным исследованиям, мальчики полагают, что спортивные достижения для них значительно важнее, чем для девочек; мальчики и девочки одинаково убеждены в том, что наличие спортивных способностей для мальчиков важнее, чем для девочек.
Иными словами, спорт – высокогендеризованная деятельность, в которой мальчики испытывают значительно более сильное давление, чем девочки. Эффект этого давления зависит от многих условий, включая особенности характера мальчика и его природных физических возможностей. Мы уже видели это, обсуждая проблемы образа «Я».
Уроки физкультурыи спортивные занятия не только подчеркивают гендерные различия, но и обостряют соревнование между мальчиками, способствуя формированию двух полярных позиций: мускуломании и спортофобии. Мускуломания,то есть отождествление маскулинности с мускулистостью, отрицательно коррелирует с уровнем самооценки своей внешности и положительно – с уровнем тщеславия и материальными затратами на «телостроительство», включая рациональное питание и регулирование веса (Morrison et al., 2004). Юноши, занятые силовым спортом, склонны описывать собственное тело и деятельность в технологических терминах – «машина», «работа», «командная игра», что так же неадекватно, как представление о теле как о «крепости». Такому техницизму способствуют и многие популярные спортивные издания.
Противоположный полюс – спортофобия(Plummer, 2006). Привычная ассоциация физической слабости и неловкости с «немужественностью» и гомосексуальностью побуждает некоторых мальчиков избегать спорта, чтобы не подвергаться насмешкам товарищей и не ставить под сомнение свою маскулинность. Мальчик, который не может нормально пробежать стометровку или бросает гранату «по‑девчоночьи», заранее чувствует себя обреченным. Для многих мальчиков уроки физкультуры – самое унизительное и ненавистное переживание школьной жизни: «Я ненавидел их, я по‑настоящему ненавидел их. Физкультура была моим самым ненавистным предметом. Она вызывала у меня ужас». Такие переживания, характерные не только для геев, часто имеют долгосрочные психологические последствия.
Общеизвестная ненависть российских школьников к «физре», одинаково сильная в раздельной и совместной школе, объясняется не только тем, что эти уроки скучны, в них недостает игровых моментов, но и тем, что многие мальчики (и девочки) чувствуют себя там крайне неуютно.

«Уроки физкультуры у нас всегда были какие‑то дурацкие, и особенно я стал их презирать с тех пор, как записался в секцию. Толкались мы в спортзале, корячились на шведской стенке, лазали по канату к потолку, прыгали через козла – противное занятие. Тем более что через козла я никак перескочить не мог. Даже тут у нас были учительницы, а не учителя, и все молоденькие, да бестолковые. „Да‑а, – усердно укоряла меня одна, – какой же ты защитник Родины, солдат, если через козла перепрыгнуть не можешь! Ну‑ка обеими ногами, раз!“ Я после такой моральной укоризны садился на лавочку, чертыхался, настроение никуда…» (Лиханов, 1995. С. 138–139).
«Школьные уроки физкультуры всегда занимали первые места в хит‑параде прогуливания. Полкласса обеспечено справками от всевозможных врачей – по статистике, только 25 % первоклашек здоровы, а среди старшеклассников этот процент вдвое меньше. Остальные с тоскливыми лицами пытаются перепрыгнуть через «козла» или с грехом пополам вскарабкаться по канату. Физра непопулярна. И это при том, что сегодня люди готовы тратить сотни долларов на абонемент в фитнес‑клуб» (Семенова, 2006).
Чтобы преодолеть эти трудности, нужны не только деньги, но и развитая психология физкультуры и спорта, включая индивидуальный подход к учащимся.

Как мужские силовые и соревновательные виды спорта влияют на формирование личности?То, что соревновательному спорту свойственна агрессивность, соперник выступает в роли врага и по отношению к нему допустимы, в определенных пределах, насилие и унижение, так же общеизвестно, как и то, что силовые игры всегда и всюду были связаны с подготовкой к войне. Тем не менее, до недавнего времени ни общественное мнение, ни политики, ни педагоги не сомневались в том, что участие в организованном спорте способствует снижению подростковой агрессии и преступности.
Во‑первых, спорт отвлекает подростков от улицы, у них становится меньше незанятого времени.
Во‑вторых, он включает подростков в новые, положительные социальные связи и виды деятельности, дает им новых значимых других и положительные социальные ценности.
В‑третьих, согласно теории катарсиса, игровая спортивная агрессия позволяет разрядить потенциальную внутреннюю агрессивность подростка, которая без этого могла бы найти социально опасный выход.
В‑четвертых, спорт и связанные с ним новые социальные связи укрепляют характер подростка, учат его подчиняться дисциплине и т. д.
Все эти соображения выглядят бесспорными. Однако исследователи и журналисты давно уже отмечали, что, хотя организованный спорт действительно не допускает проявлений агрессии на своей собственной территории, где действуют строгие правила игры, которые подросток не смеет нарушить под угрозой исключения, потери важного для него круга общения и потенциальной спортивной карьеры, многие вполне благополучные и уважаемые в своих спортивных коллективах мальчики и юноши проявляют повышенную агрессивность «на стороне», успешно используя при этом полученные в спорте силовые приемы и навыки. Причем если со своим спортивным партнером парень дерется или борется строго по правилам, то за пределами спорткомплекса сплошь и рядом начинается беспредел. Всем известны многочисленные скандалы с титулованными боксерами и футболистами, которые «вдруг» оказывались в тюрьме за изнасилование, пьяные драки, хулиганство и членовредительство. Не лучше обстоит дело и со школьным и студенческим спортом.
Вот небольшая статистика (Pappas, McKenry, Catlett, 2004). В одном американском университете 60 % спортсменов хотя бы однажды использовали для получения сексуальных услуг словесное, а 15 % – физическое принуждение; вообще во всех категориях агрессивного поведения спортсмены были представлены больше неспортсменов. В другом университете спортсмены, составлявшие меньше 2 % мужской популяции, в числе лиц, обвиненных в сексуальных нападениях, составили 21 %. Согласно полицейской статистике по 20 колледжам, спортсмены, составляющие 3 % мужского студенческого населения, ответственны за 35 % всех совершенных в кампусе избиений.
Спорт и популярность опьяняют молодого человека, внушая ему чувство всемогущества и безнаказанности.
Перед тем как разъехаться по домам, 2 247 окончивших среднюю школу и зачисленных в колледж юношей и девушек заполнили анкету с вопросами об их алкогольном опыте, сексуальной активности, спортивных занятиях и воспринимаемом риске. По сравнению со своими одноклассниками спортсмены оказались более пьющими, имеющими больше сексуальных партнеров и менее чувствительными к риску (Wetherill, Fromme, 2007). Студенты‑спорсмены чаще играют в азартные игры (Huang, Jacobs, Derevensky, 2007). Юноши‑спортсмены просто обязаны быть крутыми. Культ насилия порождается и поддерживается а) непосредственной референтной группой спортсмена, его тренерами, товарищами по команде и семьей, б) принятыми в данном виде спорта правилами и традициями и в) болельщиками, СМИ и обществом в целом. Особенно важна роль болельщиков, которые не только снисходительны к своим любимцам, но и наслаждаются сценами насилия. В одном канадском национальном опросе 39 % болельщиков сказали, что им нравится видеть драку на хоккейном поле.
Поддерживают этот дух и женщины. Правда, мужские «кричалки» футбольных фанатов более агрессивны, а женские – более сексуальны. В период чемпионства питерского «Зенита» стадион заходился криком:

Я хочу родить ребенка
От Володи Казачонка!

То, что занятия спортом могут быть опасны не только для собственного здоровья мальчика, в России 1980‑1990‑х годов было доказано на макросоциальном уровне. Именно спортсмены, в том числе титулованные, стали после развала советской экономики и государственности резервом и боевой силой бандформирований, возглавили многие преступные группировки и при этом действовали с особой жестокостью. Силовые навыки у них были, а психологического противоядия насилию спорт у них не выработал, и как только драка по правилам перестала быть доходной, они легко переключились на драку без правил (точнее, по другим правилам).
Эти обстоятельства побудили психологов и социологов изучать соотношение спорта, гегемонной маскулинности, агрессии и преступности более основательно.
Результаты оказались весьма тревожными. При исследовании 200 университетских спортсменов обоего пола (Nixon, 1997) выяснилось, что хотя в спорте они ведут себя по правилам, их поведение за пределами спорта (драки и причинение физического вреда другим людям) значительно хуже среднего. У юношей это верно для всех атлетов, а у женщин – только для тех, кто занимался контактным спортом.
Однако судить о взаимосвязи психических свойств личности и характере ее спортивной деятельности только на основе корреляций нельзя. Силовые виды спорта могут культивировать в спортсменах агрессивность, которая проявляется за пределами самого спорта, где меньше внешнего контроля. Но возможно и противоположное: силовой спорт выбирают заведомо более агрессивные ребята, занятия спортом удерживают их в определенных рамках, а за этими рамками они «расслабляются». Иными словами, что из чего вытекает: черты личности из спорта или выбор вида спорта из свойств личности? Чтобы ответить на этот вопрос, нужны сложные лонгитюдные исследования, и такие исследования появились.

В лонгитюдном исследовании группы новозеландских подростков (Beggetal., 1996) выяснилось, что спортивная активность повышает вероятность вовлеченности в преступное поведение. Мальчики, имевшие в 15 лет высокий уровень спортивной активности, в 18 лет были замешаны в криминальных действиях вдвое чаще тех, кто мало занимался спортом; у девочек показатели еще хуже. При исследовании 3 796 канадских учащихся от 11 до 20 лет выяснилось, что усиленная физическая активность положительно связана с криминальным поведением, но только у мальчиков‑подростков (Faulkneretal., 2007). В 8‑летнем лонгитюдном исследовании 1 628 юношей‑второкурсников занятие некоторыми видами спорта оказалось фактором, способствующим усилению агрессивности, но это связано не столько с самим спортом, сколько с тем, как студенты понимают культуру спорта, и с наличием в этой культуре сильной тенденции «мачо» (Rees, Howell, Miracle, 1990). Последний вывод исключительно важен.

Группа американских психологов во главе с известным специалистом по психологии спорта Кэтлин Миллер в ходе лонгитюдного исследования в Западном Нью‑Йорке 699 подростков 13–16 лет и их семей выясняла: а) затрудняет вовлеченность в спорт криминализацию поведения подростка или способствует ей, б) как это зависит от характера спортивных занятий и в) зависит ли это от пола и расы (Miller et al., 2006, 2007). Оказалось, что сама по себе спортивная активность нисколько не мешает подростку совершать преступления, важно, какой субъективный смысл она для него имеет. Положительные корреляции между высокой спортивной активностью и антинормативным поведением существуют не у всех подростков, а только у «джоков». Слово jock (от jockstrap– суспензорий, минимальное прикрытие пениса, используемое при спортивных занятиях) в американском молодежном сленге обозначает молодого парня, известного своими атлетическими способностями и общей «крутизной» и отчаянностью, в противоположность книжному червю – «ботанику» (nerd).В отличие от обычных спортивных парней, джоки считают общепринятые правила поведения для себя необязательными, ставя на их место этику гегемонной маскулинности, «крутизны» и «рисковости». Этот стиль поведения обеспечивает им популярность в мальчишеской среде, но именно они чаще всего бывают виновниками пьянок, опасных сексуальных действий (включая изнасилование) и группового насилия. То есть проблема не в самом спорте, а в его идеологии.
Самое впечатляющее лонгитюдное исследование в этой серии выполнено норвежскими психологами Ингер Эндресен и Даном Ольвеусом. Ольвеус – всемирно известный психолог, руководитель центра по изучению и профилактике буллинга. Ученые хотели выяснить возможное влияние занятий силовым спортом, включая бокс, тяжелую атлетику, борьбу и восточные единоборства (карате, дзюдо и тейквондо), на вовлеченность подростков в антисоциальную активность, как насильственную (драки), так и ненасильственную (кражи и вандализм). Исследование было частью большого лонгитюдного проекта, продолжавшегося с 1997 по 1999 г. (Endresen, Olweus, 2005). Испытуемыми были 5 170 школьников от 11 до 15 лет из разных школ города Бергена. В исследовании участвовали только мальчики, установки и поведение которых измерялись трижды.
В целом, результаты исследования подтвердили, что занятия силовым спортом (бокс, включая кикбоксинг, борьба, тяжелая атлетика и боевые искусства в сочетании с другими видами силового спорта) способствуют усилению или активизации антисоциальной вовлеченности мальчиков‑подростков за рамками спортивных ситуаций. Это проявлялось в повышении уровней насильственного поведения вне спорта, включая драки и применение холодного оружия, а также в совершении ненасильственных антисоциальных действий. Отрицательный эффект был обнаружен как у новичков, так и у мальчиков, уже имевших какой‑то опыт в этих видах спорта. Прекращение занятий снижало антисоциальную активность подростков, но снижение было незначительным; усвоенные антисоциальные привычки какое‑то время сохраняются даже после того, как потеряла значение породившая их причина. Неожиданным стало отсутствие селективного эффекта: негативное воздействие силового спорта одинаково сказывается и на мальчиках, которые уже имели повышенный уровень антисоциальной вовлеченности, и на обычных, «нормальных» мальчиках. Предположительно этот негативный эффект объясняется как самими силовыми практиками, так и распространенными в этой среде «мачистскими» установками, культом силы и «крутизны». Никаких признаков катарсиса, когда игровая разрядка агрессии приводит к снижению насилия во внеспортивной жизни, ученые не обнаружили. Скорее наоборот: приобретя бойцовские навыки и физическую силу, мальчики готовы использовать эти «активы» во внеспортивных ситуациях. Единственным силовым спортом, который не влечет указанных отрицательных последствий, оказались восточные единоборства, если они не сочетаются с другими силовыми занятиями. Видимо, это происходит потому, что школы восточных единоборств учат спортсменов не только боевым приемам, но и общей философии жизни, исключающей насилие и агрессию.
Разумеется, исследование Эндресен и Ольвеуса не более чем социально‑педагогический эксперимент. Они не утверждают, что силовой спорт вреден или опасен для мальчиков. Полученные ими данные – результат группового сравнения, из них вовсе не вытекает, что каждый участник силового спорта приобретает склонность к антисоциальным поступкам. Поведенческие качества сильно зависят от возраста и конкретной социальной среды. Однако эти данные обязывают руководителей подростковых спортивных проектов и государственной молодежной политики задумываться об идеологии спорта.
Эти проблемы поднимают и российские специалисты. Отвечая на вопрос о причинах своих занятий спортом, московские старшеклассники связывают их прежде всего с желанием стать сильнее, увереннее в себе, уметь защитить себя (для их ровесниц важнее внешняя привлекательность). Но спортивные занятия отнюдь не являются средством «разрядки» агрессивности. Наоборот, юноши, систематически занимающиеся спортом, более агрессивно ведут себя в своей среде (чаще дерутся), причем это тесно связано с видом спорта. Среди мальчиков, которые занимаются единоборствами, в последние два месяца перед опросом участвовали в драках 51,5 %, среди тяжелоатлетов – 47,8 %, а среди танцоров– лишь 23,5 % (Собкини др., 2005).
Психологи спорта ставят вопрос более конкретно. Сравнив показатели агрессивности двух групп 12‑14‑летних подростков из благополучных семей, занимающихся разными видами спорта (бокс, кикбоксинг, дзюдо, самбо, рукопашный бой) и не занимающихся спортом, петербургские специалисты нашли, что «переключение» негативной бытовой агрессивности в здоровую «спортивную злость» реально имеет место, причем мальчики, занимающиеся единоборствами, менее агрессивны, чем футболисты или тяжелоатлеты. Однако этот эффект зависит от воспитательной работы тренеров: если динамика нравственного становления личности не будет значительно опережать уровень ее технической подготовленности, это может привести к нежелательным и опасным последствиям (Ашкинази, Марищук, 2004).
Это далеко не частный вопрос. Мужская молодежь нуждается в силовом спорте, запрещать его, как пытались делать на закате советской власти, бессмысленно. Однако необходимо задуматься, в чьи руки мы отдаем детей и как эти руки (и головы) с ними работают. Прекрасно, что на целевую программу «Спорт» наконец ассигнованы настоящие деньги. Но чего мы от этого ожидаем? Политики откровенно говорят, что главная цель – отвлечь молодых людей от улицы, наркотиков и т. п., воспитать надежных защитников отечества и – об этом говорят реже – обеспечить себе идеологическое влияние на них.
Но если не учесть того, о чем говорилось выше, военно‑патриотическое воспитание может незаметно превратиться в подготовку бандитов и обеспечить дальнейший рост преступности и насилия, как это произошло после крушения советской власти. А с руководителями военно‑спортивных школ и объединений государству придется считаться не меньше, чем со служителями разных, не всегда «традиционных» и политически приемлемых, религиозных культов. Подростки не пассивный объект воспитания. Если вы научите их драться, но не научите самостоятельно думать, они могут напасть и не на тот объект, на который их собирались направить.
Роль спортивного тренера сегодня очень важна. Зачастую это единственная авторитетная мужская фигура, с которой сталкивается мальчик‑подросток и которая может научить его как хорошему, так и плохому. Реально контролировать тренера гораздо труднее, чем школьного учителя. Но дело не столько в контроле, сколько в том, чтобы помогать его собственному профессиональному и личностному развитию.
Если перевести разговор с психолого‑педагогического уровня на социально‑философский, мы снова придем к проблеме кризиса традиционного канона гегемонной маскулинности, которая привыкла самоутверждаться прежде всего с помощью силы. Эта модель дала трещину. Одни мальчики не могут самореализоваться в ней, потому что она не соответствует их физическим, психологическим или социальным возможностям и порождает чувства неполноценности и ущербности. Другие чувствуют себя в ней достаточно комфортно, но то и дело сталкиваются с тем, что эта модель толкает их на опасный – не только для других, но и для самих себя! – путь агрессии и антисоциального поведения.
Для цивилизованного общества оба варианта неоптимальны. Мальчики этого не понимают, но их родители и воспитатели обязаны об этом думать.

Когда заканчивается мальчишество?

Я услыхал, как мама и папа говорили о том, кем я буду, когда вырасту и стану взрослым мужчиной. А я вовсе не хочу становиться взрослым мужчиной. Я хочу всегда быть маленьким и играть.
Джеймс Барри

Не претендуя на научность, можно сказать, что все особи мужского пола сначала бывают мальчиками (очень разными мальчиками!), а потом взрослеют (мужают) и становятся мужчинами. В своей сугубо домашней, кухонной философии я подразделяю их на три больших типа: мужиков, вечных мальчиков и мужчин.
Самая многочисленная категория, мужики,  – это бывшие мальчики, которые успешно справились с задачей формирования маскулинности, реализовались сексуально и в какой‑то предметной деятельности, добились определенного общественного положения, чувствуют себя достаточно ответственными и сильными, избавились от страха самозванства и имеют основания считать себя состоявшимися, «настоящими». Но ценой этого успеха часто бывает эмоциональная и эстетическая приземленность и грубость (другой смысловой оттенок слова «мужик»), от которых страдают их близкие и дети, а порой, особенно в кризисных ситуациях, и они сами.
Вечные мальчикисохраняют мальчишескую живость, поисковую активность, открытость новому опыту, авантюрность и некоторые другие качества, которые делают их привлекательными в общении. Но для долгосрочного социального успеха им недостает настойчивости и ответственности, что негативно сказывается на их деловой карьере и особенно на семейной жизни. Среди них много холостяков. Хотя многие им симпатизируют, мало кто принимает их всерьез. Их общественное положение и субъективное благополучие зависят главным образом от того, удастся ли им после ухода из родительской семьи найти себе новых покровителей или покровительниц. Так или иначе это сказывается на их самоуважении.
Наконец, мужчинамия называю довольно редкую породу мягких мужчин, которые становятся таковыми не вследствие слабости, а благодаря своей силе. Рано обретя внутреннюю самостоятельность, эти люди не нуждаются в демонстрации силы, чем постоянно занимаются мальчики, не чувствуют себя самозванцами, могут быть в разных ролях и ситуациях разными, позволять себе доброту и великодушие и чувствовать себя выше стереотипов массового сознания.
Разумеется, это типология ненаучна. На самом деле вариантов и вариаций взросления и взрослости значительно больше, они зависят и от природных задатков, и от характера социализации, и от особенностей индивидуального жизненного пути. Иногда будущий тип мужчины отчетливо виден уже в детстве, а порой оказывается приятной (или неприятной) неожиданностью.
Лонгитюдные исследования давно уже показали, что личностные черты, как и сами индивиды, обладают неодинаковой степенью изменчивости, так что лучше спрашивать, не «остаются ли люди неизменными?», а «какие люди изменяются, какие – нет и почему?» (См. Кон, 1984, 1987). Например, исследование 116 детей (59 мальчиков и 57 девочек), тестированных в 3, 4, 5, 7 и 11 лет, показало, что 4‑летние мальчики, проявившие в краткосрочном лабораторном эксперименте сильный самоконтроль (способность отсрочить удовлетворение непосредственных желаний, противостоять соблазну и т. п.), и семь лет спустя описывались экспертами как способные контролировать свои эмоциональные импульсы, внимательные, умеющие сосредоточиться, рефлексивные, надежные и т. д. Напротив, мальчики, у которых эта способность была наименее развита, и в старших возрастах отличались слабым самоконтролем, были беспокойны, суетливы, эмоционально экспрессивны, агрессивны, раздражительны и неустойчивы, а в стрессовых ситуациях проявляли незрелость.
По данным Калифорнийского лонгитюда, проследившего психическое развитие группы мужчин и женщин с 13–14 до 45 лет, у мужчин самыми устойчивыми оказались такие черты, как пораженчество, готовность смириться с неудачей, высокий уровень притязаний, интеллектуальные интересы и изменчивость настроений, а у женщин – эстетическая чувствительность, жизнерадостность, настойчивость, желание дойти до пределов возможного. Но эти черты существуют не сами по себе. Сравнивая взрослых людей с теми, какими они были в 13–14 лет, Джек Блок статистически выделил пять мужских и шесть женских типов развития личности.
Некоторые из них отличаются высоким постоянством. Например, мужчины, обладающие жизнестойким, самовосстанавливающимся «Я», в 13–14 лет отличались от сверстников повышенной надежностью, продуктивностью, честолюбием, хорошими способностями, широтой интересов, самообладанием, прямотой, дружелюбием, философскими интересами и сравнительной удовлетворенностью собой. Эти черты они сохранили и в 45 лет, утратив лишь часть былого эмоционального тепла и отзывчивости. Такие мужчины высоко ценят независимость и объективность и имеют высокие показатели по шкалам доминантности, принятия себя, субъективного благополучия, интеллектуальной эффективности и психологической настроенности.
Весьма устойчивы и черты неуравновешенных, импульсивных мужчин со слабым самоконтролем. Подростками они отличались бунтарством, болтливостью, любовью к рискованным поступкам и отступлениям от принятого образа мышления, раздражительностью, негативизмом, агрессивностью, слабой контролируемостью. Пониженный самоконтроль, склонность драматизировать свои жизненные ситуации, непредсказуемость и экспрессивность типичны для них и в зрелом возрасте. Они чаще, чем остальные мужчины, меняли свою работу.
Представители третьего мужского типа, с гипертрофированным самоконтролем, в подростковом возрасте отличались повышенной эмоциональной чувствительностью, самоуглубленностью, склонностью к рефлексии. Эти мальчики плохо чувствовали себя в неопределенных ситуациях, не умели быстро менять роли, легко отчаивались в успехе, были зависимы и недоверчивы. Перевалив за сорок, они остались уязвимыми, склонными уходить от возможных фрустраций, испытывать жалость к себе, напряженными, зависимыми и т. п. Среди них самый высокий процент холостяков.
С другой стороны, существует категория мужчин, у которых бурная, напряженная юность сменяется в зрелые, взрослые годы спокойной и размеренной жизнью Ретроспективно (например, психоаналитически) объяснить эти вариации легко, но большой предсказательной силой подобные объяснения не обладают.
Гендерно‑возрастные и личностные особенности сказываются и на наших представлениях о самом счастливом времени жизни. Левада‑Центр дважды, в 1991 и 2006 гг., спрашивал россиян: «Какой, на ваш взгляд, лучший период в жизни человека?» Предлагались варианты на выбор: детство, подростковый возраст, юность, зрелый возраст, старость. Резких изменений за эти годы не произошло (Левинсон, 2008). В 1991 г. детство признали счастливым 31 %, а в 2006‑м – 29 %, подростковый возраст – соответственно 3 и 7 %. Самым экзистенциально привилегированным возрастом оказалась юность, которую выбрали 35 и 40 %. Период 15–19 лет особенно популярен среди 18‑24‑летних респондентов, респонденты постарше называют лучшими более зрелые годы, прожитые ими недавно. Зрелый возраст и тем более старость оцениваются в целом неблагоприятно.
Любые возрастные самооценки выстраиваются ретроспективно, в свете нашего сегодняшнего представляемого «Я». Большинство опрошенных в 1970‑х годах американцев хотели бы быть моложе, чем они есть, но лица младше 35 лет называли лучшими годами жизни 20‑летие, старше 35 лет – возраст около 30, а четверть 65‑летних отнесли счастливый возраст к периоду между 40 и 50 годами. Не приходится удивляться и отрицательной оценке подросткового возраста, его недаром часто называют «трудным». Две пятых опрошенных 17‑летних, 23‑25‑летних, 48‑52‑летних и 58‑61‑летних американцев назвали отрочество и юность самым тяжелым возрастом (Lowenthal et al., 1977).
Ретроспективные оценки в высшей степени индивидуальны. В психологии давно уже высказана мысль, что люди по‑разному переживают и оценивают одни и те же фазы жизненного цикла.
Некоторые мужчины (например, Марсель Пруст или Жан Кокто), по выражению Андре Моруа, навсегда «отмечены печатью детства»: они не могут сбросить с себя мягкие оковы детской зависимости от матери, суровый и деятельный мир взрослых остается им внутренне чужд.
Для других лучшее время жизни – кипучая, бурная, переменчивая юность. Многие литературоведы писали о вечно‑юношеских чертах миро– и самоощущения Александра Блока. Вечным подростком, который лишь однажды в стихах в авторской речи обозначил свой возраст – «Мне четырнадцать лет…», – назвал Андрей Вознесенский Бориса Пастернака. Сам Пастернак писал в «Охранной грамоте»: «А как невообразимо отрочество, каждому известно. Сколько бы нам потом ни набегало десятков, они бессильны заполнить этот ангар, в который они залетают за воспоминаниями, порознь и кучею, днем и ночью, как учебные аэропланы за бензином. Другими словами, эти годы в нашей жизни составляют часть, превосходящую целое, и Фауст, переживший их дважды, прожил сущую невообразимость, измеряемую только математическим парадоксом» (Пастернак, 1986. С. 195).
Третьи полнее всего раскрываются в конструктивном зрелом возрасте.
Любые положительные или отрицательные оценки возрастных свойств условны и личностно окрашены. Понятие взрослости, если отвлечься от формальных возрастных рамок типа «совершеннолетия» подразумевает, с одной стороны, адаптацию, освобождение от юношеского максимализма и приспособление к жизни, а с другой – творческую активность, самореализацию. Но индивиды обладают этими качествами в разной степени. Проанализировав термины, в которых люди описывали свой переход от юности к взрослости, Бьянка Заззо обнаружила два полюса. Для одних людей «взрослость» означала расширение своего «Я», обогащение сферы деятельности, повышение уровня самоконтроля и ответственности, короче – самореализацию. Другие, наоборот, подчеркивали вынужденное приспособление к обстоятельствам, утрату былой раскованности, свободы в выражении чувств и т. д. (Zazzo, 1969). Взрослость для них не приобретение, а потеря, не самоосуществление, а овеществление. В первом случае налицо активное, творческое «Я», воплощенное в своих деяниях и отношениях с другими людьми, во втором – пассивное, овеществленное «Я», сознающее себя игрушкой внешних сил и обстоятельств.
Нормативные и субъективные критерии зрелости зависят также от профессии, рода занятий, длительности обучения и многого другого. Стадиальные теории морального (Л. Колберг) или личностного (Э. Эриксон) развития постулируют нормативные критерии того, как должнопротекать индивидуальное развитие, причем один полюс этой схемы является положительным (приобретения), а другой – отрицательным (потери). Но психология развития на всем протяжении жизненного пути (Life‑spandevelopmentalpsychology)доказала, что траектории индивидуального развития всегда бывают разными и любая из них имеет как плюсы, так и минусы. Чем динамичнее общество, тем больше вариантов и вариаций индивидуального развития оно порождает и допускает в качестве «нормальных», хотя не считает их оптимальными.
Новые образы и стереотипы, на которые ориентируется массовое сознание, создают не академические ученые, тяжелодумы и скептики, требующие строгих доказательств и проверок – «Да был ли мальчик‑то? Может, мальчика‑то и не было?» – а быстрые и яркие журналисты, которые схватывают поверхность явлений, не заботясь об основательности диагноза. В наше время любая молодежная мода или течение мгновенно превращается из поведенческого феномена в новый «тип личности». Сегодня мир оказывается населенным «метросексуалами», завтра их сменяют «асексуалы», послезавтра – «вечные дети», и все эти образы воздействуют на массовое сознание как самореализующиеся прогнозы.
Левада‑Центр в 1992 и 2007‑м годах задавал россиянам от 18 лет и старше вопрос: «Что такое, на ваш взгляд, детство?» Ответы оказались существенно разными ((Левинсон, 2008):

Сдвиги сводятся к трем моментам: 1. Значительно ослабла идеализация детства, ассоциация его с чувством счастья и полноты жизни (снижение с 37 до 5 %). 2. Стала больше подчеркиваться свобода от обязанностей (рост с 1 до 22 %). 3. Ослабло приписываемое детям желание побыстрее вырасти (снижение с 51 до 40 %, хотя эта атрибуция остается главенствующей). Какие из этого можно сделать выводы? Первое: налицо некоторая демифологизация «счастливого детства». Второе: уставшие под бременем повседневных забот взрослые завидуют детской безответственности, «стремление стать ответственным человеком уступило место беззаботности» (Ярская‑Смирнова и др., 2008). Но вторая интерпретация выглядит спорной: из того, что взрослые приписывают какие‑то свойства детям, не вытекает, что они хотели бы вернуться в детский возраст.
Здесь есть интересная проблема. На Западе много лет существует представление, что современная молодежь, особенно мужская, все чаще ориентируется на образ «вечного ребенка», воплощением которого является герой романа английского писателя Джеймса Барри (1860–1937) Питер Пэн – маленький мальчик, категорически не желавший взрослеть, предпочитая беззаботную жизнь с такими же веселыми «потерянными», выпавшими из социальной коляски возраста, мальчиками в сказочной стране Нетинебудет. Обаятельный образ Питера Пэна привлек к себе симпатии детского, и не только детского, читателя, но психиатры и психологи усмотрели в нем описание опасной болезни – инфантилизма. Под влиянием популярного бестселлера Дэна Кайли «Синдром Питера Пэна» (1983) этот термин стал неофициальным диагнозом поп‑психологии, обозначающим социально незрелого взрослого. Наложившись на юнгианский архетип puer aeternus, синдром Питера Пэна обозначает желание мужчины всегда оставаться юным и не принимать на себя ответственности.
Как всегда в поп‑психологии, происхождение и признаки синдрома объясняются весьма противоречиво. С одной стороны, его приписывают мальчикам, детство которых было настолько счастливым, что они не хотят и не могут с ним расстаться, с другой стороны – тем, кого матери в детстве недолюбили. Но в любом случае это патология. «Вечные мальчики» не способны к выражению любви; отказываются разделять с кем‑либо свои чувства; не способны понять чувства других людей, особенно женщин; испытывают чувства вины и трудности эмоциональной разрядки; не имеют настоящих друзей; легко впадают в панику и чувствуют себя одинокими. Короче говоря, они могут благополучно существовать только в сказочной стране Нетинебудет, в реальной жизни им места нет.
По мере автономизации молодежной культуры и плюрализации мужских идентичностей псевдодиагноз стал обозначением социально‑психологического, группового феномена. Английский ученый Эндрю Калькутт в книге «Задержка развития: поп‑культура и эрозия взросления» (1998) предположил, что современное общество все более активно демонстрирует свое нежелание взрослеть. Введенный им термин kidult (взрослый ребенок, от английских слов kid– ребенок и adult– взрослый) обозначает людей среднего возраста, подчас вполне карьерно успешных, неплохо зарабатывающих и занимающих достаточно высокое социальное положение, но одновременно увлекающихся сказками, мультфильмами, игрушками и прочими атрибутами детства. Главная черта кидалтов – бегство в детство, уход от стрессов и проблем делового мира в мир иллюзий. Этому соответствуют такие черты и стили поведения, как беззаботность, легкое отношение к жизни, минимум обязательств перед окружающими, неспособность или нежелание рационально воспринимать реальность.
Культ незрелости активно пропагандируется многочисленными молодежными поп‑группами и интернет‑сайтами, типа британского «Воссоединения друзей» или российских «Одноклассников», пробуждающих у пользователей сентиментальную ностальгию и озабоченность по поводу школьных дней, что прежде было прерогативой пожилых, а сейчас стало забавой для тех, кому чуть более двадцати. Ребячливость, пролонгирование детства и молодости становятся общемировым трендом. Кидалт – это не лузер, сидящий перед компьютером, заваленный пустыми банками из‑под пива. Индустрия для кидалтов рассчитана на людей с неплохим доходом – лузерам она недоступна.
Увлечение детскими играми сопровождается уходом из некоторых взрослых занятий. В ряде стран мира отмечен рост числа молодых взрослых, которые возвращаются домой после некоторого периода жизни отдельно (например, во время учебы): доля тех, кто вернулся в отчий дом, выросла с 25 % в 1950‑м до 46 % в 2001‑м. В Японии 70 % одиноких работающих женщин в возрасте 30–35 лет живут с родителями, в США со своими родителями живут 18 млн 20‑34‑летних, а это 38 % всех одиноких молодых взрослых. Появился новый термин – «дети‑бумеранги». Дело даже не в том, могут ли они жить одни, а в том, что самостоятельность перестала цениться. Такие идеалы, как зрелость, ответственность, преданность, противоречат преобладающей в современной повседневной жизни культуре непостоянства.
Эти тенденции присутствуют и в России, несмотря на ее социальную неустроенность и сравнительную бедность. «Хотя, по большому счету, бедных у нас не убавилось, но тех, кто раньше был готов идти на баррикады, и их детей уже перестала заботить такая "патетическая муть", как отношения режима и оппозиции, свобода слова, социальные проблемы и неравенство. Настало время веселых, непонимающих и бессердечных…» (Ярская‑Смирнова и др., 2008).
Самая яркая книга в этом ключе – недавний бестселлер Майкла Киммела «Гайленд: Опасный мир, где мальчики становятся мужчинами» (Kimmel, 2008). Киммел пишет, что переход от подросткового возраста (adolescence) к взрослости (adulthood), который раньше был ясным, последовательным и относительно надежным и завершался в двадцать с небольшим лет, когда молодые мужчины оставляли «детские забавы» и становились отвественными взрослыми, теперь стал более проблематичным и запутанным. Эту новую территорию и одновременно фазу развития, лежащую между 16 и 26 годами, Киммел называет Гайлендом (от слова guys– ребята, парни). Проинтервьюировав около 4 000 старшеклассников, членов студенческих «братств», военных училищ и посетителей молодежных баров, Киммел нашел, что эти молодые люди, называющие себя и друг друга «ребятами» (от отличие от «мальчиков» и «мужчин»), живут в особом игровом мире, независимом от требований родителей и в то же время свободном от «взрослой» ответственности. Они общаются друг с другом без особых обязательств, занимаются сексом, накачивают мускулы, развлекаются техническими играми, посещают спортивные зрелища и т. п. На первый взгляд это всего лишь продление мальчишества, но за ним скрывается рождение нового, более опасного социального мира, со своими собственными увлечениями и занятиями, начиная с обычных видеоигр, спорта и музыки и кончая такими экстремальными вещами, как хейзинг и сексуальное насилие. Обитатели этого перевернутого мира (число мужчин от 16 до 26 лет составляет свыше 22 миллионов, больше 15 % всего мужского населения США) уклоняются от принятия социальной ответственности, откладывают вступление в брак и рождение детей, концентрируют усилия на развлечениях и в то же время чувствуют себя крайне неуверенно. Оставаясь, по сути дела, мальчиками, они прилагают героические усилия, чтобы вопреки очевидности доказать себе и другим, что они «настоящие мужчины», причем эти «доказательства» становятся все более опасными как для окружающих людей, так и для них самих. Сегодняшние «ребята» вынуждены соперничать не только друг с другом, но и с женщинами. Их социально‑профессиональное будущее выглядит все более проблематичным. Они сами не знают, когда они «вырастут». Многие социальные переходы, которые раньше осуществлялись в двадцать с небольшим лет, сегодня откладывают до тридцати с лишним лет. Особенно заметна отсрочка такого критерия взрослости, как вступление в брак и рождение детей. По данным американских переписей населения, в 1960 г. к 30 годам состояли в браке и имели детей 77 %женщин и 65 % мужчин, в 2000 г. эти цифры снизились до 46 и 31 %. В отличие от консерваторов Киммел видит в этих сдвигах и положительные моменты, однако новые проблемы нельзя замалчивать и игнорировать.
Прежде всего, возрастные категории и критерии взрослости никогда и нигде не были однозначными (Кон, 2003в), а об их «размывании» говорят уже не первое столетие (см. выше, гл. 1).
Повышение ценности развлекательного, игрового начала жизни – закономерный и положительный результат роста свободы и благосостояния. То, что мужчина больше не желает воспринимать себя только как «производительную силу», «защитника отечества» и «кормильца семьи», не порок, а социальное достижение. Установка на сохранение каких‑то детских черт всегда была, есть и будет установкой на креативность.
В мужской жизни игровые практики всегда имели важное значение (женщинам этого не позволяло домашнее рабство). Социально успешные богатые английские джентльмены находили время на какие‑то мужские игры, будь то футбол или, в старших возрастах, вист, и относились к ним вполне серьезно. То же и в народной культуре. Если из‑за важного футбольного матча премьер может отложить деловую встречу, избиратели его поймут и не сочтут политически незрелым. Ослабление табуирования игрового начала не порок современного общества, а его достижение. Почему социально успешным мужчинам в вист играть можно, а в железную дорогу или в солдатики нельзя? Только потому, что эти занятия – детские? Это то же самое, что осуждать мужчин, которым нравится вышивать гладью, или женщин, играющих в компьютерные игры.
Критерии взрослости и субъективной удовлетворенности жизнью многообразны и многомерны. Разные формы жизнедеятельности могут иметь для личности неодинаковое значение. Для одного главная сфера самореализации – профессиональный труд, для другого – семья, для третьего – общественно‑политическая активность, для четвертого – какие‑то непрофессиональные увлечения, «хобби». Говоря словами А. Н. Леонтьева, мотивационная сфера личности всегда является многовершинной. В социологическом исследовании под руководством В. А. Ядова (1977), объектом которого были 1 100 инженеров проектно‑конструкторских организаций (средний возраст 35 лет), выяснилось, что для примерно 30 % из них главной сферой самореализации является профессиональная деятельность, досуг же сравнительно второстепенен, хотя, если есть время, они «находят, чем заняться». Противоположный полюс составили те, кто главное удовлетворение находит в досуге, и те, для кого «жизнь только и начинается после работы» (таковых оказалось 16 %). Оптимальный, с точки зрения исследователей, вариант, когда люди находят глубокое удовлетворение и в труде, и в досуге, составил около 30 % выборки. Наконец, часть опрошенных, в основном женщины, не нашли себя ни в труде, ни в досуге. Соотношение этих практик и их оценка общественным мнением могут меняться, право выбора остается за личностью. Все согласны с пословицей «Делу время, потехе час», но однозначного разграничения этих понятий нет и быть не может.
Возвращение выросших детей под родительский кров чаще всего объясняется трудностями материального порядка, когда даже успешно работающие представители средних слоев не в состоянии купить себе приличное жилье и создать семейный очаг.
Более позднее вступление в брак или даже отказ от него – следствие не столько социального инфантилизма, сколько расширения сферы сознательного личного выбора. То же нужно сказать и о деторождении.
Психология развития однозначно свидетельствует, что развитие личности происходит гетерохронно, разные мальчики созревают в разных аспектах неодновременно, и это накладывает отпечаток на характер их личности.
Разговоры о «социальном инфантилизме» – сплошь и рядом завуалированные средства властного манипулирования, воздействующие на ребенка так же, как необоснованный психиатрический диагноз. Ушел из нелюбимой школы – «инфантил», сменил работу – «инфантил», не вступил в законный брак – «инфантил». Ключевой пункт здесь не тип решения, а готовность принять за него ответственность.
Массовые социологические опросы не доказывают, что это явление массово.
Международный телевизионный канал Discovery провел большой социологический опрос 12 000 молодых (от 25 до 39 лет) мужчин из 15 европейских стран, включая Россию (Species, a user's guide to young men, 2008). Хотя их жизнь достаточна сложна и напряженна, а установки и ценности разнообразны, социальный инфантилизм и синдром Питера Пэна среди них не преобладают. Самая многочисленная категория молодых мужчин, «современные и на шаг впереди» (34 %), жестко ориентирована на успех и социальные достижения. Вторая, «обремененные обязательствами» (26 %), – это традиционные ответственные кормильцы, носители и защитники семейных ценностей. Третья группа, «эгоцентрики» (26 %), – молодые мужчины, для которых собственное «Я» важнее, чем отношения с другими людьми, которые не особенно стремятся к семейной жизни, но, тем не менее, тоже живут весьма активно, имеют долгосрочные планы и т. д. Лишь последняя группа, «ноль обязательств» (14 %), живет сегодняшним днем, избегает обязательств и ответственности, не хочет работать слишком много, совершенно неамбициозна, редко имеет хобби или интересы, предпочитая просто развлекаться, откладывает брак и появление детей на максимально поздний срок, предпочитает ленивый отдых активному, не чувствует необходимости разбираться в разных вопросах и т. д. Но кто доказал, что раньше таких мужчин не было или было меньше?

Подведем итоги
1. Как и раньше, значительную часть своего времени мальчики‑подростки проводят вне семьи и школы, чаще всего – в различных мальчишеских сообществах. Эта часть их жизни слабо подконтрольна или вовсе неподконтрольна взрослым и потому рассматривается ими как сфера социально‑педагогического риска.
2. По своему составу, структуре, функциям, характеру деятельности и идеологии подростковые сообщества, субкультуры, тусовки и группировки чрезвычайно разнообразны. Многие из них являются преимущественно или исключительно мужскими, основаны на жестких принципах доминантной маскулинности и способствуют воспитанию у мальчиков чувства групповой принадлежности и дисциплины и одновременно – автономии и противостояния взрослому обществу. Некоторые субкультуры и сообщества связаны с криминальными элементами, но это не всеобщее правило. Любое более или менее серьезное подростково‑молодежное сообщество можно понять лишь в конкретно‑историческом контексте, в единстве его символических, социально‑экономических и социализационных компонентов.
3. Одним из важнейших знаковых гендерно‑возрастных моментов молодежной субкультуры являются музыкальные стили, вкусы и пристрастия, вокруг которых выстраиваются другие свойства соответствующих сообществ. Между музыкальными пристрастиями, индивидуальными психологическими свойствами и групповым поведением подросткового сообщества часто существует связь, но интерпретация этой связи остается спорной.
4. Попытки взрослого общества расправляться с неугодными ему молодежными вкусами и пристрастиями путем административных запретов, как правило, безуспешны и даже вызывают эффект бумеранга.
5. Важная групповая особенность мальчиков‑подростков – тяготение к экстремизму, склонность разрешать сложные социальные проблемы упрощенно, радикально и силовыми методами. Это связано как с имманентной мальчишеской агрессивностью, так и с внутригрупповой борьбой за статус, когда следует выглядеть крутым. С возрастом эта тенденция, по‑видимому, ослабевает.
6. Громадную роль в жизни мальчиков играют физкультура и спорт. Важнейший стимул заниматься спортом для мальчиков – обретение силы, уверенности в себе и утверждение собственной маскулинности. Однако многое зависит от природных различий, порождая на одном полюсе мускуломанию, а на другом – спортофобию. Неоднозначен и эффект силового спорта. С одной стороны, он благотворно влияет на развитие мальчиков и помогает увести их с улицы, а с другой – коррелирует с повышенной агрессивностью за пределами спортзала. Это зависит не столько от вида спорта, сколько от стоящей за ним философии, работы тренера и микросоциальной среды.
7. Возраст «превращения мальчика в мужчину» не имеет однозначного определения. Помимо множества нормативных социально‑исторических и культурных вариаций, существуют огромные индивидуально‑типологические различия, в том числе – переживает ли индивид свое взросление как овеществление, приспособление к заданным обстоятельствам или как воплощение и самореализацию.
8. Популярные теории о распространении у современных молодых людей социального инфантилизма, желания остаться «вечным ребенком» («синдром Питера Пэна», «кидалты» и т. д.) кажутся мне эвристически ценными, но психологически проблематичными (даже идеальный возраст берется разный – от 8‑летнего мальчика до 20‑летнего молодого человека) и социологически не доказанными.
Мой главный вывод вызывающе тривиален: из разных мальчиков вырастают разные мужчины.Единого, приемлемого для всех канона маскулинности, к которому обязан стремиться мальчик, нет и быть не должно. Все мальчики, как и мужчины, – «настоящие»: и тот, который мечтает стать воином или покорителем горных вершин, и тот, кто пишет лирические стихи, и тот, кто готов часами корпеть над книгой или микроскопом, и тот, кто хочет быть мирным отцом семейства или спасать детей «над пропастью во ржи», и тот, который ни к чему особенному не стремится и хочет просто жить в свое удовольствие. Каждый вариант развития имеет свои плюсы и минусы, то, что подходит одному, неприемлемо для другого.
Мамы всякие важны… Полагаю, что это относится и к папам, и к сыновьям. А как оптимизировать взаимодействие разных индивидов – забота психологии и общественных наук.

Заключение. Берегите(сь) мальчиков!

Если воспитание мальчиков требует больше усилий – прилагайте больше усилий.
Маргарет Мид

Обсуждая стратегию воспитания мальчика, нужно четко разграничивать три типа вопросов:
1. Кем и почему вы хотите его сделать?
2. Кем и почему он сам хочет и может стать?
3. Кем и почему он реально становится? Социализация мальчиков всюду и везде направлена на формирование «настоящего мужчины». Но подразумеваемый при этом канон маскулинности не один, в нем всегда есть варианты и вариации, причем конкретные, индивидуальные мальчики неодинаково способны к их усвоению и реализации. Должно ли общество подстраивать всех мальчиков под единый канон маскулинности, или же наши нормативные предписания могут и должны варьировать, а неоднозначность результатов не провал, а благо?
Развитие и социализация мальчиков (это разные углы зрения на одни и те же процессы) всегда происходит в рамках определенного гендерного порядка и культуры, которые рассматривают мужские и женские свойства и виды деятельности как объективно данные, противоположные и взаимодополняющие друг друга.
При всей его кажущейся простоте и монолитности, нормативный канон маскулинности изначально противоречив и содержит в себе возможность существования альтернативных архетипов и вариантов развития. Воин, жрец, пророк, охотник, землепашец – разные социальные идентичности, которым соответствуют разные наборы нормативно‑желательных свойств, тесно связанных с соответствующими кастовыми, сословными, классовыми и иными социальными принадлежностями. Конкретные системы социализации мальчиков и девочек всегда учитывали эти социальные реалии.
Нормативный канон маскулинности – каким должен быть настоящий мужчина? – определяется как противоположность женственности (фемининности). Это противопоставление первоначально обусловлено имманентными особенностями мужского развития, включая необходимость отделения мальчика от матери и вообще женского начала, которых никакие социально‑экономические трансформации отменить не могут и которые представляются обыденному сознанию в виде всеобщего божественного или биологического императива. Однако гегемонная маскулинность (традиционная идеология маскулинности), включающая в себя такие черты, как избегание всего женственного, гомофобия, самодостаточность, агрессивность, соревновательность, безличная сексуальность и эмоциональная сдержанность, гипертрофирует и абсолютизирует эту оппозицию.
Конкретные мальчики из плоти и крови всегда и всюду остаются психофизиологически разными, неодинаково приспособленными к усвоению разных ролей и идентичностей. Чем жестче иерархическая система гендерной сегрегации, тем труднее положение мальчиков, индивидуальность которых не соответствует унитарному нормативному канону, тем больше у них психосоциальных и психосексуальных проблем, часть которых сохраняется и на стадии взрослости. Некоторые древние общества даже создавали для таких индивидов специальные гендерные ниши типа «третьего пола».
При всем многообразии исторических систем и институтов социализации, мальчиков, в отличие от девочек, нигде не воспитывали, только в родительской семье. Институт мальчишества, который, подобно закрытым мужским союзам, в той или иной форме существует в любом человеческом обществе, – важнейшее средство формирования маскулинности и мужского самосознания. В большинстве древних обществ мужская социализация была одновременно вертикальной (взрослые мужчины социализируют мальчиков) и горизонтальной (общество сверстников как институт социализации и гарантия социально‑возрастной автономии мальчиков).
Детская гендерная сегрегация (разделение общения и деятельности по половому признаку) и повышенная гомосоциальность мальчиков (игровое и деятельностное предпочтение сверстников собственного пола) – универсальные явления, они имеют свои биоэволюционные предпосылки и образуют структурный каркас всякого детского сообщества. Многие современные авторы, вслед за Э. Маккоби, называют этот феномен «двумя культурами детства». Хотя инициируют эту сегрегацию девочки, наиболее активно и рьяно ее поддерживают мальчики. Именно в мальчишеских группах формируются и закрепляются те нормы и стереотипы, с которыми в дальнейшем ассоциируется понятие маскулинности. Уничтожение этого института, который самовоспроизводится даже в такой жесткой системе, как школа, я считаю принципиально невозможным. При всех связанных с нею социально‑психологических издержках автономия мальчишества, простирающаяся от неполной подконтрольности до полной неподконтрольности взрослым, – это не проблема, подлежащая устранению, а одно из условий задачи социализации мальчиков.
В Новое время центральным институтом социализации мальчиков, потеснившим как родительскую семью, так и автономные мальчишеские сообщества, стала школа, которая сразу же оказалась ареной противостояния учителей и учащихся. Первые перенесли на территорию школы суровый опыт отцовской дисциплины подавления и усмирения, а вторые – не менее богатый опыт мальчишеского сопротивления и самоорганизации. В любой школе присутствуют два конфликтующих властных начала: вертикальное (власть школьной администрации и учителей) и горизонтальное (власть ученического сообщества). Оба эти начала могут быть как авторитарными, так и демократическими. Отдельно взятый мальчик зажат между этими двумя силами, каждая из которых в отдельности значительно сильнее его самого, как между молотом и наковальней. Но поскольку эти силы соперничают друг с другом и имеют свои внутренние противоречия (соперничество разных учителей и разных групп внутри мальчишеского сообщества), школьник может, играя на их рассогласованности, отстоять свою индивидуальность и получить некоторую степень автономии.
Современная психология не имеет единой теории гендерного развития. Под давлением лавины новых эмпирических данных и усложнившихся методов исследования все склонные объяснять гендерное развитие каким‑либо одним «фактором» теории, которые в 1970‑х годах казались автономными и самодостаточными, утратили былое влияние. Современные теории значительно сложнее классических, они включают больше аспектов и компонентов, часто бывают пограничными (междисциплинарными). Хотя исходные посылки и язык биологически ориентированных (включая эволюционную психологию), психоаналитических, социалиационных, когнитивных и феминистских (гендерных) теорий несовместимы друг с другом, они все чаще выступают не столько как альтернативные, сколько как взаимодополняющие направления. Значительно менее категорическими стали и суждения о природе и степени половых/гендерных сходств и различий на разных стадиях жизненного пути.
Различия в когнитивных процессах, способностях и склонностях мальчиков и девочек в целом идут в направлении, предсказанном эволюционной психологией, и заметнее всего проявляются в пространственных (в пользу мальчиков) и вербальных (в пользу девочек) способностях. Но эти различия а) значительно меньше, чем принято думать, б) существенно варьируют с возрастом и в) обусловлены не только природными факторами, но и формирующейся в процессе социализации направленностью интересов. Наиболее заметные и социально‑значимые различия между мальчиками и девочками наблюдаются не в трудноопределимых «способностях» и «задатках», а в направленности интересов и предпочитаемых занятий, которые сильно зависят от господствующих гендерных стереотипов.
Ослабление поляризации деятельности и жизненных перспектив мальчиков и девочек уменьшает различия между ними и облегчает проявление индивидуальных особенностей ребенка. Тем не менее, гендерные стереотипы сильно влияют на учебную мотивацию и направленность интересов, а через них – на будущую профессиональную судьбу. Интеллектуальные и личностные профили одаренных мальчиков‑подростков менее подвержены гендерной типизации и более разнообразны и индивидуальны, чем профили их «средних» сверстников. Это расширяет круг интересов и занятий таких мальчиков, но одновременно порождает конфликты с традиционными образцами маскулинности и ценностями мальчишеской субкультуры.
Поскольку психологические тесты и школьные отметки заданы и контролируются взрослыми, их анализ необходимо дополнить сравнением детских игр и игрушек, в выборе которых дети свободнее. Хотя в этой сфере определенно существуют гендерные инварианты, которые воспроизводятся из поколения в поколение и кажутся стабильными, кросскультурными и даже межвидовыми, они видоизменяются вместе с обществом и культурой. Игровые предпочтения мальчиков и девочек не столько продукт социализационных стратегий и сознательных усилий взрослых, сколько результат относительно самостоятельного детского выбора, в котором решающую роль играют гендерные стереотипы детской культуры. Дети спонтанно, но вполне эффективно корректируют не учитывающие социальных и психологических реалий педагогические усилия взрослых, блокируя как попытки радикальных воспитателей уничтожить гендерные различия, дав мальчикам и девочкам одинаковые игры и игрушки, так и усилия традиционалистов, мечтающих о возврате к «прежнему», «настоящему» детству.
Гендерно‑возрастные особенности эмоциональности – одновременно психофизиологическая данность и социокультурный норматив. Мальчики и девочки различаются не столько по своей эмоциональной реактивности, сколько тем, какие именно эмоции у них поощряются, а какие табуируются. Традиционная маскулинная идеология культивирует у мальчиков сильные эмоции, связанные с отношениями господства и власти (гнев, любовь к острым ощущениям), и табуирует проявление и осознание слабости, будь то страх, нежность или стыд. Эти различия, соответствующие образу «сильного пола», имеют свои биоэволюционные предпосылки, но часто приносят психологические издержки. У мальчиков это трудности эмоционального самоконтроля, эмоциональная заторможенность и бедный эмоциональный словарь. Гегемонная маскулинность нередко формирует у мальчиков такие черты, от которых взрослые мужчины хотели бы избавиться.
В соответствии с предсказаниями эволюционной биологии мальчики в среднем ведут себя агрессивнее девочек, что связано с определенными гормональными процессами, прежде всего секрецией тестостерона. Мотивационно мальчишеская агрессия тесно связана с соревновательностью, борьбой за статус и место в иерархии. Однако проявления этой соревновательности зависят не столько от пола ребенка, сколько от его места в системе внутри– и межгрупповых отношений, а также от его межличностной компетенции. С возрастом, по мере социального и когнитивного развития, дети реже прибегают к физическому насилию, используя для достижения своих целей более тонкие средства. Соревновательные силовые игры не только помогают мальчикам выстраивать иерархии, но и служат средством эмоциональной коммуникации, выражения дружеских чувств и табуируемой нежности.
Регулирование агрессии имеет важный социально‑психологический аспект. В дошкольном и младшем школьном возрасте дети, как правило, не любят и избегают агрессивных сверстников, тем самым сдерживая их агрессивность. Напротив, у младших подростков более сильные и агрессивные мальчики нередко становятся лидерами своих возрастных групп, а позже, поскольку эти черты ассоциируются с маскулинностью, приобретают популярность и у девочек. Это способствует возникновению специфической подростковой культуры насилия, причем за повышенной агрессивностью мальчиков часто стоят неблагоприятные социальные условия развития (бедность, напряженные отношения в родительской семье, авторитарное воспитание и телесные наказания).
Поисковая активность и высокая соревновательность мальчиков способствуют развитию любви к риску и острым ощущениям. Эта черта является одновременно индивидуально‑личностной и гендерно‑возрастной. В подростковом возрасте она становится для мальчиков социально‑нормативной и сильнее всего проявляется в ситуациях группового общения со сверстниками, что благоприятствует возникновению культа и культуры риска. Изучение этих процессов – один из самых актуальных сюжетов современной психологии и общественных наук.
Психофизиологические и социальные особенности мальчиков сказываются на состоянии их психического здоровья. Хотя мальчики и девочки не имеют в этом отношении абсолютных преимуществ друг перед другом, у них есть специфические факторы риска. Наиболее значительные трудности мальчиков отражены в таких психиатрических диагнозах, как синдром дефицита внимания и гиперактивности, дислексия, алекситимия и расстройства поведения. Выраженную гендерную специфику имеют также эмоциональные расстройства, тревожность, депрессия и суицидальное поведение. Мальчики – группа повышенного риска по табакокурению, алкоголизму и наркозависимости. Все типичные формы мальчишеского (не)здоровья имеют под собой какие‑то природные, биологические основы, но также тесно связаны с особенностями мальчишеской культуры. Одним из отрицательных факторов является гегемонная маскулинность, которая абсолютизирует различия мужского и женского, предписывает мальчикам заведомо нереалистические нормы поведения и препятствует осознанию и вербализации чувств и переживаний, от которых во многом зависит здоровье и благополучие.
Сексуальные переживания, мотивы и ценности, представляющие собой стержневой момент развития мальчика с первых месяцев и лет его жизни, в целом подчинены законам полового диморфизма и определяются соответствующими эволюционными универсалиями. Однако формы протекания и конкретные результаты психосексуального развития зависят от принятой в обществе системы социализации. Основу традиционной гендерной социализации составляют альтернативные сексуальные стратегии, закрепляющие сегрегацию мальчиков и девочек и ориентирующие мальчиков в духе гегемонной маскулинности. По мере роста гендерного равенства эта система социализации становится все менее эффективной. Происходящая в обществе ломка гендерных стереотипов делает многие прежние запреты проблематичными. Отделение сексуальности от репродукции, снижение возраста сексуального дебюта, ослабление гендерной поляризации сексуального поведения, нормализация нерепродуктивной сексуальности и гомосексуальности ставят общество перед сложными социально‑педагогическими проблемами, делая «половое воспитание» и «сексуальное образование» одной из глобальных задач цивилизации XXI в. В России сексуальное образование отсутствует, все показатели сексуального здоровья, безопасности и субъективного благополучия у российских мальчиков значительно хуже, чем у их зарубежных ровесников.
Квинтэссенция гендерно‑возрастных особенностей – образ «Я», система самооценок и самоуважение. В целом, развитие самосознания у мальчиков и девочек до начала пубертата протекает более или менее одинаково, индивидуальные различия заметно перевешивают половые, но девочки лучше вербализуют соответствующие процессы, что существенно облегчает им самораскрытие и понимание других. Мальчики, ориентирующиеся на канон гегемонной маскулинности, испытывают в этом отношении значительные трудности. Важный компонент самосознания – телесное «Я». Хотя ослабление гендерной поляризации сказывается и в этой сфере, многие предметы озабоченности и стратегии ее преодоления остаются гендерно‑специфическими, что важно для детской психиатрии и теории физической культуры и спорта. Общее самоуважение у мальчиков, как правило, выше, чем у девочек, но его индикаторы недостаточно определенны, а благотворная для мальчиков повышенная уверенность в себе часто превращается в опасную для них самоуверенность. Высокие самооценки мальчиков отлично вписываются в нормативный канон гегемонной маскулинности, но завышенный уровень притязаний и неопределенность критериев успеха сплошь и рядом приводят к фрустрациям и разочарованиям, которые мальчики‑подростки и юноши не в состоянии вербализовать.
Оборотная сторона гегемонной маскулинности – синдром самозванца: мальчик думает, что он не соответствует нормативным ожиданиям, это делает его бытие тревожным и «неподлинным» и снижает удовлетворенность жизнью. Это особенно опасно в периоды социальных кризисов и кризисов индивидуального развития. В результате формируются две группы риска. Первая – мальчики из бедных и необразованных семей, которым с детства близок «силовой» канон маскулинности, но которые в ходе развития постепенно обнаруживают, что следование ему не только не обеспечивает им ожидаемого социального успеха в мире взрослых, но часто оборачивается против них. Вторая – наиболее интеллектуально и художественно одаренные мальчики, ярко выраженная индивидуальность которых не вписывается в жесткий канон бесструктурного монолита.
Изменить транскультурный стереотип мальчишества, ориентированный на гегемонную маскулинность, мы не можем, но в условиях быстро меняющегося мира социально‑педагогическая стратегия обязана принимать во внимание а) множественность типов маскулинности и б) многообразие индивидуальных мальчиков. Усилия взрослых должны быть направлены на то, чтобы мальчик как можно раньше осознал плюралистичность бытия и наличие выбора жизненных путей в соответствии с его индивидуальными особенностями, включая возможность компенсации одних качеств и достижений другими. Более гибкое воспитание даст мальчику дополнительный источник силы, позволяя не сломаться на крутых виражах истории и своей собственной непростой жизни.
Гендерная сегрегация и гомосоциальность формируют у мальчиков сильное чувство товарищества, принадлежности к группе, когда индивидуальное «Я» как бы растворяется в коллективном «Мы». Это единство является не только эмоциональным. Все формальные и неформальные мальчишеские группы строятся иерархически, имеют свою социально‑ролевую структуру, дисциплину и вертикаль власти. Однако эти структуры не монолитны, межгрупповые и внутригрупповые конфликты всегда оставляют зазор для формирования индивидуальности, а исключительное «мужское товарищество» («Мы») дополняется такой же исключительной «мужской дружбой» («Я» + «Я»). Хотя коммуникативные свойства мальчиков и девочек развиваются по одной и той же траектории, девочки существенно опережают своих ровесников по формированию потребности и способности к самораскрытию. Отсюда – неодинаковые гендерно‑возрастные акценты в определении ценностных критериев дружбы – «взаимопомощь» у мальчиков и «понимание» у девочек, ослабевающие лишь к концу юношеского возраста, когда мальчики осваивают более тонкие и сложные формы межличностной коммуникации. Эти различия связаны со спецификой эмоциональной культуры мальчиков и отличаются исторической устойчивостью. Тем не менее, расширение сферы совместной деятельности мальчиков и девочек ослабляет гендерную поляризацию и в этом вопросе, выдвигая на первый план индивидуально‑типологические, личностные свойства.
Новые проблемы возникают и в семейной социализации мальчиков. Старая патриархальная семья была жесткой и авторитарной, современное воспитание гораздо мягче. Однако в малодетной и эгалитарной семье мальчик‑первенец утратил свое привилегированное положение, а безотцовщина лишает его мужских ролевых моделей. Хотя сыновья сильнее дочерей тянутся к отцовскому началу, по многим параметрам, включая эмоциональные, они, как и девочки, чувствуют себя ближе к матери. Попытки почерпнуть положительный опыт семейного воспитания из патриархального прошлого успеха не имеют, потому что современная малодетная семья качественно отличается от этих образцов, в ней нет условий для соответствующих практик. Важные психолого‑педагогические открытия последних лет – выяснение того, что а) степень влияния родителей зависит не от их соответствия стандартным гендерно‑ролевым моделям (ласковая мать и строгий отец), а от их индивидуальных человеческих качеств и б) важнейший фактор долгосрочного психического благополучия ребенка, особенно мальчика, и профилактики его включения в криминальную среду – теплый семейный климат, эмоциональная и моральная поддержка со стороны родителей. В этом ключе следует рассматривать борьбу за запрет телесных наказаний и усилия по улучшению психолого‑педагогической подготовки родителей.
Ломка привычного гендерного порядка и связанное с нею ослабление поляризации нормативной маскулинности и фемининности развертываются и в школе. Споры о том, кому – мальчикам или девочкам – благоприятствует современная школа, представляются социологически некорректными, в них не уточнены ни сферы и критерии благоприятствования (учебная успеваемость, общение, субъективное благополучие), ни субъекты, с позиций которых производится оценка (общество, государство, родители, учителя или дети разного пола и возраста).
С точки зрения академической успеваемости, девочки везде и всюду заметно опережают мальчиков, но это происходит не за счет мальчиков, учебные показатели которых в большинстве развитых стран (но не в России) также улучшаются, а просто потому, что девочки учатся лучше. С каждым следующим поколением доля девочек с полным средним и университетским образованием становится больше, чем доля мальчиков. Тем не менее, разница по гендерно‑сензитивным предметам (математические и технические дисциплины, где мальчики традиционно опережают девочек, и язык и литература, где они традиционно сильно отстают) всюду сохраняется. Ученые объясняют это по‑разному, но за направленностью интересов и мотивационными различиями явно стоят социально‑экономические факторы.
Для мальчиков главный, стержневой, процесс школьной, как и всей прочей, жизни – выстраивание собственной маскулинности, в которой учеба, особенно у выходцев из низших слоев, занимает подчиненное место, а старательность считается скорее отрицательным качеством. Отсюда – более критическое, чем у девочек, отношение к школе и учителям и связанное с этим большое количество дисциплинарных конфликтов. Воплощение антишкольного этоса – такая специфическая форма мальчишества, как пацанство (лэддизм).
Одна из сложнейших проблем современности, не имеющая ни теоретического, ни практического решения, – феминизации школы и вообще всей образовательной системы. Воспитание и обучение мальчиков всегда и всюду считалось исключительно мужским занятием, эта установка имеет как биолого‑эволюционные, так и социокультурные (гендерное разделение труда) предпосылки. Ослабление отцовского начала в семье и феминизация всех институтов воспитания и обучения детей делает проблему дефицита мужского влияния еще более острой. Однако к возращению в школу мужчины‑воспитателя современное общество ни экономически, ни психологически пока не готово. Все призывы и декларации блокируются низкой оплатой педагогического труда, с которой мужчина не может согласиться (для женщин эта роль традиционна и потому хотя бы неунизительна), а также гендерными стереотипами и идеологической подозрительностью, родительской ревностью, сексофобией и гомофобией, вследствие которых интерес мужчины к детям автоматически вызывает подозрения в педофилии или гомосексуальности. Роль мужчин во внешкольной педагогике (спортивные занятия и т. д.) также выглядит проблематичной: в мужчинах нуждаются, но одновременно им не доверяют, а единственная востребованная ролевая модель – молодой мачо. Все это существенно осложняет воспитание мальчиков.
Другая проблема, которая уже 20 лет находится в центре внимания мирового психолого‑педагогического сообщества, за исключением России, – школьное насилие, буллинг и хейзинг. Силовые отношения и особенно способы их ритуализации в той или иной форме присутствуют во всех закрытых разновозрастных мужских сообществах, поэтому их часто описывают по аналогии с древними обрядами перехода и инициации. Однако здесь имеет место множество социокультурных и психологических вариаций, знание которых позволяет существенно снизить распространенность буллинга, сделать его менее жестоким и смягчить его наиболее опасные психологические последствия. Хотя буллинг, как и другие формы детской агрессии, традиционно считается мужским поведением, его, включая быстро растущий кибербуллинг, девочки‑подростки все чаще практикуют в отношении своих подруг и даже мальчиков, причем делают это с изощренной жестокостью. Это еще раз показывает, как тонка и подвижна грань между «мужским» и «женским» и как важно учитывать индивидуальные и социальные факторы развития.
Не имеет однозначного решения и вопрос о плюсах и минусах совместного (разнополого) и раздельного (однополого) обучения. Люди, которые одинаково плохо знакомы с психологией и историей образования, считают решающим доводом в пользу раздельного обучения различие мужских и женских способностей. Оставляя в стороне крайнюю сложность самой проблемы способностей, следует сказать, что ни одна система образования в мире никогда не строилась на этом основании. Все спонтанные, «естественные» детские сообщества были, как правило, однополыми; общества и культуры лишь закрепляли и легитимировали спонтанную сегрегацию. Что же касается школы как института, то первоначально она была создана исключительно для мальчиков, чтобы подготовить их к внесемейной деятельности, к которой девочки просто не допускались. Выравнивание содержания мужского и женского образования, а затем и совместное обучение стали возможны лишь после того, как женщины получили доступ к традиционно мужским профессиям и достигли в них немалых успехов. Совместное обучение расширяет диапазон общения и совместной деятельности мальчиков и девочек, сближает их интересы, способствует гендерному равенству и облегчает индивидуальный выбор занятий безотносительно к гендерным стереотипам. В то же время оно противоречит тенденции спонтанной сегрегации мальчиков и девочек, осложняет работу учителей и создает психологические трудности в освоении детьми некоторых гендерно‑сензитивных предметов. Выходом из этого положения может быть проведение раздельных уроков по этим предметам. Создавать ради этого отдельные мужские и женские школы или постоянные однополые классы в рамках совместной школы мне представляется нецелесообразным, социально‑педагогические издержки (закрепление гендерных стереотипов, усиление буллинга и дисциплинарных проблем в мужских школах и т. п.) окажутся больше приобретений.
Современные мальчики‑подростки, как и их предшественники, значительную часть своего времени проводят вне семьи и школы, прежде всего – в различных мальчишеских сообществах. Эта сфера их жизни слабо подконтрольна или вовсе неподконтрольна взрослым и рассматривается как сфера социально‑педагогического риска.
По своему составу, структуре, функциям, характеру деятельности и идеологии подростковые сообщества, субкультуры, тусовки и группировки чрезвычайно разнообразны. Многие из них являются преимущественно или исключительно мужскими, основаны на жестких принципах гегемонной маскулинности и способствуют воспитанию у мальчиков чувства групповой принадлежности и дисциплины и одновременно – отстаиванию своей автономии и противостоянию взрослому обществу, некоторые субкультуры и сообщества даже связаны с криминальными элементами. Любое более или менее серьезное подростково‑молодежное сообщество можно понять лишь в конкретно‑историческом контексте, в единстве его символических, социально‑экономических и социализационных компонентов.
Один из важнейших знаковых гендерно‑возрастных аспектов молодежной субкультуры – музыкальные стили, вкусы и пристрастия, вокруг которых выстраиваются другие свойства соответствующих сообществ. Хотя между музыкальными пристрастиями, психологическими свойствами и групповым поведением подросткового сообщества существует определенная связь, ее теоретическая интерпретация остается спорной. Попытки взрослого общества расправляться с неугодными ему молодежными вкусами и пристрастиями путем административных запретов, как правило, безуспешны и даже вызывают эффект бумеранга.
Родовая особенность мальчиков‑подростков – тяготение к экстремизму, склонность разрешать социальные проблемы упрощенно и силовыми методами: чем распутывать гордиев узел, проще его разрубить! Это обусловлено, с одной стороны, имманентной мальчишеской агрессивностью, а с другой – внутригрупповым соперничеством, когда выгодно казаться крутым. Мальчики гораздо чаще своих ровесниц выбирают радикальные идеологии и упрощенные, силовые решения, чаще вовлекаются в деятельность различных экстремистских организаций и т. п. С возрастом эта тенденция, по‑видимому, ослабевает, но она может иметь серьезные личные и социально‑политические последствия. Чтобы избежать этого, мальчиков нужно специально тренировать на толерантность, учить их вести переговоры и принимать согласованные решения.
Значительная часть жизни современных мальчиков, как и раньше, и даже больше, чем в патриархальном прошлом, протекает вне семьи и школы, в разных подростково‑молодежных субкультурах, уличных сообществах, тусовках и группировках. Мальчики теснее девочек связаны с социумом, потому что они с раннего детства меньше зависят от родительской семьи, больше времени проводят вне дома, в том числе на улице, больше ориентируются на однополых сверстников, отличаются повышенной гомосоциальностью и «группизмом». В молодежных субкультурах и группировках, несмотря на их многообразие, обычно преобладают мужская символика и мужские ценности, они служат институтами поддержания и трансмиссии ценностей гегемонной маскулинности. Однако и здесь появляются исключения (например, культура эмо). Попытки российских властей бороться с молодежной культурой путем административных запретов или противопоставления спонтанным подростковым движениям собственных идеологизированных организаций так же неэффективны, как советская борьба со стилягами, хиппи и т. п.
Важное место в ценностной системе мальчишества занимают физическая культура и спорт. Квинтэссенция идеологии спорта – соревновательность, преодоление себя ценой предельного напряжения сил и дух команды. Это базовые ценности маскулинности, к которым сознательно или бессознательно стремится почти каждый мальчик. Хотя ослабление гендерной поляризации проявляется и в детско‑юношеском спорте (в развитых странах разница в уровне физической активности мальчиков и девочек, степени их участия в спортивных занятиях и затратах времени на них заметно уменьшается), мальчики придают этой сфере жизни значительно больше значения, многие виды спорта сохраняют гендерную специфику, а главным мотивом занятия физкультурой для мальчиков является конструирование маскулинности.
Особенно важен для мальчиков силовой и соревновательный спорт. Спорт отвлекает подростков от улицы, у них становится меньше незанятого времени, включает подростков в новые положительные социальные связи и виды деятельности, дает им новых значимых других и положительные социальные ценности. Спорт и связанные с ним новые социальные связи укрепляют характер подростка, учат подчиняться дисциплине и т. д. Но хотя организованный спорт не допускает проявлений агрессии на своей собственной территории, где действуют строгие правила, которые подросток не смеет нарушить под угрозой исключения, многие вполне благополучные и уважаемые в своих спортивных коллективах мальчики и юноши проявляют повышенную агрессивность «на стороне», причем если со своим спортивным партнером парень дерется или борется строго по правилам, то за пределами спорткомплекса сплошь и рядом начинается беспредел. Так же обстоит дело и со школьным и студенческим спортом. Соревновательный силовой спорт, если формирование силовых навыков опережает развитие моральных качеств, зачастую выполняет психологически и социально деструктивные функции, расширяя диапазон нормативной приемлемости мальчишеской агрессии и насилия вплоть до превращения военно‑спортивных клубов в криминальные сообщества.
Старая формула «Наши недостатки – это продолжение наших достоинств» верна и для мальчиков. Описывая опасности и издержки так называемой гегемонной маскулинности, я вовсе не хочу этим сказать, что идеал сильного, смелого и решительного мужчины плох, что нужно из мальчиков делать подобие девочек и вообще отдавать предпочтение слабым. Это не только не нужно, но заранее обречено на неуспех, мальчики такую педагогику не примут. Моя мысль – другая. Современный мир не отменяет половых и гендерных различий и не отождествляет мужчин и женщин, мальчиков и девочек. Однако он ослабляет гендерную поляризацию как на нормативном («настоящий мужчина – полная противоположность женщине»), так и на индивидуально‑психологическом («мальчики во всем отличаются от девочек») уровне. У современных мальчиков, как и у девочек, могут быть разные жизненные перспективы и способы самореализации, задача воспитания в том, чтобы помочь каждому из них выбрать то, что ему(ей) более по душе, независимо от того, совпадает этот выбор с привычными гендерными стереотипами или нет.
Отменить институт мальчишества, с его суровыми и даже жестокими нравами, никакая педагогика не в силах. Единственное, что могут сделать родители и воспитатели, это подстраховать ребенка, помочь ему осознать и развить свои сильные стороны и минимизировать свои слабости. В отличие от сверстников, жестко ориентированных на групповой стандарт, взрослые могут понять индивидуальные особенности ребенка и помочь ему восполнить то, чего ему недостает. А для этого нам самим нужно глубже понимать, насколько богат и многоцветен мир, в котором мы живем.
Для России это особенно актуально. Насколько позволяют судить отечественные данные (традиционная бесполость нашей психологии, педагогики и общественных наук даром не проходит), ничего экстраординарного с российскими мальчиками, как и со взрослыми мужчинами, не происходит: общие тенденции развития, проблемы и трудности у нас те же самые, что и на Западе. Но если там над проблемами думают, спорят и что‑то улучшают, то в России их либо замалчивают, либо отрицают, либо недооценивают, приписывая глобальные процессы частным, локальным причинам (это называется «найти конкретного виновника»), либо объявляют все, вызывающее тревогу, влиянием «растленного Запада».
Поэтому я обращаюсь не только к специалистам, но и просто к думающим читателям, и особенно читательницам. Женщины нередко балуют и занянчивают своих сыновей, но они любят их иначе, чем отцы‑беглецы и бравые генералы, с которыми героически сражаются солдатские матери.
Эта книга – панегирик мальчикам. Их считают представителями сильного пола, но на всех стадиях развития, начиная с зачатия, их подстерегают опасности. Мальчики – замечательные, талантливые, творческие существа, мечтатели и первопроходцы, из них вырастают великие труженики, ученые, музыканты и поэты, они открывают и создают новые миры. Мальчики непредсказуемы, с ними никогда не соскучишься, они заслуживают всяческого уважения, заботы и любви. Но из них же вырастают безжалостные убийцы, безответственные авантюристы, черствые карьеристы, никому не нужные жалкие пьяницы, наркоманы и самоубийцы. То, что им кажется силой, на деле часто оборачивается слабостью, и наоборот. А если вы не сумеете найти к ним правильный подход, они становятся жестокими и опасными. Берегите(сь) мальчиков!

Литература

Аксаков С. Т.Собр. соч. в 4 т. М.: Советский писатель, 1955.
Андреевский Г. В.Жизнь Москвы в сталинскую эпоху. 1930‑1940‑е годы. М.: Молодая гвардия, 2003.
Апдайк Д.Кентавр // Иностранная литература. 1965. № 1–2.
Арканцева Т. А., Дубовская Е. М.Полоролевые представления современных подростков как действенный фактор их самооценки // Мир психологии. 1999. № 3. С. 147–154.
Артемова Ю. А.Отношения подшучивания в традиционных обществах (опыт этнолого‑психологического анализа) // Этнографическое обозрение. 2006. № 4. С. 109–125.
Ашкинази С. М., Марищук В. Л. идр. Сравнительная характеристика агрессии и агрессивности у единоборцев, спортсменов других специализаций и неспортсменов // Материалы VIII Международного научного конгресса «Современный олимпийский спорт и спорт для всех». Т. I. Алма‑Аты: Мин‑во обр. и науки Республики Казахстан, Казахская академия спорта и туризма, 2004. С. 160–162.
Базарный В. Ф.Методология оздоровления детей и подростков. М., 1996.
Байбурин А. К.Обрядовые формы половой идентификации детей // Этнические стереотипы мужского и женского поведения / Отв. ред. А. К. Байбурин, И. С. Кон. СПб.: Наука, 1991. С. 257–265.
Бальзак О.Собр. соч. в 24 т. М.: Правда, 1960.
Банников К.Антропология экстремальных групп. Доминантные отношения среди военнослужащих срочной службы Российской Армии. М.: Ин‑т этнологии и антропологии РАН, 2002.
Баранова Е. В.Социальное конструирование сексуальных сценариев в подростковом возрасте // Социокультурные трансформации подростковой субкультуры. Тр. по социологии образования. Т. XI, вып. XX / Под ред. В. С. Собкина. М.: ЦСО РАО, 2006. С. 139–157.
Безруких М. М., Макеева А. Г., Филиппова Т. А.Методика социально‑педагогического анализа ситуации, связанной с распространением различных форм наркотизма несовершеннолетних в образовательной среде: Пособие для работников системы образования. М.: Изд‑во УРАО, 2005.
Безруких М. М., Мачинская Р. И., Крупская Е. В., Семенова О. А.Психофизиологическая диагностика и психолого‑педагогическая помощь детям с СДВГ // Альманах «Новые исследования». 2006. № 2(10). М.: Вердана, 2006. С. 9–35.
Безруких М. М., Сонькин В. Д., Фарбер Д. А.Возрастная физиология (физиология развития ребенка). М.: Академия, 2007.
Безруких М. М., Фарбер Д. А.Психофизиология: Словарь. М.:ПЕРСЭ, 2006.
Бем С. Л.Линзы гендера. Трансформация взглядов на неравенство полов. М.: РОССПЭН, 2004.
Бердышев И. С, Нечаева М. Г.Медико‑психологические последствия жестокого обращения в детской среде: Вопросы диагностики и профилактики. Практическое пособие / Под ред. Л. П. Рубиной. СПб., 2005.
Берковиц Л.Агрессия: Причины, последствия и контроль. М.: Олма‑пресс, 2002.
Бернштам Т. А.Молодежь в обрядовой жизни русской общины XIX – начала XX в.: Половозрастной аспект традиционной культуры. Л.: Наука, 1988.
Божович Л. И.Личность и ее формирование в детском возрасте. М.: Просвещение, 1968.
Болушок В. Г.Инициации древнерусских дружинников // Этнографическое обозрение. 2002. № 1. С. 35–45.
Борисов С. Б.Мир русского девичества: 70–90 годы XX века. М.: Ладомир, 2002.
Борисов С. Б.Энциклопедический словарь русского детства. Изд. 2‑е, испр. и доп. В 2 т. Шадринск: Изд‑во Шадринского пединститута, 2008.
Бреслав Г. М.Психология эмоций. М.: Смысл, 2004.
Булыгина В. Г., Гуляева К. Ю.Гендерная дифференциация в саморегуляции социализации телесных функций в подростковом возрасте // Сексология и сексопатология. 2005. № 1. С. 19–25.
Бутовская М. Л.Язык тела: Природа и культура (эволюционные и кросскультурные основы невербальной коммуникации человека). М.: Научный мир, 2004.
Бутовская М. Л.Введение. Социальность как способ адаптации человека: универсальные механизмы контроля социальной напряженности и их эффективность в современных условиях // Агрессия и мирное сосуществование: Универсальные механизмы контроля социальной напряженности у человека / Под ред. М. Л. Бутовской. М.: Научный мир, 2006. С. 12–31.
Бутовская М. Л., Смирнов О.В. Выбор постоянного полового партнера в среде современного московского студенчества: Эволюционный анализ // Этнографическое обозрение. 1993. № 1. С. 141–163.
Бутовская М. Л., Тименчик М. В., Буркова В. Н.Агрессия, примирение, популярность и отношение к школе в условиях современного мегаполиса // Агрессия и мирное сосуществование. М.: Научный мир, 2006. С. 44–67.
Быков Д.Эмобой //www. ogoniok. com/5050/11/
Васильева Е.Внешность и уход за ней. 2008 // http://bd.fom.ru/report/cat/home_fam/healthca/d083724
ВергелисА.Впечатления «пиджака» // Звезда. 2006. № 12. С. 58–68.
Веселова А.Воспитательный дом в России и концепция воспитания И. И. Бецкого // Отечественные записки. 2004. № 3.
Вишневская В. И., Бутовская М. Л.Школьная травля в воспоминаниях студентов московских вузов // Молодые москвичи: Кросскультурное исследование / Под ред. М. Ю. Мартыновой, Н. М. Лебедевой. М.: РУДН, 2008. С. 491–519.
Воробьева А.Кадетские корпуса в России 1732–1917 г. М.: ACT, 2003.
Гарданов В. К.«Кормильство» в древней Руси // Советская этнография. 1959. № 6.
Гарданов В. К. О«кормилице» и «кормиличиче» в краткой редакции Русской Правды // Краткие сообщения Института этнографии Академии наук СССР. Вып. 35. М., 1960. С. 38–48.
Гарданов В. К.«Дядьки» древней Руси // Исторические записки. 1961. Вып. 71. С. 236–250.
Гарданов В. К.Аталычество. М.: Институт этнографии, 1973.
Гаспаров М.Записи и выписки. М.: НЛО, 2000.
Гегель Г. В. Ф.Философия духа // Соч. Т. III. M.: Госполитиздат, 1956.
Герцен А. И.Соч. в 9 т. М.: Гослитиздат, 1956.
Гершензон М.Николай I и его эпоха. М.: Захаров, 2001.
Гессе Г.Письма по кругу. М.: Прогресс, 1987.
Гессе Г.Избранное. М.: Худож. лит., 1977.
Гетманский К., Коныгина Н.С поркой по жизни: В Канаде родители могут бить детей по закону. В России – бьют без закона // Известия. 2 февраля 2004 г. С. 1–2.
ГидденсЭ.Социология. М.: Эдиториал УРСС, 1999.
Гинзбург Л.Человек за письменным столом: Эссе. Л.: Советский писатель, 1989.
Гоголь Н. В.Собр. худож. произведений в 5 т. М.: Изд‑во АН СССР, 1959.
Голицын С.Про жизнь совсем другую: Из книги воспоминаний //Детская литература. 1993. № 5. С. 22–30.
Головаха Е. И., Кроник А. А.Психологическое время личности. Киев: Наукова думка, 1984.
Головин В. В., Лурье М. Л.Подростковые сообщества в современной России: мегаполис, провинция и деревня // Мальчики и девочки: реалии социализации. Екатеринбург: Изд‑во Уральского ун‑та, 2004. С. 45–66.
Головин В. В., Лурье М. Л.Идеологические и территориальные сообщества молодежи: мегаполис, провинциальный город, село // Этнографическое обозрение. 2008. № 1. С. 56–69.
Гордеева Т. О.Психология мотивации достижения: теории, факты, методики. М.: Смысл, 2006.
Гритчин Н.«М» и «Ж» соединились: Эксперимент по раздельному обучению в школах Ставрополья не удался, http:// www. izvestia. ru/educationl/article3125619/
Громов Д. В.Люберецкие уличные молодежные компании 1980‑х годов: Субкультура на перепутье истории // Этнографическое обозрение. 2006. № 4. С. 23–38.
Громов Д. В.Изучение молодежных субкультур России: Современное состояние и проблемы // Этнографическое обозрение. 2008. № 1. С. 3–7.
Давидсон А.Я вас люблю: Страницы жизни. М.: «МИК», 2008.
Денисенко М.Российский студент в интимной жизни // http://www. demoscope. ru/weekly/2006/0259/tema05. php.
Добролюбов Н. А.Собр. соч. в 9 т. М., Л.: Гослитиздат, 1964.
Добромыслова О.Мальчики – отдельно, девочки – отдельно: Как считает академик Владимир Базарный, это может быть одним из путей преодоления демографического кризиса в России // Российская газета – Неделя. 2006. 17 марта.
Доброштан О.Стать скинхедом и остаться социологом: Опыт погружения в другую культурную среду // Полевая кухня: Как провести исследование / Под ред. Н. Гончаровой. Ульяновск: Симбирская книга, 2004. С. 111–118.
Долгов В. В.Детство в контексте древнерусской культуры XI‑ХП вв.: Отношение к ребенку, способы воспитания и стадии взросления // Этнографическое обозрение. 2006. № 5. С. 72–85.
Достовалов С. Г., Мальцева Л. В.Воспитание мальчика: Советы психолога // М.: Академия, 2008.
Достоевский. Ф. М.Полн. Собр. соч. в 30 т. Л.: Наука, 1976.
Дьячок М. Т.Пацан: слово и понятие // Политическая лингвистика. Вып. 2 (22). Екатеринбург, 2007. С. 110–116.
Дубин Б.Состязательность и солидарность: Рождение спорта из духа общества // Отечественные записки. 2006. № 33 (6). С. 100–120.
Думов С. Б.Роль педагога в профилактике девиантно‑го поведения несовершеннолетних // Вестник ВГУ. Сер. Гуманитарные науки. 2005. № 2. С. 202–207.
Евланова В.Обучение: совместное или раздельное? // Медицинская газета. 2006. 12 апреля.
Евреинов Н.История телесных наказаний в России. Пг., 1917.
Егоров А. Ю.Алкоголизация и алкоголизм в подростково‑молодежной среде: Личностные особенности, клинические проявления, половые различия // Вопросы психического здоровья детей и подростков. 2003. Т. 3. № 1.
Егорова М. С, Зырянова Н. М., Пъянкова С. А. Черткова Ю. Д.Из жизни людей дошкольного возраста: Дети в изменяющемся мире. СПб: Алетейя, 2001.
Еремеева В. Д., Хризман Т. П.Психологические особенности мальчиков и девочек. 2008. http://1001. vdv. ru/arc/ issue885.
Жуховицкий Л.Что делать с этой молодежью? // Софийские новости. 1987. 4 ноября.
Зайончковский П. А.Самодержавие и русская армия на рубеже XIX–XX столетий: 1881–1903. М., 1973.
Записки В. И. Штейнгеля // Мемуары декабристов: Северное общество. М.: МГУ, 1981. С. 147–264.
Зборовский Г. Е., Шуклина Е. А.Социология образования. М.: Гардарики, 2005.
Зоркая Н., Леонова А.Семья и воспитание детей: Частные изменения или системный сдвиг // Отечественные записки. 2004. № 3. С. 60–75.
ЗубокЮ. А., Чупров В. И.Экстремизм в молодежной среде: Социальные условия и пути преодоления // Россия: Процесс консолидации власти и общества. Социальная и социальнополитическая ситуации в России в 2007 году / Под ред. Г. В. Осипова, В. В. Локосова. М.: ИСПИ РАН, 2008. С. 139–158.
Иванова Е. В.Социализация детей в Таиланде // Этнография детства: Традиционные формы воспитания детей и подростков у народов Южной и Юго‑Восточной Азии. М.: Наука, 1988. С. 62–82.
Иванова Е. С.Половозрастные особенности словаря эмоций студентов // Изв. Уральского гос. ун‑та. 2007. № 50. С. 262–273.
Иващенко Н.«Дети Индиго» и кризис традиционной педагогики // Знание сила. 2008. № 9. С. 37–42.
Ильин Е. Н.Дифференциальная психофизиология мужчины и женщины. СПб.: Питер, 2002.
История педагогики: Учебник для системы послевузовского профессионального образования по специальности «История и философии науки» / Под ред. М. В. Богуславского. М.: Гардарики, 2007.
ИовчукН. М., Северный А. А., Морозова Н. Б.Детская социальная психиатрия для непсихиатров СПб.: Питер, 2006.
Кабакова Г. И.Антропология женского тела в славянской традиции. М.: Ладомир, 2001.
Каган В. Е.Семейные и полоролевые установки у подростков // Вопросы психологии. 1987. № 2. С. 54–61.
Каган В. Е.Стереотипы мужественности‑женственности и образ «Я» у подростков // Вопросы психологии. 1989. № 3. С. 53–62.
Кайл Р.Детская психология: Тайны психики ребенка. СПб.: прайм‑ЕВРОЗНАК, 2002.
Кассиль Л.Кондуит и Швамбрания. Петрозаводск: Госиздат Карельской АССР, 1957.
Кафка Ф.Из дневников. Письмо отцу. М.: Известия, 1988.
Кащенко Е. А.Сексуальная культура военнослужащих. М.: УРСС, 2003.
КиммелМ.Гендерное общество. М.: Росспэн, 2006.
Киммел М.Маскулинность как гомофобия: Страх, стыд и молчание в конструировании гендерной идентичности // Наслаждение быть мужчиной: Западные теории маскулинности и постсоветские практики / Под ред. III. Берд, С. Жеребкина. СПб.: Алетейя, 2008. С. 38–57.
Киселева Л. Н.С. Н. Глинка и Кадетский корпус (из истории «сентиментального воспитания» в России) // Единство и изменчивость историко‑литературного процесса. Тр. по русской и славянской филологии: Литературоведение / Ученые записки Тартуского гос. ун‑та. 1982. Вып. 604. С. 48–63.
Козлов В.Эмо. СПб.: Амфора, 2007.
Козловская Г. В.Психологическое здоровье детей – социальная проблема страны // Вестн. педагогики. 2003. № 3. С. 42–47.
Кон И. С.Психология юношеского возраста: Проблемы формирования личности. Учебное пособие для студентов педагогических институтов. М.: Просвещение, 1979.
Кон И. С. Впоисках себя: Личность и ее самосознание. М.: Политиздат, 1984.
Кон И. С.Постоянство и изменчивость личности // Психологический журнал. 1987. Т. 8. № 4. С. 126–137.
Кон И. С.Психология ранней юности. М.: Просвещение, 1989а.
Кон И. С.Жизненный путь как предмет междисциплинарного исследования // Человек в системе наук. М.: Наука, 19896.
Кон И. С.Подростковая сексуальность на пороге XXI века. Дубна: Феникс+, 2001.
Кон И. С.Лики и маски однополой любви: Лунный свет на заре. 2‑е изд. М., Олимп, ACT, 2003a.
Кон И. С.Мужское тело в истории культуры. М.: Слово, 20036.
Кон И. С.Ребенок и общество: Учебное пособие. М.: Академия, 2003 в.
Кон И. С.Сексология. М.: Академия, 2004.
Кон И. С.Дружба. 4‑е изд. СПб.: Питер, 2005.
Кон И. С.Что такое буллинг и как с ним бороться? // Семья и школа. 2006. № 11. С. 15–18.
Кон И. С.Дедовщина в свете исследований закрытых мужских сообществ // Мужской сборник. Вып. 3. Мужчина в экстремальной ситуации. СПб.: Индрик, 2007. С. 84–90.
Кон И. С.80 лет одиночества. М.: Время, 2008.
Кон И. С.Мужчина в меняющемся мире. М.: Время, 2009.
Кон И. С, Лосенков В. А.Проблемы исследования юношеской дружбы // Проблемы общения и воспитание. Вып. 2. Тарту, 1974.
Кондратьев М. Ю.Социальная психология закрытых образовательных учреждений. М.: Питер, 2005.
Корнилова Т. В., Григоренко Е. Л., Смирнов С. Д.Подростки групп риска. СПб.: Питер, 2005.
Королев С. А.Истоки дедовщины: двухмассовая система как технологическая модель // Философские науки. 2003. № 6, 7. http://sergeikorolev.sitecity.ru/ltext_1102204325.
Костерина И. В.Скинхеды и гопники: разные лики агрессивной маскулинности // Конструирование маскулинности на Западе и в России. Иваново: Ивановский центр гендерных исследований, 2006. С. 21–37.
Костомаров Н. И.Очерк домашней жизни и нравов великорусского народа в XVI и XVII столетиях // Исторические монографии и исследования. Т. 19. СПб., 1887.
Котлова Т. Б., Смирнова А. В.Гендерные стереотипы в учебниках начальной школы // Женщина в российском обществе. 2001. № 3–4.
Кошелева О. Е.«Свое детство» в Древней Руси и в России эпохи Просвещения (XVI–XVIII вв.). М.: Университет Российской академии образования, 2000.
Кропоткин П. А.Записки революционера. М.: Мысль, 1966.
Кулешов Е. В.Презентация маскулинности в подростковой субкультуре // Мифология и повседневность: Гендерный подход в антропологических дисциплинах: Матер, научи, конф. 19–21 февр. 2001 г. / Сост. К. А. Богданов, А. А. Панченко. СПб.: Алетейя, 2001. С. 260–271.
Куприн А. И.Собр. соч. в 6 т. М.: Худож. литература, 1958.
Лебедев П.«Вместе веселее», или «Один в поле не воин»: Очерк о молодежном общественно‑политическом активизме // Социальная реальность. 2008. № 5–6.
Левинсон А.Счастливое детство // Неприкосновенный запас. 2008. № 58. С. 142–144.
Леонов Е.Письма сыну. Москва: ВТО, 1992.
Леонтьев А. А.История образования в России от древней Руси до конца XX века // Русский язык. 2001. № 33–34.
Лермонтов М. Ю.Собр. соч. в 4 т. М.: Худож. литература, 1958.
Леус Т.Папины дочки amp; маменькины сынки: Игры, в которые играют семьи. У‑Фактория, ACT Москва, ВКТ, 2008.
Лиханов А.Мужская школа. М.: Дом, 1995.
ЛоккДж.Соч. в 3 т. М.: Мысль, 1985–1988.
Лурье М. Л.Служба в армии как «воспитание чувств» // Мифология и повседневность: Гендерный подход в антропологических дисциплинах: Матер, науч. конф. 19–21 февр. 2001 г. / Сост. К. А. Богданов, А. А. Панченко. СПб.: Алетейя, 2001. С. 247–259.
Люсин Д. В.Современные представления об эмоциональном интеллекте // Социальный интеллект: Теория, измерение, исследования / Под ред. Д. В. Люсина, Д. В. Ушакова.М.: Институт психологии РАН, 2004. С. 29–36.
Малков В.Портретное сходство: Петербургские школьники в зеркале социологического исследования // ОЧЕНЬ. 2006. № 10. С. 78–82.
Малъковская Т. Н.Воспитание социальной активности старших школьников. Л.: Лениздат, 1973.
Мальчики и девочки: реалии социализации: Сб. статей. Екатеринбург: Изд‑во Уральского ун‑та, 2004.
Марков А.Кадеты и юнкера. М.: Воениздат, 2001.
Маховская И. С.Мужчины и «мужское» в традиционной белорусской родильной обрядности // Мужской сборник. Вып. 2. М.: Лабиринт, 2004. С. 144–150.
MudM.Мужское и женское: Исследование полового вопроса в меняющемся мире. М.: Росспэн, 2004.
Мизиано В. А.«Тусовка» как социокультурный феномен // Художественная культура XX века: Сб. статей. М.: ТИД «Русское слово‑РС», 2002. С. 352–363.
Молчанова О. Н.Самооценка: стабильность или изменчивость? // Психология. Журнал Высшей школы экономики. 2006. Т. 3. № 2. С. 23–57.
Монтень М.Опыты. Кн. 1–2. М.: изд‑во АН СССР, 1954.
Монтескье Ш.Избр. произведения. М., Политиздат, 1955.
Мориак Ф.Тереза Дескейру. Фарисейка. Мартышка. Подросток былых времен. М.: Прогресс, 1971.
Мориак Ф.Не покоряться ночи: Художественная публицистика. М.: Прогресс, 1986.
Морозов И. А.Поединок как зрелище (к вопросу о генезисе борьбы и драки) // Сохранение и возрождение фольклорных традиций. Вып. 9. Традиционные формы досуга: история и современность. Москва, 1998. С. 45–68.
Морозов И. А.Игровые сообщества: гендерный аспект // Этнографическое обозрение. 2006. № 4. С. 69–84.
Морозов И. А.«Мужские слезы» и эмоции пограничных состояний // Мужской сборник. Вып. 3. Мужчина в экстремальной ситуации. СПб: Индрик, 2007. С. 43–61.
Морозов И. А., Слепцова И. С.Мужские забавы и развлечения на Русском Севере // Мужской сборник. Вып. 1. Мужчина в традиционной культуре. М.: Лабиринт, 2001. С. 209–219.
МудрикА. В.Социализация человека. М.: Академия, 2004.
Музилъ Р.Человек без свойств / Пер. с нем. С. Апта. М.: Худож. литература, 1984.
Мурсалиева Г.Междуцарствие в головах. М.: Смысл, 2006. Нормальная молодежь: пиво, тусовка, наркотики / Под ред. Е. Омельченко. Ульяновск: Изд‑во Ульяновского госуниверситета, 2005.
Оглоблин А. К.Некоторые аспекты традиционной социализации детей у яванцев // Этнография детства: Традиционные формы воспитания детей и подростков у народов Южной и Юго‑Восточной Азии. М.: Наука, 1988. С. 5–38.
Олеша Ю.Ни дня без строчки. М.: Советская Россия, 1965.
Омелъченко Е.«Не любим мы геев…»: Гомофобия провинциальной молодежи // О муже(Ы)ственности: Сб. статей / Сост. С. Ушакин. М.: Новое литературное обозрение. 2002а. С. 602–608.
Омелъченко Е.Изучая гомофобию: Механизмы исключения «другой» сексуальности в провинциальной молодежной среде // В поисках сексуальности: Сб. статей / Под ред. Е. Здравомысловой, А. Темкиной СПб.: Дмитрий Буланин, 20026. С. 469–510.
Омелъченко Е.Ритуальные битвы на российских молодежных сценах начала века, или Как гопники вытесняют неформалов // http://www. polit. ru/culture/2006/05/23/ gopniki. html
Омелъченко Е.Про эмо, готов и нравственность // http:// www. polit. ru/author/2009/01/23/subkult. html.
Особенности обучения и психического развития школьников 13–17 лет / Под ред. И. В. Дубровиной. М.: Педагогика, 1988.
Осорина М.Секретный мир детей в пространстве мира взрослых. СПб.: Питер, 1999.
Очерки истории школы и педагогической мысли народов СССР: С древнейших времен до конца XVII в. / Под ред. Э. Д. Днепрова. М.: Педагогика, 1989.
ПалмерД., ПалмерЛ.Эволюционная психология: Секреты поведения Homo sapiens. M.: Прайм‑Еврознак, 2007.
Палоусов А.Бить! Но дома: Телесные наказания глазами учителей и учеников // Учительская газета. 2004. 29 июня.
Память детства: Западноевропейские воспоминания о детстве эпохи рационализма и Просвещения (XVII–XVIII вв.): Учеб. пособие по педагогической антропологии / Сост. и отв. ред. В. Г. Безрогов. М.: Изд‑во УРАО, 2001.
Пастернак Б.Воздушные пути: Проза разных лет. М.: Советский писатель, 1986.
Пахалъян В. Э.Потребность в общении со взрослыми // Формирование личности в переходный период: От подросткового к юношескому возрасту / Под ред. И. В. Дубровиной. М.: Педагогика, 1987. С. 95–109.
ПершицА. И., ТрайдеБ.Воспитательство // Свод этнографических понятий и терминов: Социально‑экономические отношения и соционормативная культура. М.: Наука, 1986. С. 38–39.
Подольский А., Идобаева О., Хейманс П.Диагностика подростковой депрессивности: Теория и практика. СПб.: Питер, 2004.
Позднеев В. А.Семинаристская поэзия XIX – начала XX века // Мужской сборник. Вып. 1. М.: Лабиринт, 2001. С. 197–208.
Поздеева Т. А.Социализация детей у бирманцев // Этнография детства: Традиционные формы воспитания детей и подростков у народов Южной и Юго‑Восточной Азии. М.: Наука, 1988. С. 100–112.
Померанц Г.Возникновение и становление личности: Лекция на Полит, ру http://www.polit.ru/lectures/2008/12/ 12/lichnost. html.
Помяловский Н. Г.Очерки бурсы //http://www. klassika. ru/read. html?proza/pomyalovskij/bursa. txt.
Пономарева В. В., Хорошилова Л. Б.Русское женское образование в XVIII – начале XX в.: приобретения и потери // Мир истории. 2000. № 6.
Попова И. С, Мехнецов А. А.Деревенская драка: Взгляд эт‑номузыколога // Мужской сборник. Вып. 3. Мужчина в экстремальной ситуации. СПб.: Индрик, 2007. С. 146–157.
Потапова М.Раздельное обучение мальчиков и девочек в советской школе (1943–1954) // Гендерное устройство: Социальные институты и практики / Под ред. Ж. В. Черновой. СПб.: Европейский университет, 2005. С. 100–130.
Потемкин В. П.Статьи и речи по вопросам народного образования. М.: Изд‑во АПН РСФСР, 1947.
Поэты «Искры». Л.: Советский писатель, 1955. Т. 1. С 181.
Преснякова Л.Трансформация отношений внутри семьи и изменение ценностных ориентиров воспитания // Отечественные записки. 2004. № 3. С. 39–56.
Проблемы насилия над детьми и пути их преодоления / Под ред. Е. Н. Волковой. СПб.: Питер, 2008.
Проблемы толерантности в подростковой субкультуре / Под ред. В. С. Собкина. М.: ЦСО РАО, 2003.
Прокофьева Л. М.Домохозяйство и семья: особенности структуры населения России // Родители и дети, мужчины и женщины в семье и обществе. По материалам одного исследования: Сборник аналитических статей. Вып. 1 / Под ред. Т. М. Малевой, О. В. Синявской. М.: НИСП, 2007. С. 251–266.
Психология подростка: Полное руководство / Под ред. А. А. Реана. М.: Олма пресс, 2003.
Пушкарева Н. Л.Частная жизнь русской женщины: Невеста, жена, любовница (X – начало XIX в.). М.: Ладомир, 1997.
Пушкин А. С.Собр. соч. в 10 т. М.: ГИХЛ, 1960.
Раздельное обучение в школах: преимущества и недостатки 10. 01. 2008 // http://bd. fom. ru/report/map/d080124.
Реан А. А.Детская агрессия // Психология человека от рождения до смерти / Под ред. А. А. Реана. М.: Олма‑пресс, 2002. С. 305–312.
Реан А. А.Подростковая агрессия // Психология подростка: Полное руководство / Под ред. А. А. Реана. М.: Олма‑пресс, 2003а. С. 276–287.
Реан А. А.Подросток и школа // Психология подростка. Полное руководство. Под ред. А. А. Реана. М.: Олма‑пресс, 20036. С. 138–174.
Реан А. А., Коломинский Я. Л.Социальная педагогическая психология. СПб.: Питер, 2000.
Репина Т. А.Особенности общения мальчиков и девочек в детском саду // Вопросы психологии. 1984. № 4. С. 62–69.
Роберте Р. Д., Мэттьюс Дж., Зайднер М., Люсин Д. В.Эмоциональный интеллект: Проблемы теории, измерения и применения на практике // Психология. Журнал Высшей школы экономики. 2004. Т. 1. № 4. С. 3–26.
Родители и дети, мужчины и женщины в семье и обществе: По материалам одного исследования. Сб. аналитических статей. Вып. 1 / Под ред. Т. М. Молевой, О. В. Синявской. М.: НИСП, 2007.
Розанов В. В.Опавшие листья // Силард Л. Русская литература конца XIX – начала XX века (1890–1917). Будапешт, 1983. Т. 1.
Розов А. Н.Кулачные бои в среде духовенства // Мужской сборник. Вып. 3: Мужчина в экстремальной ситуации. СПб.: Индрик, 2007. С. 142–145.
Роллан Р.Воспоминания. М.: Худож. литература, 1966.
Российская академия образования: Отчет о выполнении комплексной программы «Проблемы психологического и физиологического развития современного человека» за 2007 год. М.: РАО, 2008.
Рощин М. Ю.Традиционное мусульманское воспитание и образование // Отечественные записки. 2004. № 3. http:// magazines, russ. ru/oz/2004/3/2004_3_18‑pr. html
Руссо Ж. Ж.Избр. соч. в 3 т. М.: Худож. литература, 1961.
Руссо Ж. Ж.Педагогические сочинения в 2 т… М.: Педагогика, 1981.
Рэдклифф‑Браун А. Р.Структура и функция в примитивном обществе. М.: Восточная литература, 2001.
Сабанеева Е. А.Воспоминания о былом // История жизни благородной женщины. М.: Новое литературное обозрение, 1996.
Салагаев А. Л.Исследования подростково‑молодежных делинквентных сообществ (группировок) в России и в бывшем СССР // Девиантное поведение в современной России в фокусе социологии. М.: Ин‑т социологии РАН, 2005. С. 184–195.
Салагаев А. Л., ШашкинА. В.Насилие в молодежных группировках как способ конструирования маскулинности // Журн. социологии и социальной антропологии. 2002. Т. V. № 1. С. 151–160.
Самоделова Е. А.Традиционные мужские ментальные и поведенческие стереотипы в жизни Есенина // Мужской сборник. Вып. 2. М.: Лабиринт, 2004, С. 35–37.
Сем Ю. А.Воспитание детей в традиционной культуре нанайцев // Традиционное воспитание детей у народов Сибири / Отв. ред. И. С. Кон, Ч. М. Таксами. Л.: Наука, 1988. С. 121–140.
Семенова Е.Спорт вместо физры // Аргументы и факты. 2006. № 51. С. 35.
Семенов‑Тян‑Шанский П. П.Детство и юность // Русские мемуары. 1826–1856 гг. М.: Правда, 1990.
СеменюкЛ. М.Психологические особенности агрессивного поведения подростков и условия его коррекции. М.: Изд‑во МПСИ, 1996.
Сент‑Экзюпери А. де.Сочинения. М: Худож. литература, 1964.
Ситников В. Л.Подросток глазами взрослых // Психология подростка / Под ред. А. А. Реана. М.: Олма‑пресс, 2003. С. 328–343.
Слободская Е. Р., Плюснин Ю. М.Внутригрупповые механизмы социализации детей раннего возраста // Вопросы психологии. 1987. № 3. С. 50–57.
Смирнова Е. О., Холмогорова В. М.Психолого‑педагогические принципы программы воспитания толерантности // Вопросы психического здоровья детей и подростков. 2003. Т. 3. № 2. С. 45–50.
Смирнова Я. С.Семья и семейный быт народов Северного Кавказа: Вторая половина XIX–XX вв. М.: Наука, 1983.
Собкин В. С.Трансформация целей и мотивации учебы школьников //Социологические исследования. 2006. № 8. С. 106–115.
Собкин В. С, Абросимова 3. Б., Адамчук Д. В., Баранова Е. B.Подросток: нормы, риски, девиации. М.: Центр социологии образования РАО, 2005.
Собкин В. С, Николашина Е. В.Демократизация образования: Школьное самоуправление глазами подростка // Социокультурные трансформации подростковой субкультуры: Тр. по социологии образования / Под ред. В. С. Собкина. М.: ЦСО РАО, 2006. Т. XI, вып. XX. С. 76–83.
Собкин В. С, Федотова А. В.Отношение учащихся школ и студентов вузов к экстремизму // Толерантность в подростковой и юношеской среде / Под ред. В. С. Собкина. М.: ГНУ «ЦСО РАО», 2004. С. 92–115.
Собкин В. С, Хлебникова М. В.Старшеклассник и компьютер: Проблемы социального неравенства // Образование и информационная культура: Социологические аспекты / Под ред. В. С. Собкина. М.: ЦСО РАО, 2000. C. 284–329.
Совместное с мальчиками обучение делает 94 % девочек больными // http://www.vokruginfo.ru/news/news2640. html.
Современный учитель: Образ профессии 09.10.2008 [отчет]] http://bd.fom.ru/report/map/projects/dominant/ dom0840/d084022.
СоловейчикС.Час ученичества. М.: Детская литература, 1970.
СоловейчикС.Последняя книга. М.: Первое сентября, 1999.
Соловьев О., Шишимаров Е.Православный брак и страсть блуда. М.: ИПА «ТриЛ», 1996.
Стендаль.Собр. соч. в 15 т. М.: Правда, 1959.
Стивенсон С.Казанский Левиафан: Молодежные территориальные группировки и проблема социального порядка // Отечественные записки. 2006. № 3.
Стивенсон С. А.«Обычные пацаны»: Уличные подростково‑молодежные компании Москвы // Этнографическое обозрение. 2008. № 1. С. 30–41.
Столович Л.Стихи и жизнь: Опыт поэтической автобиографии. Tallinn, 2003.
Столович Л.Размышления: Стихи. Афоризмы. Эссе. Tallinn‑Tartu, 2007.
Сухомлинский В. А.Рождение гражданина. М.: Молодая гвардия, 1971.
Сэлинджер Дж. А.Повести. М.: Молодая гвардия, 1965.
Танеев В. И.Детство. Юность. Мысли о будущем. М.: Изд‑во АН СССР, 1959.
Тендряков В.Перевертыши. М.: Современник, 1974.
Тименчик В. М., Бутовская М. Л., Буркова В. Н.Иерархия и социальные стратегии в подростковых коллективах: Колония для несовершеннолетних // Агрессия и мирное сосуществование. М.: Научный мир, 2006. С. 162–184.
Тишкин Г. А.Женский вопрос в России: 50‑60‑е годы XIX в. Л.: Изд‑во ЛГУ, 1984.
Толстой Л. Н.Полн. собр. соч. в 10 т. М.: Худож. литература, 1958.
Топоров В. Н. Опроисхождении нескольких русских слов (К связям с индоиранскими источниками) // Этимология. 1970. М.: Наука, 1972. С. 23–37.
Трубачев О. Н.История славянских терминов родства и некоторых древнейших терминов общественного строя. М.: Изд‑во АН СССР, 1959.
Трубецкой В. С.Записки кирасира: Мемуары. М.: Россия, 1991.
Уайлдер Т.Теофил Норт // Иностранная литература. 1976. № 6.
Фасмер М.Этимологический словарь русского языка. Пер. с нем. / Под ред. и с доп. О. Н. Трубачева. В 4 т. М.: Прогресс, 1964–1973.
Федосова Э. П.Бестужеские курсы – первый женский университет в России (1878–1918 гг.) / Под ред. Э. Д. Днепрова. М.: Педагогика, 1980.
Федотова А. В.Неформальные молодежные группы: то‑лерантность/интолерантность // Возрастные особенности формирования толерантности: Тр. по социологии образования. Т. VIII, вып. XIV // Под ред. В. С. Собкина. М.: ЦСО РАО, 2003. С. 130–152.
Филиппов Н.Устыдимся, взрослые!: Исповедь наказанных детей специально для родителей // Семья. 1988. № 3.
Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников. В 2 т. М., 1990.
Формирование личности в переходный возраст: от подросткового к юношескому возрасту / Под. ред. И. В. Дубровиной. М.: Педагогика, 1987.
Франс А.Собр. соч. в 8 т. М.: Худож. литература, 1959.
Ходоров Н.Психодинамика семьи // Хрестоматия феминистских текстов: Переводы / Под ред. Е. Здравомысловой, А. Темкиной. СПб.: Дмитрий Буланин, 2000. С. 140–165.
Холодная В. Г.Отцовское наказание в воспитании мальчика‑подростка у восточных славян в конце XIX – начале XX в. // Мужской сборник. Вып. 2. М.: Лабиринт, 2004. С. 170–177.
Хрестоматия по истории педагогики. М.: Учпедгиз, 1938. Т. 4.
Цикунова Н. С.Проблема формирования маскулинности в спортивной деятельности // Конструирование маскулинности на Западе и в России. Иваново: Ивановский центр гендерных исследований, 2006. С. 108–115.
Цымбаленко С. В., Шариков А. В., Щеглова С. Н.Информационное пространство российского подростка в постсоветский период (социологический анализ). М.: НИИ школьных технологий, 2006.
Чхартишвили Г.Писатель и самоубийство. 2‑е изд. М.: Новое литературное обозрение, 2001.
Шабалина В. В.Психология зависимого поведения: на примере поведения, связанного с употреблением наркотиков и других проактивных веществ. СПб.: Изд‑во СПб. Университета, 2004.
Шапиро В. Д., Герасимова М. Г.Отношение к религии и конфессиональная толерантность у подростков // Россия реформирующаяся. Ежегодник. Вып. 7. М.: ИС РАН, 2008. С. 316–333.
Шаповал В., Митрофанов К.Российская школа в ряду других // Отечественные записки. 2008. № 1.
Шашкин А., Салагаев А.Уличная маскулинность: Насилие и виктимизация // Наслаждение быть мужчиной: Западные теории маскулинности и постсоветские практики / Под ред. Ш. Берд, С. Жеребкина. СПб.: Алетейя, 2008. С. 251–263.
Шереги Ф. Э., Батракова Е. В., Окуньков Ю. В.и др. Актуальные проблемы наркоситуации в молодежной среде: Состояние, тенденции, профилактика. М.: Центр социального прогнозирования, 2004.
Школа и педагогическая мысль Средних веков, Возрождения и начала Нового времени / Под ред. В. Г. Безрогова. М., 1991.
Штылева Л. В.Фактор пола в образовании: Гендерный подход и анализ. ПЕР СЭ, 2008.
Щепанская Т. Б.Символика молодежной субкультуры: Опыт этнографического исследования системы. 1986–1989. М.: Наука, 1993.
Щепанская Т. Б.Антропология молодежного активизма // Молодежные движения и субкультуры Санкт‑Петербурга / Ред. В. В. Костюшев. СПб.: Ин‑т социологии РАН. 1999. С. 262–302.
Щепанская Т. Б.Традиции городских субкультур // Современный городской фольклор / Ред. С. Ю. Неклюдов. М.: РГГУ, 2003а. С. 27–33.
Щепанская Т. Б.Молодежные сообщества // Современный городской фольклор. М.: РГГУ, 20036. С. 34–85.
Эфрос А.Смех без причины? // Литературная газета. 1977. 2 февраля.
Юрищева Т., Чубарова С, Козловская Г., Еремеева В.Новые здоровьесберегающие технологии в образовании и воспитании детей // Развитие личности. 2005. № 2. С. 171–187.
Якубенко Н. К.«Женская тема» на страницах петербургских журналов 70‑х годов XIX века //Российские женщины и европейская культура: Материалы V конференции, посвященной теории и истории женского движения / Сост. и отв. ред. Г. А. Тишкин. СПб.: Санкт‑Петербургское философское общество, 2001. С. 90–94.
Ярская‑Смирнова Е., Карпова Г., Ворона М.«Веселые, непонимающие и бессердечные»? О феномене Питера Пэна // Неприкосновенный запас. 2008. № 6(62). С. 161–177.
AdamsJ.Risk. London: UCL Press, 1995.
Addis M. E., Mahalik J. R.Men, masculinity, and the contexts of help seeking // American Psychologist. 2003. Vol. 58. P. 5–14.
Adeleke F., Afen‑Akpaida J., Aluede O., Omoike D.A review of the extent, nature, characteristics and effects of bullying behavior in schools // Journal of Instructional Psychology. 2008. June 1.
Adoption et fosterage / M. Corbier, ed. Paris: De Boccard, 1999.
Ago R.La liberte de choix des jeunes nobles au XVII siecle // Histoire des jeunes en Occident / Sous la dir. de G. Levi et J. ‑C. Schmitt. P.: Seuil, 1994. T. 1. P. 331–377.
Alberts A., Elkind D., Ginsberg S.The personal fable and risk‑taking in early adolescence // Journal of Youth and Adolescence. 2007. Vol. 36. P. 71–76.
Alexander G. M., Hines M.Sex differences in response to children's toys in nonhuman primates (Cercopithecus aethiops sabaeus) // Evolution and Human Behavior. 2002. Vol. 23. P. 467–479.
Allen J., Brown В. В.Adolescents, peers, and motor vehicles: The perfect storm? // American Journal of Preventive Medicine. 2008. Vol. 35. Suppl. 1. Teen Driving and Adolescent Health: New Strategies for Prevention. P. S289‑S293. American Association of University Women. Shortchanging girls, shortchanging America: Full data report. Washington, DC: Author, 1991.
Andersson G., Hank K., R0nsen M., Vikat A.Gendering family composition: sex preferences for children and childbearing behavior in the Nordic countries // Demography. 2006. Vol. 43. P. 255–267.
Andersson G., Hank K., Vikat A.Understanding parental gender preferences in advanced societies: Lessons from Sweden and Finland // Demographic Research. 2007. Vol. 17. P. 135–156.
Ando M., Asakura Т., Simons‑Morton B.Psychosocial influences on physical, verbal, and indirect bullying among Japanese early adolescents // Journal of Early Adolescence. 2005. Vol. 25. P. 268–297.
Archer J.Sex differences in aggression in real‑world setting: A meta‑analytic review // Review of General Psychology. 2004. Vol. 8. P. 291–322.
Arndorfer C. L., Stormshak E. A.Same‑sex versus other‑sex best friendship in early adolescence: Longitudinal Predictors of antisocial behavior throughout adolescence // Journal of Youth and Adolescence. 2008. Vol. 37. P. 1029–1160.
Arnett J. J.Sensation seeking, aggressiveness, and adolescent reckless behavior // Personality and Individual Differences. 1996. Vol. 20. P. 693–702.
Austin E. J., Saklofske D. H., Egan V Personality, well‑being and health correlates of trait emotional intelligence // Personality and Individual Differences. 2005. Vol. 38. P. 547–558.
Aukrust V. G.Boys' and girls' conversational participation across four grade levels in Norwegian classrooms: Taking the floor or being given the floor? // Gender and Education. 2008. Vol. 20. P. 237–252.
Bailey A. A., Hurd P. L.Finger length ratio (2D:4D) correlates with physical aggression in men but not in women // Biological Psychology. 2005. Vol. 68. P. 215–222.
Barker E. Т., Galambos N. L.Body dissatisfaction of adolescent girls and boys: Risk and resource factors // Journal of Early Adolescence. 2003. Vol. 23. P. 141–165.
Barry H. 3‑d., Bacon M. C, Child I. L.A cross‑cultural survey of some sex differences in socialization // Journal of Abnormal and Social Psychology. 1957. Vol. 55. P. 327–332.
Barry H. 3‑d., Josephson L., Lauer E., Marshall С Traits inculcated in childhood: Cross‑cultural codes // Ethnology. 1976. Vol. 15. P. 83–114.
Barry H. 3‑d., Josephson L., Lauer E., Marshall С Agents and techniques for child training: Cross‑cultural codes 6 // Ethnology. 1977. Vol. 16. P. 191–230.
Barry H. 3‑d., SchlegelA.Early childhood precursors of adolescent initiation ceremonies //Ethos. 1980. Vol. 8. P. 132–145.
Bastian V. A., Burns N. R., Nettelbeck T.Emotional intelligence predicts life skills, but not as well as personality and cognitive abilities // Personality and Individual Differences. 2005. Vol. 39. P. 1135–1145.
Baumeister R. F., Campbell J. D., KruegerJ. I., VohsK. D.Does high self‑esteem cause better performance, interpersonal success, happiness, or healthier lifestyles // Psychological Science in the Public Interest. 2003. Vol. 4. P. 1–44.
Baumrind D., Larzelere R. E., Cowan P. A.Ordinary physical punishment: is it harmful? Comment on Gershoff // Psychol. Bull. 2002. Vol. 128. P. 580–589; discussion 602–611.
Beaver K. M., DeLisi M., Wright J. P., Vaughn M. G.Gene‑environment interplay and delinquent involvement: Evidence of direct, indirect, and interactive effects // Journal of Adolescent Research. 2009. Vol. 24. P. 147–168.
Begg D. J., Langley J. D., Moffitt Т., Marshall S. W.Sport and delinquency: an examination of the deterrence hypothesis in a longitudinal study // Br. J. Sports Med. 1996. Vol. 30. P. 335–341.
Benenson J. E., Apostoleris N. H., Parnass J.Age and sex differences in dyadic and group interaction // Developmental Psychology. 1997. Vol. 33. P. 538–543.
Bessant J.Hard wired for risk: neurological science, 'the adolescent brain' and developmental theory // Journal of Youth Studies. 2008. Vol. 11. P. 347–360.
Beyers J. M., Loeber R.Untangling developmental relations between depressed mood and delinquency in male adolescents // Journal of Abnormal Child Psychology. 2003. Vol. 31. P. 247–266.
Blackwell L. S., Trzesniewski K. H., Dweck С. S.Implicit theories of intelligence predict achievement across an adolescent transition: A longitudinal study and an intervention // Child Development. 2007. Vol. 78. P. 246–263.
Blakemore J. E. O., Centers R. E.Characteristics of boys' and girls' toys // Sex Roles. 2005. Vol. 53. P. 619–633.
Bond R., Smith P. B.Culture and conformity: A meta‑analysis of studies using Asch's (1952b, 1956) line judgment task // Psychological Bulletin. 1996. Vol. 119. P. 111–137.
Booth M. Z., Sheehan H. C.Perceptions of people and place: Young adolescents' interpretation of their schools in the United States and the United Kingdom // Journal of Adolescent Research. 2008. Vol. 23. P. 722–744.
Bosworth K., Espelage D. L., Simon T. R.Short‑term stability and prospective correlates of bullying in middle‑school students: An examination of potential demographic, psychosocial, and environmental influences // Violence and Victims. 2001. Vol. 16. p. 411–426.
Boyd K.Manliness and the Boys' Story Paper in Britain: A Cultural History, 1855–1940 // Studies in Gender History Series. London: Palgrave Macmillan, 2003.
Boys Historical Clothing (BHC) http://histclo.com/index2. html.
Breivik G.The quest for excitement and the safe society // Philosophy, risk and adventure sports / M. McNamee, ed. London: Routledge, 2007. P. 10–24.
BrodyL. E., BarnettL. В., Mills C. J.Gender differences among talented adolescents: Research studies by SMPY and CTY at the Johns Hopkins University // Competence and responsibility: Proceedings of the Third European Conference of the European Council for High Ability / K. A. Heller, E. A. Hany (Eds.). Gottingen, Germany: Hogrefe, 1994. P. 204–210.671
Broidy L. M., Nagin D. S., Tremblay R. E.et al. Developmental trajectories of childhood disruptive behaviors and adolescent delinquency: A six‑site, cross‑national study // Developmental Psychology. 2003. Vol. 39. P. 222–245.
Broude G.Protest masculinity: A further look at the causes and the concept // Ethos. 1990. Vol. 18. P. 103–122.
Brown S. A., McGue M., Maggs J.et al. A Developmental Perspective on alcohol and youths 16 to 20 years of age // Pediatrics. 2008. Vol. 121. Supplement. April. P. S290‑S310.
Bugental D. D., Grusec J. E.Socialization processes // Handbook of Child Psychology. 6‑th ed. Vol. 3. Social, Emotional and Personality Development / Volume ed. N. Eisenberg. NY: Wiley, 2006. P. 366–428.
Bukowski W. M., Sippola L. K. Newcomb A. F.Variations in patterns of attraction to same– and other‑sex peers during early adolescence // Developmental Psychology. 2000. Vol. 36. P. 147–154.
Byrnes J. P., Miller D. C, Schafer W. D.Gender differences in risk taking: A meta‑analysis // Psychological Bulletin. 1999. Vol. 125. P. 367–383.
Calvete E., Cardenoso O.Gender differences in cognitive vulnerability to depression and behavior problems in adolescents // Journal of Abnormal Child Psychology. 2005. Vol. 33. P. 179–192.
Carlyle K. E., Steinman K. J.Demographic differences in the prevalence, co‑occurrence, and correlates of adolescent bullying at school // Journal of School Health. 2007. Vol. 77.P. 623–629.
Cassell J., Jenkins H.From Barbie to Mortal Combat: Gender and Computer Games. Cambridge, MA: MIT Press, 1998.
Chandos J.Boys Together: English Public Schools 1800–1864. Yale Univ. Press, 1984.
Chick G., Loy J. W.Making men of them: Male socialization for warfare and combative sports // World Cultures. 2001. Vol. 12. P. 2–17.
Child Trends Data Bank‑Learning Disabilities, 2004 // www. childtrendsdatabank.org/pdf/65_pdf.
Chirkov V. I., Ryan R M.Parent and teacher autonomy‑support in Russian and US adolescents: Common effect on well‑being and academic notivation // Journal of Cross‑Cultural Psychology. 2001. Vol. 32. P. 618–635.
Chombart de Lauwe M. ‑J.Un Monde Autre: L' Enfance. De ses representations ason mythe. Payot, 1974.
Cigarette Use Among High School Students – United States, 1991–2005 //JAMA. 2008. № 300(11). P. 1292–1293.
Cillessen A. H. N., Mayeux L.From censure to reinforcement: Developmental changes in the association between aggression and social status // Child Development. 2004. Vol. 75. P. 147–163.
Cleveland H. H., Udry J. R., Chantala K.Environmental and genetic influences on sex‑typed behaviors and attitudes of male and female adolescents // Personality and Social Psychology Bulletin. 2001. Vol. 27. P. 1587–1598.
Coates J. M. Gurnell M., Rustichini A.Second‑to‑fourth digit ratio predicts success among high‑frequency financial traders // PNAS published online before print January 12, 2009, doi:10. 1073/pnas. 0810907106.
Cohen M.'A habit of healthy idleness': boys' underachieve‑ment in historical perspective // Failing Boys? Issues in Gender and Achievement / D. Epstein, J. Elwood, V. Hey, J. Maw (Eds.). Buckingham: Open University Press, 1998. P. 19–34.
Coleman J.Relationships in Adolescence. London: Roudedge, 1974.
Coleman J. M., Herzberg J., Morris M.Identity in adolescence: Present and future self‑concepts / Journal of Youth and Adolescence. 1977. Vol. 6. P. 63–75.
Collins W. A., Steinberg L.Adolescent development in interpersonal context // Handbook of child psychology. Vol. 3. New York: Wiley, 2006. P. 1003–1067.
Connell R.Foreword // Where the Boys Are: Masculinity, Sport, and Education / Ed. by С Hickey, L. Fitzclarence, R. Mathews. Geelong: Deakin University, 1998.
Corbett C, Hill C, St. Rose A.Where the Girls Are: The Facts About Gender Equity in Education // AAUW Educational Foundation, 2008.
Cota‑Robles S., Neiss M., Rowe D. C.The role of puberty in violent and nonviolent delinquency among Anglo American, Mexican American, and African American boys // Journal of Adolescent Research. 2002. Vol. 17. P. 364–376.
CrickN. R., Grotpeter J. K.Relational aggression, gender, and social‑psychological adjustment // Child Development. 1995. Vol. 66. P. 710–722.
Cross T. L., NeumeisterK. L. S., CassadyJ. С Psychological types of academically gifted adolescents // Gifted Child Quarterly.
2007. Vol. 51. P. 285–294.
Cross T. L., CassadyJ. C, Dixon F. A., Adams С. М.The psychology of gifted adolescents as measured by the MMPI‑A // Gifted Child Quarterly. 2008. Vol. 52. P. 326–340.
CurzanA.Gender Shifts in the History of English. Cambridge: Cambridge University Press, 2003.
Cushman P. Sowhat exactly do you want? What principals mean when they say 'male role model' // Gender and Education.2008. Vol. 20. P. 123–136.
Cyranowski J. M., Frank E., Young E., Shear K.Adolescent onset of the gender difference in lifetime rates of major depression //Archives of General Psychiatry. 2000. Vol. 57. P. 21–27.
Deary I. J., Thorpe G., Wilson V et al. Population sex differences in IQ at age 11: the Scottish mental survey 1932 // Intelligence. 2003. Vol. 31. P. 533–542.
Deslandes P. R.Competitive examinations and the culture of masculinity in Oxbridge undergraduate life, 1850–1920 // History of Education Quarterly. 2002. Vol. 42. P. 544–578.
Development of Sex Differences / Ed. by E. E. Maccoby. Stanford University Press, 1966.
Diamond‑Smith N., Luke N., McGarvey S.'Too many girls, too much dowry': son preference and daughter aversion in rural Tamil Nadu, India //Culture, Health amp; Sexuality. 2008. Vol. 10. P. 697–708.
Dindia K., Allen M.Sex differences in self‑disclosure: A metaanalysis // Psychological Bulletin. 1992. Vol. 112. P. 106–124.
Dixson A. F., Halliwell G., East R.et al. Masculine soma‑totype and hirsuteness as determinants of sexual attractiveness to women // Archives of Sexual Behavior. 2003. Vol. 32. P. 29–39.
Dodge K. A., Coie J. D., Lynam D.Aggression and antisocial behavior in youth // Handbook of Child Psychology. Vol. 3. NY: Wiley, 2006. P. 719–788.
Dowd M.X‑celling Over Men. March 20, 2005 http://www. nytimes. com/2005/03/20/opinion/20dowd. html
Downey L. A., Mountstephen J., Lloyd J.et al. Emotional intelligence and scholastic achievement in Australian adolescents // Australian Journal of Psychology. 2007. Vol. 60. P. 10–17.
Drevenstedt G. L., Crimmins E. M., Vasunilashorn S, Finch С. Е.The rise and fall of excess male infant mortality // PNAS. 2008. Vol. 105. P. 5016–5021.
Drinking patterns and their gender differences in Europe 2006 // Alcohol and Alcoholism. Vol. 41. Supplement 1. October 2006. P. 18–118.
2007 Annual report on the state of the drugs problem in Europe. EMCDDA. Lisbon. November 2007.
Drudy S.Gender balance/gender bias: the teaching profession and the impact of feminisation // Gender and Education. 2008. Vol. 20. P. 309–323.
Duerr H. P.Der Mythos von Zivilization prozess. B‑de 1–4. Frankfurt: Suhrkamp, 1988–1999.
Dwairy M., Achoui M., Abouserie R., Farah A.Adolescent – family connectedness among Arabs: A second cross‑regional research study // Journal of Cross‑cultural Psychology. 2006. Vol. 37. P. 1–14.
Dweck C. S.The development of ability conceptions // Development of Achievement Motivation / A. Wigfield, J. Eccles (Eds.). San Diego: Academic Press, 2002. P. 57–88.
EaglyA. H., Chrvala C.Sex differences in conformity: Status and gender role interpretations // Psychology of Women Quarterly. 1986. Vol. 20. P. 203–220. Education at a Glance: OECD Indicators 2005 Paris: OECD, 2005; www. oecd. org
Eisenberg M. E., Resnick M. D.Suicidality among gay, lesbian and bisexual youth: The role of protective factors // The Journal of Adolescent Health. 2006. Vol. 39. P. 662–668.
Eisenberg N., Fabes R. A., Spinrad T. L.Prosocial Development // Handbook of Child Psychology. 6‑th ed. Vol. 3. NY: Wiley, 2006. Vol. 3. P. 646–718.
Eisenberg N., Morris A. S.Moral cognitions and prosocial responding in adolescence // Handbook of Adolescent Psychology. NY: Wiley, 2004. P. 152–188.
Ember C. R.Feminine task assignment and the social behavior of boys // Ethos. 1973. Vol. I. P. 424–439.
Ember C. R.A Cross‑cultural perspective on sex differences // Handbook of Cross‑Cultural Human Development / Ed. by R. H. Munroe, R. L. Munroe, B. B. Whiting. N.Y: Garland, 1981. P. 531–580.
Endresen I. M., Olweus D.Participation in power sports and antisocial involvement in preadolescent and adolescent boys // Journal of Child Psychology and Psychiatry. 2005. Vol. 46. P. 468–478.
Farrington D. P.Adolescent violence: Findings and implications from the Cambridge Study // Violent Children and Adolescents: Asking the Questions / G. Boswell, ed. L.: Whurt, 2000. P. 19–35.
Farrington D. P.Conduct disorder, aggression, and delinquency // Handbook of Adolescent Psychology. Second ed. / Ed. by R. M. Lerner, L. Steinberg. NY: Wiley, 2004. P. 626–664.
Faulkner G. E. J., Adlaf E., Irving H. M.et al. The relationship between vigorous physical activity and juvenile delinquency: A mediating role for self‑esteem? // Journal of Behavioral Medicine. 2007. Vol. 30. P. 155–163.
Feldman S. S., Rosenthal D. A., Brown N. L., Canning R. D.Predicting sexual experience in adolescent boys from peer acceptance and rejection during childhood // Journal of Research in Adolescence. 1995. Vol. 5. P. 387–412.
Fendlich S., Fuchs‑Rechlin K., Pothmann J., Schilling M.Ohne Manner? Verteilung der Geschlechter in der Kinder– und Jugendhilfe // DJI Bulletin 75 (2/2006). S. 22–27.
Fessler D. M. Т., Pillworth E. G., Flamson T.Angry men and disgusted women: An evolutionary approach to the influence of emotions on risk‑taking // Organizational Behavior and Human Decision Processes. 2004. Vol. 95. P. 107–123.
Fisher A. H., Rodriguez Mosquera P. M.et al. Gender and culture differences in emotion // Emotion. 2004. Vol. 4. P. 87–94.
Flood M.The men's bibliography: a comprehensive bibliography of writing on men, masculinities and sexualities, compiled by Michael Flood. 16th edition, 2007. Home URL: http://mensbib‑lio. xyonline. net/
Fridell S. R., Owen‑Anderson A., Johnson L. L.et al. The playmate and play style preferences structured interview: A comparison of children with gender identity disorder and controls // Archives of Sexual Behavior. 2006. Vol. 35. № 6. P. 729–738.
Frome P. M., Eccles J. S.Parents' influence on children's achievement‑related perceptions // Journal of Personality and Social Psychology. 1998. Vol. 74. P. 435–452.
Frost J., McKelvie S.Self‑esteem and body satisfaction in male and female elementary school, high school, and university students // Sex Roles. 2004. Vol. 51. P. 45–54.
Furnham A., Calnan A.Eating disturbance, self‑esteem, reasons for exercising and body weight dissatisfaction in adolescent males // European Eating Disorders Review. 1998. Vol. 6. P. 58–72.
Galambos N. L.Gender and gender role development in adolescence // Handbook of Adolescent Psychology. Second ed. / Ed. by R. M. Lerner. Steinberg NY: Wiley, 2004. P. 233–262.
Galanaki E.Are children able to distinguish among the concepts of aloneness, loneliness, and solitude? // International Journal of Behavioral Development. 2004. Vol. 28. P. 435–443.
Galsworthy M., DionneG., Dale P. S., PlominR.Sex differences in the etiology of early verbal and non‑verbal development // Developmental Science. 2000. Vol. 3. P. 206–215.
Gathorne‑Hardy J.The Public School Phenomenon, 597– 1977. L.: Hodder and Stoughton, 1977.
Ge X., Rand D., Conger R. D., Elder G. H. Jr.The relation between puberty and psychological distress in adolescent boys // Journal of Research on Adolescence. 2001. Vol. 11, P. 49–70.
Geary D. C.Male, Female: The Evolution of Human Sex Differences. Washignton DC: American Psychological Association, 1998.
Geary D. C. Byrd‑Craven J., Hoard M. K.et al. Evolution and development of boys' social behavior / Developmental Review. 2003. Vol. 23. P. 444–470.
GeertzK.Available Light. Princeton Univ. Press, 2000.
GershoffE. T.Corporal punishment by parents and associated child behaviors and experiences: A meta‑analytic and theoretical review // Psychological Bulletin. 2002. Vol. 128. P. 539–579.
Gershon J.A meta‑analytic review of gender differences in ADHD // Journal of Attention Disorders. 2002. Vol. 5. P. 143–154.
Gibson I.The English vice: Beating, sex and shame in Victorian England and after. Duckworth, 1978.
GiddensA.Modernity and self identity: Self and society in the late‑modern age. Cambridge: Polity Press, 1991.
Gill R., Henwood K., McLean C.Body projects and the regulation of normative masculinity // Body amp; Society. 2005. Vol. 11. P. 37–62.
Global Youth Tobacco Survey // www cdc. gov/tobaccoglob‑al/GYTS/intro. Htm
Goffman E.Asylums: Essays on the social situation of mental patients and other immates. NY: Douleday, 1961.
Graber J. A.Internalizing problems during adolescence // Handbook of Adolescent Psychology. Second ed. / Ed. by R. M. Lerner, L. Steinberg. NY: Wiley, 2004. P. 587–625.
Gray J., Peng W. J., Stewarda S., Thomas S.Towards a typology of gender‑related school effects: some new perspectives on a familiar problem // Oxford Review of Education. 2004. Vol. 30. P. 529–550.
Greaves L.Smoke Screen: Women's Smoking and Social Control. L.: Scarlet Press, 1996.
Greer G.The Beautiful Boy. NY: Rizzoli, 2003. Guiso L., Monte F., Sapienza P., Zingales L.Diversity: Culture, gender, and math // Science. 2008. № 320. P. 1164–1165.
Haavisto A., SouranderA., MultimakiP.et al. Factors associated with ideation and acts of deliberate self‑harm among 18‑year‑old boys. A prospective 10‑year follow‑up study // J Affect Disord. 2004. Vol. 83(2–3). P. 143–154.
Halpern D. F.Sex differences in cognitive abilities. Mahwah, NJ: Erlbaum, 2000.
Halpern D. F., Benbow C. P., Geary D. C.et al. The Science of sex differences in science and mathematics // Psychological Science in the Public Interest. 2007. Vol. 8. P. 1–51.
Halpern С. Т., JoynerK., UdryJ. R., Suchindran C.Smart teens don't have sex (or kiss much either) // J Adolesc. Health. 2000. № 26(3). P. 213–225.
Hamilton A. S., Lessov‑Schlaggar C. N., Cockburn M. G.et al. Gender differences in determinants of smoking initiation and persistence in California twins // Cancer Epidemiology Biomarkers amp; Prevention. 2006. Vol. 15. P. 1189–1197.
Handbook of Adolescent Psychology. 2nd ed. / Ed. by R. M. Lerner, L. Steinberg. NY: Wiley, 2004.
Handbook of Child Psychology. 6‑th ed. Vol. 3. Social, Emotional and Personality Development / Volume editor N. Eisenberg. NY: Wiley, 2006.
Hank K., Kohler H. P.Gender preferences for children revisited: New evidence from Germany // Population. 2003. № 58(1). P. 133–143.
Hankin B. L., Mermelstein R., Roesch L.Sex differences in adolescent depression: Stress exposure and reactivity // Child Development. 2007. Vol. 78. P. 279–295.
Hansen E., Breivik G.Sensation seeking as a predictor of positive and negative risk behavior among adolescents // Personality and Individual Differences. 2001. Vol. 30. P. 627–640.
Hargreaves D. A., Tiggemann M.Idealized media images and adolescent body image: «comparing» boys and girls // Body Image. 2004. Vol. 1. P. 351–361.
Hargreaves D. A., Tiggemann M.'Body image is for girls'. A qualitative study of boys' body image // Journal of Health Psychology. 2006. Vol. 11. P. 567–576.
Harris C. R., Jenkins M., Glaser D.Gender differences in risk assessment: Why do women take fewer risks than men? // Judgment and Decision Making. 2006. Vol. 1. P. 48–63.
Harter S.The self // Handbook of Child Psychology. 6‑th ed. Vol. 3. NY: Wiley, 2006. P. 505–570.
HassettJ. M., SiebertE. R., Wallen K.Sex differences in rhesus monkey toy preferences parallel those of children // Hormones and Behavior. 2008. Vol. 54. P. 359–364.
Hawley P. H, Little T. D., Card N. A.The myth of the alpha male: A new look at dominance‑related beliefs and behaviors among adolescent males and females // International Journal of Behavioral Development. 2008. Vol. 32. P. 76–88.
Heald S.Manhood and Morality: Sex, Violence and Ritual in Gisu Society. NY‑L.: Routledge, 1999.
Hebert T. P.Gifted males // The Social and Emotional Development of Gifted Children: What Do We Know? / M. Neihart, S. M. Reis, N. M. Robinson, S. M. Moon (Eds.). Waco, TX: Prufrock Press, 2002. P. 137–144.
Hedges L. V., NowellA.Sex differences in mental scores, variability, and numbers of high‑scoring individuals // Science. 1995. Vol. 269. P. 41–45.
HendrixL., Johnson G. D.Instrumental and expressive socialization: A false dichotomy // Sex Roles. 1985. Vol. 13. P. 581–595.
Hillier L. M., Morrongiello B. A.Age and gender differences in school‑age children's appraisals of injury risk // Journal of Pediatric Psychology. 1998. Vol. 23. P. 229–238.
Hinduja S., PatchinJ. W.Cyberbullying: An exploratory analysis of factors related to offending and victimization // Deviant Behavior. 2008. Vol. 29. P. 129–156.
Hogbin H. J.A New Guinea childhood: From weaning till the eighth year in Wogeo // Oceania. 1946. Vol. 16. P. 275–296.
Holmila M., Raitasalo K.Gender differences in drinking: why do they still exist? // Addiction. 2005. Vol. 100. P. 1763–1769.
Houbre G.La discipline de l'amour. L'education sentimentale des filles et des garcons а Г age du romantisme. Paris: Plon, 1997.
Hsu L. L., Nevin R. L., Tobler S. K., Rubertone M. V.Trends in overweight and obesity among 18‑year‑old applicants to the United States military, 1993–2006 // Journal of Adolescent Health. 2007. Vol. 41. P. 610–612.
Huang J. ‑H., Jacobs D. F., Derevensky J. L.et al. Gambling and health risk behaviors among U. S. college student‑athletes: Findings from a national study // Journal of Adolescent Health, 2007. Vol. 40. P. 390–397.
Hunt D.Parents and Children in History // Psychology of Family Life in Early Modern France. NY: Basic Books, 1970.
Hyde J. S.The gender similarities hypothesis // American Psychologist. 2005. Vol. 60. P. 580–592.
Jackson C.'Lads' and 'Ladettes' in School: Gender and a Fear of Failure. Maidenhead: Open University Press, 2006.
Jaffee S. R., Moffitt Т. Е., CaspiA., Taylor A.Life with (or without) father: The benefits of living with two biological parents depend on the father's antisocial behavior // Child Development. 2003. Vol. 74. P. 109–126.
JakupcakM., SaltersK., GratzK. L., RoemerL.Masculinity and emotionality: an investigation of men's primary and secondary emotional responding // Sex Roles. 2003. Vol. 10. P. 111–120.
James A N., Richards H.Escaping stereotypes: educational attitudes of male alumni of single‑sex and coed schools // Psychology of Men and Masculinity. 2003. Vol. 4. P. 136–148.
Janssen D. F.Boyhood Studies: A Bibliographic Exploration. Nijmegen, The Netherlands, 2005. http://www. boyhoodstud‑ies. com
Janssen D. F.BOY – Linguistic Anthropological Notes // THYMOS: Journal of Boyhood Studies. Vol. 1. № 1. Spring 2007. P. 43–67.
Janey B. A., Janey N. V., Goncherova N., Savchenko V.Masculinity ideology in russian society: factor structure and validity of the multicultural masculinity ideology scale // Journal of Men's Studies. 2006. Vol. 14.
Jarvinen M., 0stergaard J.Governing adolescent drinking // Youth amp; Society. 2009. Vol. 40. P. 377–402.
Johnson J. G., WilkeA., Weber E. U.Beyond a trait view of risk taking: A domain‑specific scale measuring risk perceptions, expected benefits, and perceived‑risk attitudes in German‑speaking populations // Polish Psychological Bulletin. 2004. Vol. 35. P. 153–163.
Juul A., Teilmann G., Scheike T.et al. Pubertal development in Danish children: Comparison of recent European and US data // International Journal of Andrology. 2006. Vol. 29. P. 247–255.
Kahn J. A., Huang В., Gillman M. W.et al. Patterns and determinants of physical activity in U. S. adolescents // Journal of Adolescent. 2008, Vol. 42. P. 369–377.
Karras R. M.Young knights under the feminine gaze // The Premodern Teenager: Youth in Society 1150–1650 / Ed by K. Eisenbichler. Toronto: Centre for Reformation and Renaissance Studies. 2002. P. 189–205.
Kehily M. J., NayakA.'Lads and Laughter': Humour and the production of heterosexual hierarchies // Gender and Education. 1997. Vol. 9. P. 69–88.
Keiley M. K, Bates J. E., Dodge КA., Pettit G. S.A cross‑domain growth analysis: Externalizing and internalizing behaviors during 8 years of childhood // Journal of Abnormal Child Psychology. 2000. Vol. 28. P. 161–179.
Keltikangas‑Jarvinen L.The stability of self‑concept during adolescence and early adulthood: A six‑year follow‑up study // J Gen Psychol. 1990. Vol. 117. P. 361–368.
Kendler КS., Jacobson КС, Gardner С. О.et al. Creating a social world: A developmental twin study of peer‑group deviance // Arch Gen Psychiatry. 2007. Vol. 64. P. 958–965.
Kiell N.The Universal Experience of Adolescence. Boston: Beacon Press, 1967.
Kim Y. S., Leventhal B. L., Koh Y. ‑J., Boyce W. T.Bullying increased suicide risk: Prospective study of Korean adolescents // Archives of Suicide Research. 2009. Vol. 13. P. 15–30.
Kim‑Cohen J., Arseneault L., Caspi A.et al. Validity of DSM‑IV Conduct Disorder in 4V2‑5‑year‑old children: A longitudinal epidemiological study // Am J Psychiatry. 2005. Vol. 162. P. 1108–1117.
Kimmel M.Manhood in America: A Cultural History. NY: Free Press, 1996.
Kimmel M.Guyland: The Perilous World Where Boys Become Men. NY: Harper, 2008.
Kindlon D. J., Thompson M.Raising Cain: Protecting the Emotional Life of Boys. NY: Ballantine Books, 1999.
Kirk L., Burton M.Meaning and context: A study of contextual shifts in meaning of Maasai personality descriptors // American Ethnologist. 1978. Vol. 4. P. 734–764.
Kirkland S. A., Greaves L., Devichaud P.Gender differences in smoking and self‑reported indicators of health // Women's Health Surveillance Report: A multidimensional look at the health of Canadian Women. BMC Women's Health. 2004. Vol. 4. P. S7‑19.
Klein J.Cultural capital and high school bullies: How social inequality impacts school violence // Men and Masculinities. 2006. Vol. 9. P. 53–75.
Kling К С, Hyde J. S., Showers C. J., Buswell B. N.Gender differences in self‑esteem: A meta‑analysis // Psychological Bulletin. 1999. Vol. 125. P. 470–500.
Klomsten A. T., Marsh H. W., Skaalvik E. M.Adolescents' perceptions of masculine and feminine values in sport and physical education: A study of gender differences // Sex Roles. 2005. Vol. 52. P. 625–636.
Klomsten A. T., Skaalvik E. M., Espnes G. A.Physical self‑concept and sports: Do gender differences still exist? // Sex Roles. 2004. Vol. 50. P. 119–127.
Klugman К A bad hair day for G. I. Joe // Girls, boys, books, toys / B. L. Clark, M. R. Higonnet (Eds.). Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2000. P. 169–182.
Knight G. P., Guthrie I. K, Page M. C., Fabes R. A.Emotional arousal and gender differences in aggression: A meta‑analysis // Aggressive Behavior. 2002. Vol. 28. P. 366–393.
Kohlberg L. A.A cognitive developmental analysis of children's sex‑role concepts and attitudes // Development of Sex Differences. Stanford University Press, 1966. P. 82–172.
Kohn M.Change and Stability: A Cross‑National Analysis of Social Structure and Personality. Boulder: Paradigm, 2006.
Korobov N.Ironizing masculinity: How adolescent boys negotiate hetero‑normative dilemmas in conversational interaction // Journal of Men's Studies. 2005. Vol. 13. P. 225–246.
KuczynskiA.A sense of anxiety a shirt won't cover // http:// www.nytimes.com/2007/06/14/fashion/14reduction. html
Kuntsche E., Gmel G., Wicki M.et al. Disentangling gender and age effects on risky single occasion drinking during adolescence // European Journal of Public Health. 2006. Vol. 16. P. 670–675.
Lacourse E., Claes M., Villeneuve M.Heavy metal music and adolescent suicidal
Risk // Journal of Youth and Adolescence. 2001. Vol. 30. P. 321–332.
Lacourse E., Nagin D. S., Vitaro F.et al. Prediction of early‑onset deviant peer group affiliation: A 12‑year longitudinal study // Arch Gen Psychiatry. 2006. Vol. 63. P. 562–568.
Lansford J. E., Chang L., Dodge K. A.et al. // Physical dis and children's adjustment: Cultural normativeness as a moderator // Child Development. 2005. Vol. 76. P. 1234–1246.
Largo R. H., Caflish J. A., Hug F. et al.Neuromotor development from 5 to 18 years. Pt. 1, 2 // Developmental Medicine and Child Neurology. 2001. Vol. 43. P. 436–453.
Larson R., Pleck J. H.Hidden feelings: Emotionality in boys and men // Gender and Motivation: Nebraska Symposium on Motivation 1998. Vol. 45 / D. Bernstein (Ed.). Lincoln, NE: University of Nebraska Press, 1999, P. 25–74.
Leaper C, Smith T. E.A meta‑analytic review of gender variations in children's language use: Talkativeness, affiliative speech, and assertive speech // Developmental Psychology. 2004. Vol. 40. P. 993–1027.
Le Grand Robert de langue francais. 2‑m ed. Paris: Robert, 2001.
Leinster‑McKay D. P.The Rise of the English Prep School. L.: Taylor amp; Francis, 1985.
LenrootR. K., GogtayN., Greenstein D. K.et al. Sexual dimorphism of brain developmental trajectories during childhood and adolescence //Neurolmage. 2007. Vol. 36. P. 1065–1073.
Lerner R. M.Concepts and Theories of Human Development. 3d ed. Mahwah, NJ: Erlbaum, 2002.
Les filles et les garjons dans le systime educatif. 2006 http://www.education.gouv.fr/actu/element.php?itemID = 2006361129.
Levant R. F., Richmond K.A review of research on masculinity ideologies using the Male Role Norms Inventory // Journal of Men's Studies. 2007. Vol. 15. P. 130–146.
Lever J., Frederick D. A., Peplau L. A.Does size matter? Men's and women's views on penis size across the lifespan // Psychology of Men and Masculinity. 2006a. Vol. 7. P. 129–143.
Lever J., Frederick D. A., Peplau L.A. The swimsuit issue: Correlates of body image in a sample of 52,677 heterosexual adults // Body Image. 2006b. Vol. 3. P. 413–419.
Liberman A.The etymology of English boy, beacon, and buoy // American Journal of Germanic Linguistics and Literatures. 2000. Vol. 12. P. 201–234.
Lindberg L. D., Boggess S., Porter L., Williams S.Teen risk‑taking: A statistical portrait. URBAN INSTITUTE 2000 http://www. urban.org/publications/310260. html.
Lindberg L. D., Sonfield A., Gemmill A.Reassessing adolescent male sexual and reproductive health in the United States: Research and recommendations // American Journal of Men's Health. 2008. Vol. 2. P. 40–56.
Lippa R.Gender‑related individual differences and the structure of vocational interests: The importance of the People‑Things dimension // Journal of Personality and Social Psychology. 1998. Vol. 74. P. 996–1009.
Livesley W., Bromley D. B.Person Perception in Childhood and Adolescence. L. – N. Y.: Wiley, 1973.
Lowenthal M. F.et al. Four Stages of Life. San Francisco: Jossey‑Bass, 1977.
LubinskiD., Benbow C. P.Study of mathematically precocious youth after 35 years: Uncovering antecedents for the development of math‑science expertise // Perspectives on Psychological Science. 2006. Vol. 1. P. 316–345.
Lubinski D., Webb R. M., Morelock M. J., Benbow С. Р.Top 1 in 10,000: A 10‑year follow‑up of the profoundly gifted // Journal of Applied Psychology. 2001. Vol. 86. P. 718–729.
Lummis M., Stevenson H. W.Gender differences in beliefs and achievement: A cross‑cultural study // Developmental Psychology. 1990. Vol. 26. P. 254–263.
Mac an Ghaill M.The Making of Men: Masculinities, Sexu‑alities, and Schooling. Buckingham: Open University Press, 1994.
Maccoby E. E.The Two Sexes: Growing Up Apart, Coming Together. Cambridge: Harvard University Press, 1998.
Maccoby E. E., Jacklin C. N.The Psychology of Sex Differences. Stanford, CA: Stanford University Press, 1974.
Maccoby E. E., Jacklin C. N.Gender segregation in childhood // Advances in Child Behavior and Development / H. Reese, ed. NY: Academic Press, 1987.
Magnuson M. J., Dundes L.Gender differences in «social portraits» reflected in MySpace Profiles // CyberPsychology amp; Behavior. 2008. Vol. 11. P. 239–241.
Males M.Does the adolescent brain make risk taking inevitable? A skeptical appraisal // Journal of Adolescent Research. 2009. Vol. 24. P. 3–20.
Mallet P., Vignoli E.Intensity seeking and novelty seeking: Their relationship to adolescent risk behavior and occupational interests // Personality and Individual Differences. 2007. Vol. 43. P. 2011–2021.
Marcell A. V., Ford C. A., Pleck J. H., Sonenstein F. L.Masculine beliefs, parental communication, and male adolescents' health care use // Pediatrics. 2007. Vol. 119. P. e966‑e975.
Marcotte D., Alain M., Gosselin M. J.Gender differences in adolescent depression: Gender‑typed characteristics or problem‑solving skills deficits? // Sex Roles. 1999. Vol. 41. P. 31–48.
Markey C. N., Markey P. M.Relations between body image and dieting behaviors: An examination of gender differences // Sex Roles. 2005. Vol. 53. P. 519–530.
Martino W., Pallotta‑Chiarolli M.So What's a Boy? Addressing Issues of Masculinity and Schooling. Maidenhead: Open University Press, 2003.
Mathews F.The forgotten child: The declining status of boys in Canada // Canadian Boys: Growing up Male // Transition Magazine. 2003. Vol. 33. № 1, P. 3–7. www. vifamily. ca/li‑brary/transition/331/331, pdf
McCabe M. P., Ricciardelli L. A.A longitudinal study of body change strategies among adolescent males // Journal of Youth and Adolescence. 2003. Vol. 32. P. 67–15.
McCabe M. P., Ricciardelli L. A.A longitudinal study of pubertal timing and extreme body change behaviors among adolescent boys and girls // Adolescence. 2004. Vol. 39. P. 145–166.
McCaul K. D., Gladue B. A., Joppa M.Winning, losing, mood, and testosterone // Hormones and Behavior. 1992. Vol. 26. P. 486–504.
McDougall P., Hymel S.Same‑gender versus cross‑gender friendship conceptions: Similar or different? // Merrill‑Palmer Quarterly. 2007. Vol. 53. P. 347–380.
McEachern A. G., Kenny M., Blake E., Aluede O.Bullying in schools: International variations // Journal of Social Sciences. 2005. Special Issue. P. 51–58.
McGuire S. B. M., Saudino K. J., Reiss D.et al. Perceived competence and self‑worth during adolescence: A longitudinal behavioral genetic study // Child Development. 2003. Vol. 70. P. 1283–1296.
Mead S.The evidence suggests otherwise: The truth about boys and girls. Washington, DC: Education Sector, 2006. www. educationsector. org
Meadows S. О.Evidence of parallel pathways: Gender similarity in the impact of social support on adolescent depression and delinquency // Social Forces. 2007. Vol. 85. P. 143–167.
Meadows S. O., Land K. C, Lamb V. L.Assessing Gilligan versus Sommers: Gender‑specific trends in child and youth well‑being in the United States, 1985–2001 // Social Indicators Research. 2005. Vol. 70. P. 1–52.
Miedzian M.Boys Will Be Boys: Breaking the Link Between Masculinity and Violence. NY: Doubleday, 1991.
Miller C. L.Qualitative differences among gender‑stereotyped toys: Implications for cognitive and social development in girls and boys // Sex Roles. 1987. Vol. 16. P. 473–487.
Miller K. E., Melnick M. J. Barnes G. M.et al. Athletic involvement and adolescent delinquency// Journal of Youth and Adolescence. 2007. Vol. 36. P. 711–723.
Miller K. E., Melnick M. J., Farrell M. P.et al. Jocks, gender, binge drinking, and adolescent violence // Journal of Interpersonal Violence. 2006. Vol. 21. P. 105–120.
Miranda D., Claes M.Rap music genres and deviant behaviors in French‑Canadian Adolescents // Journal of Youth and Adolescence. 2004. Vol. 33. P. 113–122.
Mischel W.A social‑learning view of sex differences in behavior // The Development of Sex Differences / Ed. by E. E. Maccoby. Stanford, 1966. P. 56–81.
Moffitt Т. Е.Life‑course‑persistent and adolescence‑limited antisocial behavior: A developmental taxonomy // Psychological Review. 1993. Vol. 100. P. 674–701.
Moffitt T. E., Caspi A., Rutter M., Silva P. A.Sex differences in antisocial behaviour // Conduct Disorder, Delinquency and Violence in the Dunedin Longitudinal Study / Ed. by S. Crown and A. Lee. Cambridge: Cambridge University Press, 2001.
Mdller‑Leimkiihler A. M.The gender gap in suicide and premature death or: Why are men so vulnerable? // European Archives of Psychiatry and Clinical Neuroscience. 2003. Vol. 253. P. 1–8.
Mdller‑Leimkiihler A. M, Heller J., Paulus N. ‑C.Subjective well‑being and 'male depression' in male adolescents // Journal of affective disorders. 2007. Vol. 98. P. 65–72.
Morris E. W.«Rednecks», «Rutters», and «Rithmethic»: Social class, masculinity, and schooling in a rural context // Gender amp; Society. 2008. Vol. 22. P. 728–751.
Morrison T. G., Morrison M. A., Hopkins C, Rowan E. T.Muscle mania: Development of a new scale examining the drive for muscularity in Canadian males // Psychology of Men amp; Masculinity. 2004. Vol. 5. P. 30–39.
Morrissey S. A.Performing risks: catharsis, carnival and capital in the risk society // Journal of Youth Studies. 2008. Vol. 11. p. 413–427.
Munroe R. L., Munroe R. H., Whiting J. W. M.Male Sex‑Role Resolutions // Handbook of Cross‑Cultural Human Development / Ed. by R. H. Munroe, R. L. Munroe, В. В. Whiting. New York – London: Garland, 1981. P. 611–632.
Murberg Т. А., ВгиЕ.School‑related stress and psychosomatic symptoms among Norwegian adolescents // School Psychology International. 2004. Vol. 25. P. 317–332.
National Center for Injury Prevention and Control, WISQARS. (2007). Fatal injury amp; leading causes of death reports [Online Database]. Retrieved October 1, 2007. http://webappa. cdc. gov/sasweb/ncipc/mortrate. html.
Newcomb A. F., Bagwell C.Children's friendship relations: A meta‑analytical review. // Psychological Bulletin. 1995. Vol. 117. P. 306–347.
Niccoli O.Rituals of youth: Love, play and violence in Tridentine Bologna // The Premodern Teenager // Youth in Society 1150–1650. 2002. P. 75–94.
Nixon H. L.II Gender, sport, and aggressive behavior outside sport // Journal of Sport and Social Issues. 1997. Vol. 21. P. 379–391.
OleynikA.Dedovshchina as an element of the «Small Society»: Evidence from Russia and other countries // The Journal of Power Institutions In Post‑Soviet Societies. Pipss. org. Issue 1. 2004. Dedovshchina: From Military to Society http://www. pipss. org/documentl36. html
Olivardia R., Pope H. G., Borowiecki J. J., Cohane G. H.Biceps and body image: The relationship between muscularity and self‑esteem, depression, and eating disorder symptoms // Psychology of Men and Masculinity. 2004. Vol. 5. P. 112–120.
Olson C. K., Kutner L. A., Warner D. E.et al. Factors correlated with violent video game use by adolescent boys and girls // Journal of Adolescent Health. 2007. Vol. 41. P. 77–83.
Olweus D.Olweus' core program against bullying and antisocial behavior: A teacher handbook. Research Center for Health promotion (Hemil Center). Bergen, Norway. 2001. (Can be ordered from Dan Olweus at: 01weus@psyhp. uib. no).
Omark R. D., Omark M., Edelman M.Formation of dominance hierarchies in young children // Psychological Anthropology / R. T. Williams, ed. The Hague: Mouton, 1973.
OranskyM., MarecekJ.«I'm not going to be a girl». Masculinity and emotions in boys' friendships and peer groups // Journal of Adolescent Research. 2009. Vol. 24. P. 218–241.
Orme N.Medieval Children. Yale University Press, 2001.
Orwell G.Boys' Weeklies: Critical Essays. London: Seeker and Warburg, 1946. http://www.orwell.ru/library/essays/boys/ english/e_boys
Padilla‑Walker L. U., Nelson L. J.et al. More than a just a game: video game and internet use during emerging adulthood // Journal of Youth Adolescence. 2009. 10. 1007/sl0964‑008‑9390‑8.
Paglia C.Sexual Personae: Art and Decadence from Nefertiti to Emily Dickinson. New Haven: Yale University press, 1990.
Pampel F. C.Cigarette Diffusion and Sex Differences in Smoking. American Sociological Association, 2001.
Pampel F. C.Global patterns and determinants of sex differences in smoking // International Journal of Comparative Sociology. 2006. Vol. 47. P. 466–487.
Paolucci E. O., Violato C.A meta‑analysis of the published research on the affective, cognitive, and behavioral effects of corporal punishment // Journal of Psychology. 2004. Vol. 138. P. 197–221.
PappasN. Т., McKenryP. С, CatlettB. S.Athlete aggression on the rink and off the ice: Athlete violence and aggression in hockey and interpersonal relationships // Men and Masculinities. 2004. Vol. 6. P. 291–312.
Parker A.The construction of masculinity within boys' physical education // Gender amp; Education. 1996. Vol. 8. P. 141–158.
Pawlowski В., Atwal R., Dunbar R. I.M. Sex differences in everyday risk‑taking behavior in humans // Evolutionary Psychology. 2008. Vol. 6. P. 29–42.
Pedersen W., Samuelsen S. O., Wichtstroem L.Intercourse debut age: poor resources, problem behavior, or romantic appeal? A population‑based longitudinal study // Journal of Sex Research. 2003. Vol. 40. P. 333–345.
Pellegrini A. D.Boy's rough‑and‑tumble play, social competence, and group composition // British Journal of Developmental Psychology. 1993. Vol. 11. P. 237–248.
Pellegrini A. D.Perceptions and functions of play and real fighting in early adolescence // Child Development. 2003. Vol. 74. P. 1522–1533.
Pellegrini A. D.The development and function of rough‑and– tumble play in childhood and adolescence: A sexual selection theory perspective // Play and development / A. Goncu, S. Gaskins (Eds.). Mahwah, NJ: Erlbaum, 2006. P. 77–98.
Pellegrini A. D., Bartini M.Dominance in early adolescent boys: Affiliative and aggressive dimensions and possible functions // Merrill‑Palmer Quarterly. 2001. Vol. 47. P. 142–163.
Pellis S. M.Sex differences in play fighting revisited: Traditional and nontraditional mechanisms of sexual differentiation in rats // Archives of Sexual Behavior. 2002. Vol. 31. P. 17–26.
Peplau L. A., Frederick D. A., Yee C.et al. Body image satisfaction in heterosexual, gay, and lesbian adults // Archives of Sexual Behavior. 2008. Aug. 19. [Epub ahead of print].
Peterson J., Duncan N, CanadyK.A longitudinal study of negative life events, stress, and school experiences of gifted youth // Gifted Child Quarterly. 2009. Vol. 53. P. 34–49.
Peterson J. S., Ray К. Е.Bullying and the gifted: Victims, perpetrators, prevalence, and effects // Gifted Child Quarterly. 2006. Vol. 50. P. 148–168.
Piper H., Powell J, Smith H.Parents, professionals, and paranoia: The touching of children in a culture of fear // Journal of Social Work. 2006. Vol. 6. P. 151–167.
Pihlakoski L., SouranderA., Aromaa M.et al. The continuity of psychopathology from early childhood to preadolescence: A prospective cohort study of 3‑12‑year‑old children // Eur Child Adolesc Psychiatry. 2006. Vol. 15. P. 409–417.
PlummerD.Sportophobia. Why do some men avoid sport? // Journal of Sport and Social Issues. 2006. Vol. 30. P. 122–137.
Pollack W. S.Real Boys: Rescuing Our Sons From The Myths of Boyhood. New York: Random House, 1998.
Poynting S., Donaldson M.Snakes and leaders: Hegemonic masculinity in ruling‑class boys' boarding schools // Men and Masculinities. 2005. Vol. 7. P. 325–346.
Preckel F., Goetz Т., Pekrun R., Kleine M.Gender differences in gifted and average‑ability students comparing girls' and boys' achievement, self‑concept, interest, and motivation in mathematics // Gifted Child Quarterly. 2008. Vol. 52. P. 146–159.
Premodern Teenager: Youth in Society 1150–1650 / Ed. by K. Eisenbichler. Toronto: Centre for Reformation and Renaissance Studies, 2002.
Pressler M. W.Bored with her toys: Makers see girls growing up faster, and wonder how to entertain them // Washington Post. 2006. April 2. F01.
Preuss L. J., Dubow E. F.A Comparison between intellectually gifted and typical children in their coping responses to a school and a peer stressor // Roeper Review. 2004. Vol. 26. P. 105–111.
Puts D. A., McDaniel M. A., Jordan СL., Breedlove S.M. Spatial ability and prenatal androgens: meta‑analyses of congenital adrenal hyperplasia and digit ratio (2D:4D) Studies //Archives of Sexual Behavior. 2008. Vol. 37. P. 100–111.
РукеК. D.Class‑based masculinities: The interdependence of gender, class and interpersonal power // Gender amp; Society. 1996. Vol. 10. P. 527–549.
Raven S.The Old School: A Study in the Oddities of the English Public School System. L.: Hamish Hamilton, 1986.
Ray К. E., Peterson J. S.Bullying among the gifted: The subjective experience // The Gifted Child Quarterly. 2006. Vol. 50. P. 252–269.
Reed Т., Brown M. H.The expressions of care in the rough and tumble play of boys // Journal of Research in Childhood Education. 2000. Vol. 15. P. 104–116.
Rees C. R., Howell F. W., Miracle A. W.Do high school sports build // Social Science Journal. 1990. Vol. 27. P. 303–315.
Renold E.Primary school «studs»: (De)constructing young boys' heterosexual masculinities // Men and Masculinities. 2007. Vol. 9. P. 275–297.
Reynolds M. D., Tarter R., Kirisci L.et al. Testosterone levels and sexual maturation predict substance use disorders in adolescent boys: A prospective study // Biol Psychiatry. 2007. Vol. 61. P. 1223–1227.
Rheingold H. L., Cook K. V.The contents of boys' and girls' rooms as an index of parents' behavior // Child Development. 1975. Vol. 46. P. 459–463.
Ricciardelli L. A., McCabe M. P.Children's body image concerns and eating disturbance: A review of the literature // Clinical Psychology Review. 2001. Vol. 21. P. 325–344.
Ricciardelli L. A., McCabe M. P., Ridge D.The Construction of the adolescent male body through sport // Journal of Health Psychology. 2006. Vol. 11. P. 577–587.
Richards J.Happiest Days: The Public Schools in English Fiction. Manchester: Manchester Univ. press, 1988.
Rimm S.Peer pressures and social acceptance of gifted students // The Social and Emotional Development of Gifted Children: What Do We Know? / M. Neihart, S. M. Reis, N. M. Robinson, S. M. Moon (Eds.). Waco, TX: Pruftock Press, 2002. P. 13–18.
Rolison M. R., Scherman A.College student risk‑taking from three perspectives //Adolescence. 2003. Vol. 38. P. 689–704.
Rose A. J., Rudolph K. D.A review of sex differences in peer relationship processes: Potential trade‑offs for the emotional and behavioral development of girls and boys // Psychological Bulletin. 2006. Vol. 132. P. 98–131.
Rosenberg M.Society and the Adolescent Self‑Image. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 1965.
Rosenberg F., Simmons R.Sex differences in self‑concept in adolescence // Sex Roles. 1975. Vol. 1. P. 147–159.
Rosenblitt J. C, Soler H., Johnson S. E., Quadagno D. M.Sensation seeking and hormones in men and women: Exploring the link // Hormones and Behaviour. 2001. Vol. 40. P. 396–402.
Rowe R., Maughan В., Worthman С. М.et al. Testosterone, antisocial behavior, and social dominance in boys: pubertal development and biosocial interaction // Biol Psychiatry. 2004. Vol. 55. P. 546–52.
Ruble D. N., Martin C. L., Berenbaum S. A.Gender development // Handbook of Child Psychology. 6‑th ed. Vol. 3. NY: Wiley, 2006. P. 858–932.
Rutter M, Caspi A, Fergusson D et al.Sex differences in developmental reading disability: New findings from 4 epidemiological studies // Journal of American Medical Association. 2004. Vol. 291. P. 2007–2012.
Ryan C, Huebner D., Diaz Rl. M., Sanchez J.Family rejection as a predictor of negative health outcomes in white and latino lesbian, gay, and bisexual young adults // Pediatrics. 2009. Vol. 123. P. 346–352.
SaarniC, CamposJ.J., CmrasL.A., WitheringtonD.Emotional development: Action, communication and understanding // Handbook of Child Psychology. 6‑th ed. Vol. 3. NY: Wiley, 2006. P. 226–299.
Sak U.A synthesis of research on psychological types of gifted adolescents // Journal of Secondary Gifted Education. 2004. Vol. 15. P. 75–79.
Sandberg D. E., Bukowski W. M., Fung СM., Noll R. B.Height and social adjustment: Are extremes a cause for concern and action? // Pediatrics. 2004. Vol. 114. P. 744–750.
Santtila P., Sandnabba N. K., Jem P.Prevalence and determinants of male sexual dysfunctions during first intercourse // Journal of Sex amp; Marital Therapy. 2009. Vol. 35. P. 86–105.
Sargent P.Real men or real teachers? Contradictions in the lives of men elementary teachers // Men and Masculinities. 2000. Vol. 2. P. 410–433.
Schaal В., Tremblay R. E., Soussignan R., Susman E. J.Male testosterone linked to high social dominance but low physical aggression in early adolescence // J Am Acad Child Adolesc Psychiatry. 1996. Vol. 35. P. 322–330.
Schindler N.Les gardiens du desordre: Rites culturels de la jeunesse a l'aube des Temps modernes // Histoire des jeunes en Occident / Sous la dir. De Giovanni Levi et Jean‑Claude Schmitt. T. 1–2. P.: Seuil, 1994. P. 277–329.
Schlegel A., Barry H. HI.Adolescent initiation ceremonies: Cross‑cultural codes // Ethnology. 1979. Vol. 18. P. 199–210.
Schlegel A., Barry H. HI.Adolescence: An Anthropological Inquiry. NY: Free Press, 1991.
Schrader A. M.Languages of the Lash: Corporal Punishment and Identity in Imperial Russia. Illinois Univ. Press, 2002.
Schulz K, Stanford K., Wolke D., Woods S.Bullying and victimization of primary school children in England and Germany: Prevalence and school factors // British Journal of Psychology. 2001. Vol. 92. P. 673–696.
Schulz K. M., Sisk C. L.Pubertal hormones, the adolescent brain, and the maturation of social behaviors: Lessons from the Syrian hamster // Molecular and Cellular Endocrinology. 2006. Vol. 254–255 P. 120–126.
SelfhoutM. H. W., DelsingM. J. M. K, terBogt T. F. M., Meeus W. H. J.Problem behavior: A two‑wave longitudinal study heavy metal and hip‑hop style preferences and externalizing // Youth amp; Society. 2008. Vol. 39. P. 435–452.
Sexing the Grove: Popular music and Gender/WhitelyS., ed. L. Routledge, 1997.
Shapka J. D., Keating D. P.Structure and change in self‑concept during adolescence // Canadian Journal of Behavioural Science. 2005. Vol. 37. P. 83–96.
Sharlip I.Circumcision and risk of HIV transmission in Africa // Journal of Sexual Medicine. 2008. Vol. 5. № 11. P. 2481–2485.
Sharpe L. L.Play does not enhance social cohesion in a cooperative mammal // Animal Behaviour. 2005. Vol. 70. P. 551–558.
Sharpe L. L.Play fighting does not affect subsequent fighting success in wild meerkats // Animal Behaviour. 2005. Vol. 69. P. 1023–1029.
Shea D. L., Lubinski D., Benbow C. P.Importance of assessing spatial ability in intellectually talented young adolescents: A 20‑year longitudinal study // Journal of Educational Psychology. 2001. Vol. 93. P. 604–614.
Silverman W. K., Nelles W. B.The influence of gender on children's ratings of fear in self and same‑aged peers // Journal of Genetic Psychology. 1987. Vol. 148. P. 17–21.
Simons‑Morton В., Lerner N., Singer J.The observed effects of teenage passengers on the risky driving behavior of teenage drivers // Accident Analysis amp; Prevention. 2005. Vol. 37. P. 973–982.
Single‑Sex Versus Coeducation Schooling: A Systematic Review – Final Report, 2005.
Smithers A., Robertson P.Single‑sex education seems to make no difference to students' achievements: a review of available research concludes. http://news.bbc.co.Uk/go/pr/fr/‑/l/hi/ education/5117500, stm.
Some Memories of Beatings at Eton College. http://www. archivist. f2s. com/cpa/written/Etonl. htm.
Sommers С. Н.The War Against Boys: How Misguided Feminism Is Harming Our Young Men. NY: Simon amp; Schuster, 2000.
Sourander A., Aromaa M., Pihlakoski L.et al. Early predictors of deliberate self‑harm among adolescents: A prospective follow‑up study from age 3 to age 15 // Soc Psychiatry Epidemiol. 2005. Vol.40. P. 912–921.
Sourander A., Jensen P., RonningJ. A.et al. What is the early adulthood outcome of boys who bully or are bullied in childhood? The Finnish «From a Boy to a Man» study // Pediatrics. 2007. Vol. 120. P. 397–404.
Sourander A., Helstela L., Haavisto A., Bergroth L.Suicidal thoughts and attempts among adolescents: A longitudinal 8‑year follow‑up study // J Affect Disord. 2001. Vol. 63. P. 59–66.
Spaaij R.Identity in football hooliganism. Men like us, boys like them: Violence, masculinity, and collective // Journal of Sport amp; Social Issues. 2008. Vol. 32. P. 369–392.
Species, a user's guide to young men, 2008 http://www. dis‑coveryspecies. com/.
Spelke E. S.Sex differences in intrinsic aptitude for mathematics and science: A critical review // American Psychologist. 2005. Vol. 60. P. 950–958.
Spiegel A.Q amp;A: Doctors on Puberty‑Delaying Treatments. 2008 // http://www.npr.org/templates/story/story.php? storyld=90234780.
Stanford J. N., McCabe M. P. Sociocultural influences on adolescent boys' body image and body change strategies // Body Image. 2005. Vol. 2. P. 105–113.
Stein R.Born to Be a Trader? Fingers Point to Yes: Study Cites Early Testosterone Exposure // Washington Post. January 13. 2009. P. A02.
Steinberg L.A social neuroscience perspective on adolescent risk‑taking // Developmental Review. 2008. Vol. 28. P. 78– 106.
Steinberg L., Monahan К. С Age differences in resistance to peer influence // Developmental Psychology. 2007. Vol. 43. P. 1531–1543.
Stone L.The Family, Sex and Marriage in England. NY: Harper, 1979.
Straus M., Sugarman D., Giles‑Sims J.Spanking by parents and subsequent antisocial behavior of children // Arch Pediatr AdolescMed. 1997. Vol. 151. P. 761–767.
Susman E. J., RogolA.Puberty and psychological development // Handbook of Adolescent Psychology. Second ed. / Ed. by R. M. Lerner, L. Steinberg. NY: Wiley, 2004. P. 15–44.
Symonds A.The Memoirs of John Addington Symonds: The Secret Homosexual Life of a Leading 19th Century men of Letters / Ed. and introduced by P. Grosscurth. NY: Random House, 1984.
Taga A., Markey C. N., Friedman H. S.A longitudinal investigation of associations between boys' pubertal timing and adult behavioral health and well‑being // Journal of Youth and Adolescence. 2006. Vol. 35. P. 380–390.
Tamres L. K., Janicki D., Helgeson V. S.Sex differences in coping behavior: A meta‑analytic review and an examination of relative coping // Personality and Social Psychology Review. 2002. Vol. 6. P. 2–30.
Teens and Social Media. Pew Internet amp; American Life Project 202‑419‑4500 http://www. pewinternet. org/
Terwilliger J. S., Titus J. C.Gender differences in attitudes and attitude changes among mathematically talented youth // Gifted Child Quarterly. 1995. Vol. 39. P. 29–35.
Thome B.Gender Play: Girls and Boys in School. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 1994.
Trends in HIV– and STD‑Related Risk Behaviors Among High School Students – United States, 1991–2007 // Morbidity and Mortality Weekly Report. August 1, 2008. Vol. 57. № 30.
Trzesniewski K. H., Donnellan M. В., Moffitt Т. Е.et al. Low self‑esteem during adolescence predicts poor health, criminal behavior, and limited economic prospects during adulthood // Developmental Psychology. 2006. Vol. 42. P. 381–390
Tsolidis G., Dobson I. R.Single‑sex schooling: Is it simply a 'class act'? // Gender and Education. 2006. Vol. 18. P. 213–228.
Tuvemo T, Jonsson В., Persson I.Intellectual and physical performance and morbidity in relation to height in a cohort of 18‑year‑old Swedish conscripts // Horm Res. 1999. Vol. 52. P. 186191.
Udry J. R.The National Longitudinal Study of Adolescent Health (Add Health), Waves I and II, 1994–1996; Wave III,
2001–2002 [Machine‑readable data file and documentation]. Chapel Hill, NC: Carolina Population Center, University of North Carolina at Chapel Hill, 2003.
Ulph F., Betts P., Mulligan J., Stratford КJ.Personality functioning: The influence of stature // Arch. Dis. Child. 2004. Vol. 89. P. 17–21.
Van Bokhoven I., van Goozen S. H., van Engeland H.et al. Salivary testosterone and aggression, delinquency, and social dominance in a population‑based longitudinal study of adolescent males //Horm Behav. 2006. Vol. 50. P. 118–125.
Van de Gaer E., Pustjens H., Van Damme J., De Munter A.Effects of single‑sex versus co‑educational classes and schools on gender differences in progress in language and mathematics achievement // British Journal of Sociology of Education. 2004. Vol. 25. P. 307–322.
Veenstra R., Lindenberg St., Bonne J. H.et al. The dyadic nature of bullying and victimization: Testing a dual‑perspective theory // Child Development. 2007. Vol. 78. P. 1843–1854.
Vermeersch H., Sjoenb G. Т., Kaufman J. M., Vincke J.The role of testosterone in aggressive and non‑aggressive risk‑taking in adolescent boys// Hormones and Behavior. 2008. Vol. 53. P. 463–471.
Vincent L.'Boys will be boys': Traditional Xhosa male circumcision, HIV and sexual socialization in contemporary South Africa // Culture, Health amp; Sexuality. 2008. Vol. 10. P. 431–446.
Voss L. D.Is short stature a problem? The psychological view // Eur J Endocrinol. 2006. Vol. 155. P. S39‑S45.
Wallien M. S. C., Cohen‑Kettenies P. T.Psychosexual outcome of gender dysphoric children // J. Am. Acad. Child and Adolesc. Psychiatry. 2008. Vol. 47. P. 1413–1423.
Wannamaker A.Men in cloaks and high‑heeled boots, men wielding pink umbrellas: Witchy masculinities in the Harry Potter novels // The Looking Glass: New Perspectives on Children's Literature. 2006. Vol. 10. January.
Waugh A.The Loom of Youth. L.: The Richard's press, 1955.
Weber E. U., BlaisA., BetzE. N.A domain specific risk‑attitude scale: Measuring risk perceptions and risk behaviors // Journal of Behavioral Decision Making. 2002. Vol. 15. P. 263–290.
Wetherill R. R., Fromme K.Alcohol use, sexual activity, and perceived risk in high school athletes and non‑athletes // Journal of Adolescent Health. 2007. Vol. 41. P. 294–301.
Whiting В. В., Edwards С. Р.Children of Different Worlds: The Formation of Social Behavior. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1988.
Whiting B. B, Whiting J. W. M.Children of Six Cultures: A Psycho‑Cultural Analysis. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1975.
Whitley В. Е.Gender differences in computer‑related attitudes and behavior: A meta‑analysis // Computers in Human Behavior. 1997. Vol. 13. P. 1–22.
WHO. What about boys? A literature review on the health and development of adolescent boys. Geneva: WHO, 2000.
Wilier R.Overdoing Gender: Paper presented at the annual meeting of the American Sociological Association. Marriott Hotel, Loews Philadelphia Hotel, Philadelphia, PA. Aug 12, 2005.
Willis P.Learning to Labour: How Working Class Kids Get Working Class Jobs / L.: Saxon House, 1977.
Wilson P.Perceptual distortion of height as a function of ascribed academic status // J. Soc. Psychol. 1968. Vol. 74. P. 97–102.
Younger M. Warrington M., Gray J.et al. Raising Boys' Achievement. University of Cambridge Faculty of Education, 2005.
Yurgelun‑Todd D.Emotional and cognitive changes during adolescence // Current Opinion in Neurobiology. 2007. Vol. 17. P. 251–257.
Youth Sexuality: Repeat survey of 14 to 17‑years‑olds and their parents. Commissioned by Bundeszentrale fuer gesundheitliche Aufklaerung. Bielefeld, 2006.
Zazzo В.Le sentiment de maturite chez l'adulte // Enfance. 1969. № 1–2. P. 1–44.
Zerle C.Die eigene Rolle finden: Wie junge Maenner sich Vatersein vorstellen // Deutsches Jugend Institut Bulletin. 2008. № 3–4. S. 10–12.
ZieglerA., FinsterwaldM., Grassinger R.Predictors of learned helplessness among average and mildly gifted girls and boys attending initial high school physics instruction in Germany // Gifted Child Quarterly. 2005. Vol. 49. P. 7–18.
Zimmer‑Gembeck M. J., Helfand M.Ten years of longitudinal research on U. S. adolescent sexual behavior: Developmental correlates of sexual intercourse, and the importance of age, gender and ethnic background // Developmental Review. 2008. Vol. 28. P. 153–224.
Zucker K. J.On the «natural history» of gender identity disorder in children // Am. Acad. Child Adolesc. Psychiatry. 2008. Vol. 47. P. 1361–1363.
Zuckerman M.Sensation Seeking and Risky Behavior. Washington: American Psychological Assoc, 2007.

Комментарии

1

О происхождении и смысле этих понятий я подробно писал в других местах (см., например, Кон, 2009). Чтобы не утомлять читателя терминологическими нюансами, приведу определения нескольких базовых терминов из учебника социологии Энтони Гидденса (Гидденс, 1999). Эти определения не являются единственно возможными, но с ними можно работать.
Гендер– социальные ожидания относительно поведения, которое считается правильным для представителей определенного пола. Гендер касается не физических свойств, по которым мужчины отличаются от женщин, а социально сформированных черт маскулинности и фемининности.
Гендерные роли– социальные роли, предписываемые каждому полу и называемые маскулиннымиили фемининными. Гендерные отношения– взаимодействие мужчин и женщин, структурированное на макросоциальном уровне.
Гендерный порядок– принятая в обществе структура властных отношений между мужчинами и женщинами.
Гендерный режим– конфигурация гендерных отношений в рамках конкретной среды, будь то школа, семья или община. Гендерная социализация– процессы, в ходе которых индивиды приобретают гендерные свойства и характеристики. Гегемонная маскулинность – господствующая форма маскулинности в рамках гендерной иерархии.

2

Поскольку эта история общеизвестна, все документы я привожу по этой авторитетной старой книге.

3

Пальцевый индекс – соотношение длины второго и четвертого пальца – 2D:4D – служит индикатором уровня пренатального тестостерона, определяющего степень маскулинизация плода в утробе матери: чем больше в материнском организме было тестостерона, тем ниже пальцевый индекс, и с ним коррелируют некоторые психологические различия.

4

О мужской и подростковой сексуальности я писал во многих статьях и книгах (Кон, 2001, 2004, 2008, 2009), данные из которых частично использованы в этой главе. Поэтому для экономии места я делаю ссылки лишь на новейшую литературу.

5

Единственное известное мне исключение – международное обследование студентов 2003 г. С мнением «Я вполне доволен своим телом» согласились 60,5 % опрошенных российских 18‑24‑летних мужчин и 69,9 % их ровесниц. Между прочим, удовлетворенность российских юношей своим телом оказалась самой низкой во всей международной выборке, за исключением японцев, среди которых с этим суждением согласились лишь 24,2 %.

6

Поскольку эти сюжеты подробно обсуждаются в моей книге «Дружба» (Кон, 2005), я не буду давать подробных ссыпок на источники, за исключением новейших.

7

Важное уточнение о понятии «одноклассники». В российской школе состав класса является постоянным, одноклассники овладевают всеми предметами совместно, в одном и том же помещении, причем это может продолжаться в течение всех лет школьной учебы. В американской школе дети имеют больше свободы выбора учебных предметов, поэтому на разных уроках они могут сидеть с разными соучениками. Кроме того, переход с одной ступени обучения на другую означает также смену школы, оставаться в одном и том же, хотя и обновленном классе на протяжении всего периода школьного обучения там невозможно.

8

Определение политического экстремизма, принятое в российском законодательстве, слишком откровенно ориентировано на обслуживание власти, чтобы его можно было принимать всерьез. Я употребляю это слово в обычном, житейском, смысле как нетерпимость и агрессивное тяготение к крайностям.